Текст книги "Балтийская Регата (СИ)"

Автор книги: Александр Антюфеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Тайные ордена и орден СС после войны ушли на запасные базы, расположенные в Латинской Америке, Антарктиде, Индийском океане, на Ближнем и Среднем Востоке, в Средиземноморье. Последователи Третьего рейха и Черного ордена СС сейчас решают другие задачи. Их занимают всецело управление глобальными финансовыми потоками, создание новых медицинских программ, омоложение человека, продление его жизни. Орден сегодня не ставит перед собой военных задач и особенно задач войны с арийцами, живущими на территории России.

Но вернемся к группе Банщика. Она должна была пересечь всю территорию Восточной Пруссии и нести дежурство у старинного замка Бальга, рядом с Кёнигсбергом на берегу Вислинского залива, напротив базы Кригсмарине в Пиллау. Именно там воспитывалась часть детей новой Европы, рожденных от русских матерей. Группу несколько раз засекали, но они, иногда с потерями, уходили от преследователей. Наконец на их поиски и обнаружение был послан легкий вертолёт Fl.282 «Kolibri». Это была одна из самых секретных разработок Третьего рейха с 1940 года. Их было построено 24 штуки. Вертолёт висел над квадратом, где засекли группу, постоянно.

Ни о какой встрече с русскими матерями уже не шло и речи, тем более матери вполне спокойно, весело и комфортабельно жили под охраной СС и даже при встрече ни пошли бы на контакт с разведчиками «СМЕРШ». В замке Бальга был не публичный дом, а инкубатор элитных детей. Настоящие арийские воины в не принуждённой семейной обстановке там оставляли своё настоящее чистокровное арийское потомство.

Группе удалось сделать несколько снимков этих матерей и их детей, когда их стали эвакуировать в Германию. Гауляйтером Эрихом Кохом эвакуация из Восточной Пруссии была запрещена, затем её разрешили, но все ценности все эвакуируемые должны были оставить в Восточной Пруссии. Нет, их не изымали, каждый сам должен был их закопать или запрятать в известном только ему месте. Именно поэтому так нередко в Калиниградской области находят клады. У эвакуируемых должно было быть не более десяти килограмм одежды и еды, ничего больше забирать не разрешалось. Группе лейтенанта очень повезло, что они вышли к Бальге именно во время эвакуации матерей и детей.

После фотосьемки и снятия подробных планов местности, выходили к своим окружным путем, через Польшу, где местное население тоже не очень-то предлагало помощь в продовольствии, а партизаны Армии Крайовой вообще воевали с русскими. Про еврейские партизанские отряды отдельная песня. Они воевали со всеми. Они били и поляков, и немцев, и русских одинаково. Их цель была просто выжить путем банального вооруженного грабежа всех и всегда. Только не называйте меня юдофобом, просто так было, и я тут ни при делах. А партизаны Армии Людовой действовали далеко от мест, по которым группа выходила к своим. Продовольствие давно закончилось, в лесу было холодно, сыро и кое-где лежал снег. Но группа имела ценные сведения, которые невозможно было передать по рации, её хватало только на получение инструкций. Радиомолчание заранее обговаривалось при заброске. Кроме фотографий матерей и детей удалось засечь постройку в лесу двух баз «Вервольфа». Были сняты кроки различных линий заграждений и долговременных оборонительных точек. К своим выходили две недели и вышло их из десятка только трое. За этот подвиг лейтенант получил орден «Красного Знамени», хотя представляли его на «Героя».

Вернувшийся из трудного и опасного рейда Волочков доложил своему непосредственному начальнику капитану второго ранга Пироговскому о результатах рейда. Клепиков остался в Кронштадте. Вячеслав был просто вымотан постоянной опасностью, голодом и холодом рейда и попросил дать остаткам группы просто отлежатся и помыться в бане.

Одним, вернее одной из выживших была радистка Зоя. Группа базировалась в расположении фронтовой разведки Третьего Белорусского фронта. В недавно отбитом у немцев самом первом поместье на территории Восточной Пруссии. Недалеко был и походно-полевой банно-прачечный батальон.

Оставив свои нехитрые пожитки в палатке, группа в полном составе пошла, куда и стремилась, а именно в баню. Баня тоже располагалась в палатке, только там была горячая вода, прожарка для обмундирования и даже небольшая передвижная парилка. Но всё было походным, а значит не делилось по гендерному признаку. Война не женское дело, да и не мужское тоже, Банщик это уже хорошо знал. Баня была пуста и, пропустив Зою, вперёд лейтенант и старшина уселись на лавочке у палатки в почётном карауле. Говорили ни о чём, отдыхая и душой, и телом в безопасной обстановке. О погибших друзьях даже не вспоминали, слишком это было тяжело и горько. Война, эта сука, кончалась в страшных судорогах и велась слишком кроваво и беспощадно в этот последний для неё год и вспоминать её на отдыхе совершенно не хотелось.

Через полчаса на дороге показалась открытая машина. Она подъехала к самой палатке и оттуда вылез майор интендантской службы, Он, видимо, решил тоже помыться. Увидев двух оборванцев, стоящих по стойке смирно, он небрежно отдал честь и пошел сразу к палатке в баню.

– Товарищь майор, туда нельзя! – сказал лейтенант.

– Как это нельзя? Мне можно. – ответил тот.

– Трищь майор, вам же хуже будет. Моё дело предупредить, а только я бы прислушался к внутреннему голосу и не искал приключений на свою голову.

– Боец! – у Банщика не было знаков различия, он был прямо с задания и только после бани рассчитывал переодеться.

– Как разговариваем со старшим по званию? Ты что себе позволяешь?

– Ох! Да ничего я себе не позволяю необычного, просто предупреждаю о неизбежных последствиях опрометчивых поступков некоторых полководцев.

– Ладно боец, я с тобой позже разберусь. – и майор вошел в предбанник.

Там он спокойно разделся и прошел в помывочную. На этом спокойная и размеренная жизнь полководца закончилась. Начался ад. Причем он сам просто не понимал, что происходит, под завывание сирены в него, как в Мойдодыре, летели тазики, помывочные мочалки, лился кипяток и ощущались вполне профессиональные удары тупых и тяжелых предметов. Особенно сильный удар пришелся по голове избиваемого. Он выбил из неё остатки разума и обратил его в паническое бегство. Так толком ничего и не поняв, он от ужаса и боли, как был, в чём мать на свет произвела тридцать лет тому назад, выскочил наружу. Наружи все было спокойно, пикирующих бомбардировщиков врага не замечалось, а на лавочке мирно сидели два оборванца, один шофер и мирно смолили самокрутки.

– Что это было? – спросил голый, ошпаренный, обалдевший от побоев человек.

– Просто последствия необдуманных агрессивных поступков. – ответил за всех Банщик, совершенно голому, на тот момент, человеку.

Тут до обезумевшего мозга интенданта дошла картина происходящего, которая уже начала собирать постепенно своих бесплатных, но благодарных зрителей. Он метнулся назад в палатку, но на пороге остановился в нерешительности.

– Ладно, будешь должен. – сказал лейтенант и протянул побитому неандертальцу чистые кальсоны.

Через пару минут ужасы военного бытия сменились пасторалью всеобщего мира. На пороге окончания войны, на лавочке сидели четверо уставших русских мужика, каждый на своём месте, добивающих фашистскую уродину и мирно разговаривали ни о чём, слушали пение птиц и наслаждались первым летним солнышком последнего года окаянного времени всеобщей войны.

Наконец Зойка вышла из бани, стриженная под мальчишку, она словно солнышко словно светилась изнутри весенним чистым светом. Даже её остриженные прекрасные русые волосы были как светящийся нимб над головой, словно лучики света отбрасывали зайчики на свежую листву окружающих деревьев. У майора Попова просто челюсть отвисла от такой живой иконы. Он оглох и даже ослеп на миг, он видел только богиню, вышедшую на прогулку по бескрайним облакам грез. Волочков прояснил обстановку в своем репертуаре.

– Что полководец, не ожидал? Двойку в четверти тебе поставлю по природоведенью, если слюни не подберёшь, в баню пора.

Попов очнулся от наваждения и стесняясь своей наготы быстро юркнул в банную палатку за остальными хорошистами.

Баня, да ещё с парилкой! Что ещё нужно для счастья мужика? Не хватало пива и воблы, между заходами в горячий пар. Сколько счастье ни длится, а всё едино заканчивается. Исхлестав себя, и друг друга юные боги Мировой Войны наконец вышли в свет, где на лавочке сидела простая Валькирия и медленно забирала душу Витьки Попова в Вальхаллу к Одину. Почему он подумал так и не иначе никто бы не мог объяснить.

После бани и парной мужик словно дитя, я же вам это уже говорил, а дети любят веселье и игрушки. В машине нашлась гитара, немецкое пиво в керамических бутылках и даже трофейный французский коньяк. Закуска тоже была в военном ассортименте. Отмытая банда детей отъехала совсем недалеко на берег озера и расположилась на травке, застелив её плащ палаткой. Витька взял в руки гитару и стал напевать что-то из репертуара Утёсова. Остальные слушали и насыщались едой и напитками. Недалеко похрюкивала война, иногда рядом проходили бойцы, но парням на всё было наплевать и растереть, они были дома.

Так и встретил Попов свою единственную и неповторимую жену Зоеньку. Правда расписались они уже в голодном сорок шестом, зато свадьбу играли в квартире Банщика и даже две свадьбы, только не все до них дожили. Не дожили Банщик и шофёр Попова.

Шофера убили очередью из автомата в Восточной Пруссии на следующий день после победы. Он ехал один в штаб и напоролся на остатки зондеркоманды Дерливангера, состоящей из прибалтийских отморозков. Очередь прошла грамотно и умер он почти мгновенно. Два ублюдка, литовец и латыш оттащили его тело немного с дороги и чуть присыпали песчаной землей. Его никто никогда не нашел, а под Рязань полетела запоздалая похоронка-надежда «пропал без вести». Ублюдков окружили и всех положили на следующий день, прочёсывая лесок, только это, господа товарищи, был совершенно не равноценный обмен, совершенно.

На следующий день остаткам группы Банщика дали десять суток отпуска. Такое на той войне русским солдатам только снилось и то не часто, но иногда бывало. Все были Ленинградцами и у всех в Питере никого не осталось. Только у Волочкова был свой угол, куда и направилась троица отдыхать. Это сейчас, сел на самолет, и ты через полтора часа в Питере, а тогда дорога туда и обратно заняла как раз половину их отпуска.

Галка Городничая уже работала диспетчером в трамвайном управлении сутки через сутки. Город оживал, продукты были по карточкам, как и везде, но в этой саге «И ВЕЗДЕ» ключевые слова. Отряд бойцов ввалился в квартиру рано утром и разбудил её слишком рано. От поднятого бедлама она отошла не сразу. Конечно накрыли на стол. По военным временам просто обильный. Нашлась и выпивка, и закуска, да только Сережка Михеев сидел несколько тихий и уставший. И досиделся.

Именно у него с Галиной и была вторая свадьба в Славкиной квартире в сорок шестом году. Так потом и жили две семьи в одном подъезде Михеевы в квартире Банщика, а Поповы в квартире над ними, когда-то отведённой беженке Галине.

Тридцатого августа сорок четвёртого группа Банщика высаживалась в районе поселка Пальмникен (Янтарный) с малой подводной лодки. Все были одеты в форму полевой жандармерии вермахта. В этот раз Зоя осталась на базе, а вместо неё был придан одетым в офицерскую форму переводчик Андрей Сторожев. Детинушка был двухметровый, ну вы уже с ним знакомы. Его отличал серебристый шеврон на рукаве в отличие от оранжевых у Банщика и Михеева. Высадка была проведена быстро и без происшествий. Уже на берегу они увидели громадное зарево и отзвуки канонады в стороне города, куда направлялись. Его было трудно не заметить, оно было видно за 250 миль от Кёнигсберга.

Он горел уже второй раз от налета англо-американской авиации. В первый раз налет был 26–27 августа, но бомбардировка была не очень точной, огонь тогда слизнул небольшой участок застройки к юго-западу от Замковой горы, портовые постройки и судостроительные верфи, но не задел ни одного военно-оборонительного объекта, а в эту ночь бомбы упали на самый центр города и его юго-восточную жилую застройку, не задев укреплений крепости. В обеих случаях впервые в мире применялись напалмовые смеси на основе фосфора по жилым кварталам ковровой бомбардировкой. Никто из находившихся в бомбоубежищах не выживал в его адском пламени. Горело всё, культурное наследие города, замок, главный собор, музеи, биржа. Выжившие, по чистой случайности, люди бросались в реку Прегель, но даже там многие из них задыхались. Над городом поднималось огненное торнадо. Господин Черчилль в Англии особенно радовался результатам второй бомбардировки. 75 % города после неё перестало существовать и представляло и себя сплошные развалины. Этот обширный район развалин Калининградцы видели до начала восьмидесятых годов прошлого века, а некоторые остатки можно найти и сегодня.

В такой суматохе группа Банщика вполне спокойно пересекла почти всю Восточную Пруссию, собрав сведенья об укреплениях, о базе Кригсмарин в Пиллау, о ходе эвакуации морем, о секретных базах «Вервольфа», собрала целую коллекцию личных документов солдат и офицеров. Уходили тоже морем на той-же подлодке, только в районе Раушена (Светлогорск).

В третий и последний раз Банщик посетил Кёнигсберг с шестого по девятое апреля сорок пятого года. Нужна ли она была эта самая операция взятия укрепленной веками крепости, не лучше ли её было просто обложить осадой, как с Ленинградом поступили немцы? Тогда бы десятки тысяч похоронок не отправились бы в Россию. Зачем было трогать и так подыхающего зверя, платя непомерную плату русскими жизнями? Наверняка можно было и обождать.

Банщик наступал в составе штурмовой группы с юго-западной стороны к замковой горе. Оставшиеся 25 % жилого фонда города домолачивала русская артиллерия и авиация. После взятия фортов, не смотря на сильнейшие обстрелы прямой наводкой на фортах видимых повреждений не оставалось, каждый форт, каждый метр земли оплачивался большой кровью русского солдата.

Вот перед штурмовой группой Банщика громада сгоревшего Дрезден банка. Вон уже виден замок, а из бойниц развалин ведёт стрельбу пулемёт и ему вторят автоматы.

Ну совсем не хотелось уложить здесь ребят, на этой дороге, в пыли. Вон уже конец войне видится. Слава послал за подкреплением броней. Минут через десять вышла тридцатьчетверка, вся в белом, видимо ларек с мукой ограбила. Шарахнула по развалинам три раза – там всё стихло. И тут малец лет двенадцати откуда-то вылез с фаустпатроном. Почти в упор шарахнул – всех в пепел. Схватили мальца, он чё-то кричит, верещит. Мордой о стену, верещать перестал и под танк его горящий.

Остервенели ребята до последней степени и этих ублюдков совершенно не жалко. Видел их распятых баб на воротах, и когда их идиотки в атаку шли, и детей убитых. Вонь доставала. Война вообще пахнет отвратительно. Но их он видел здесь, а сердцем видел заснеженный Ленинград, сгоревшие русские домишки, кучи костей на пепелищах церкви. Особенно прибалты старались выслужиться. Немцы тоже, но прибалты… Не приятно, конечно, видеть, хоть и враги они. Кровища, вонь из живота, дети без голов. Просто старался уйти поскорее. Не останавливал солдат, не хотел и все тут. Армия уже другая была. Многие с оккупированных территорий, видели много, а теперь вот дошли. Политруки верещали, не без этого.

Но что было здорово заметно, это нереальные разрушения города. Перед войной Кёнигсберг был размером почти с Москву. Стволов артиллерии против него и самолетов столько-же. А Ленинград, хоть и получил разрушения, но не критические, а тут хуже не бывает картина. Всё в щебень, щебень оплавленный и закопчённый. Англичане постарались? Всего два налета? Не верю, хотя и сам зарево видел. Я их не жалею, по делам и ответ, даже ответ ласковый слишком, по-моему. Просто нет правды жизни в картине баталиста Репина. Что-то не вяжется. Неужели у Англичан оружие сильнее? Сколько их танков видел, а против нашей Тридцатьчетверки или КВ как бобики против носорога.

Опять этот сволочной пулемёт, неймется ему, и место не меняет. МГ как косилка или пила. Очередь быстрая – перепилить может. Одно плохо – ствол менять надо. Все, вроде, отстрелялся. Или патроны закончились, или стволу крышка, или сам свалил нах зюйд. Дома тут один с другим подвалами соединены, крепость. Они там как крысы – туда-сюда бегают. Видишь подвал – гранату туда, а лучше связку, чтоб запечатать. Нихт капитулирен? Получай!

Пошли, ребята, пора. А вот и пулеметчик. Живой, гад. Кричит что-то, слюнями с кровью брызжет. Не в себе, похоже. Металлическими цилиндрами зелеными, покрашенными кидается. Хорошо разглядел, что не гранаты. Как не пристрелили-то ещё? Эсэсовец, мать его прусскую. Да он прикован, как собака цепью. Обалдеть. Если вы думаете, что их кто-то приковывал, то ошибаетесь, не Азия это. Они сами себя приковывали. Фанатиков везде хватает. Ну возится с тобой не досуг. Взял железяку эту и по морде его. Затих, родимый. Пару раз добавил мрази, чтоб навсегда. Самого кровь обрызгала, да, дошёл до ручки, однако.

Посмотрел на руки и железку. Что-то больно тяжела она и под царапинами жёлтая. Поскоблил по стене. Да это-же золото. Недаром что это банк. Да и мешки, что окна закрывают не с песком, а с фасолью. Опера называется люди гибнут за металл. Ребят собрал, сказал, чтоб все бруски зелёные, что найдут, сюда снесли. Заодно и остынут, отдохнут немного. Посыльного с запиской отправил в штаб. Выходит, что они строго выполняли директиву Коха, ценностей не вывозили, на месте прятали, даже в банках.

– Ну что, славяне? Отдохнули? Нам туда, к замку, вон шпиль торчит.

Последним сдался форт «Дер Дона». На берегу озера Верхнего. Уже после всех, не девятого, как все, а десятого. Там головорезы собрались. Половина прибалтов или датчан – не поймешь. Всех расстреляли.

Сначала заводы, вернее их руины, осмотрели, затем порт. Заводам, конечно, хана. На верфях ещё корпуса трех подлодок стоят недостроенных, но, похоже, уже не достроят. Завод большой, как город и весь в руинах. Порт ещё больше. Порт сохранился. Элеватор почти целый – толстые стены уберегли. Почистить у причалов и будет работать.

Потом переехали в Пиллау. База, конечно, не чета Кронштадту, но тоже форт на входе имеет. У причалов мелочь осталась, да и та побита здорово. Сам Кох на вертолёте ушел. Наверняка на том, что Славку по лесам гонял. Он же для флота строился.

Тут, собирая на пляже янтарики, и встретил Победу. Все мечтали и Славка тоже, а пришла и не узнал он её. Стреляют все вверх, орут что ни попадя. А ему грустно стало, буксирчик свой вспомнил и, конечно, серый причал, серое пальто и серое небо Балтики, маму с папой, братишек. Холод да голод уже за норму стали. Вот и в бане давно не мылся. Домой то как хочу! Туда, в квартирку, что напротив дверей квартиры Иды Яковлевны. Туда, куда никогда уже не попаду. Клепикова, своего крестного вспомнил, загрустил совершенно зелёной тоской. Как там Петр Лещенко поет?

«Я тоскую по Родине,

По родной стороне своей.

Я в далеком походе теперь,

Не на Русской земле».

То, что земля не русская, чувствуется. Донимает «Вервольф». И окаянное время войны пока не закончилось. Людвигсорт (Ладушкин) брали дважды из-за мальчишек. Постреливали они слишком метко. Вывели все войска и взяли его снова, со стрельбой и прочими прелестями войны. Через несколько дней провели облаву в Кёнигсберге, захватили с дюжину мальчишек возрастом от двенадцати до шестнадцати лет. На главной площади расстреляли всех и выложили рядком. Поставили часовых, чтоб не хоронили, на неделю. Утихли оборотни.

А затем капитана второго ранга Пироговского перевели в Штральзунд и он с собой забрал всех «своих», прежде всего, группу Банщика в полном составе, включая переводчика Сторожева. Их ждала Германия.

Крайнее задание

Германия летом не самое плохое место на земле, правда немного жарковато. Когда в порту Штральзунда выгрузился взвод банщика, все были не просто в мыле, а ещё и припорошены изрядно пылью. Тело чесалось под гимнастерками, тяжёлые вещмешки клонили к земле, на дворе было под тридцать. Пока шла неразбериха с размещением взвода, пока машины уезжали и приезжало начальство, Слава скомандовал всем построение. Посмотрел на молчаливое и уставшее воинство, понял, что бани здесь не будет и скомандовал всем купаться в водах порта. Ну дураков купаться в кальсонах не было, а если и были, то только не здесь. Взвод во главе с командиром голышом попрыгал с причалов в прохладную воду. В результате этого встреча командующего базой и взвода «СМЕРШ» произошла в неуставной форме одежды, а именно взвод был наг, а командующий, застёгнутый в кителе на все пуговицы, изнывающий от тридцатиградусной жары, был зол. Ну так и понеслось одно за другим.

Банщику и его взводу досталась квартира в нормальном доме на первом этаже. Дом не тронула война, а на первом этаже была квартира из четырёх комнат, которой вполне хватило на весь взвод. Портовая проходная была в двадцати метрах, а за ней сразу столовая. Но бани не было, а в ванной с душем мог мыться только один человек и это было не очень радушно со стороны немцев, не поставить там десяток рукомойников для русских солдат.

Утро следующего дня после вселения жильцов на первый этаж красило нежным светом стены собора и остатков домов Штральзунда. Банщик думал, что двухэтажный дом был совершенно пуст и сняв китель, в одних кальсонах с принадлежностями для бритья и полотенцем поднялся на второй этаж, открыл дверь квартиры и застыл, как был перед двумя немками. Одна была слишком стара для любовных утех, а другая… Другая была точной копией Милочки Кайдаш, только волосы были у этой совсем беленькие, а глазки голубыми и было этой на вид не больше двадцати. Обе женщины застыли в ужасе, приготовившись к самому худшему развитию ситуации.

– Гутен таг. – сказал вежливый Банщик.

– Гутен морген. – ответили обе немки дрожащими голосами, так как были не менее вежливыми особами.

Слава ринулся вниз по лестнице первый. Реакция на изменяющуюся обстановку была у него отточена долгими месяцами войны. Пришлось немного подождать с помывкой и бритьем. Переводчик Сторожев, а по совместительству заместитель командира взвода Банщика, всё понял.

– Кто-ж на территорию противника без разведки суётся? – сказал он, посмеиваясь, отчего его лицо стало ещё привлекательней.

Второй раз банщик увидел её, когда его распекал за помывку взвода голышом в портовых водах уже Пироговский. Банщик стоял при всём параде по стойке смирно, когда услышал смешок и увидел её, проходящей за спиной командира. В ответ он улыбнулся ей, как не улыбался уже давно. Улыбка не к месту порождает в начальнике гнев, который и обрушился на голову лейтенанта моментально и неотвратимо, как лавина с гор. Так и летело лето сорок пятого в оккупированной Германии.

Вскоре Слава и Анна Шнайдер познакомились. Банщик долго отходил от боёв и опасностей войны. Постепенно он стал смотреть на окружающих немцев вполне спокойно. Они как-то выживали, что-то возили в повозках, что-то носили, где-то питались. Вели себя совсем, как люди. Только все они были, в основном, хмурые и озабоченные тяжестью жизни. Молодой лейтенант даже стал их жалеть, как жалеют побитую собаку или раненого волчонка русские люди. Стреляли «Вервольфы» уже совсем не часто, да и не метко. Расстреливать больше не приходилось. Поймали как-то пацана, отстегали ремнем и отвели домой. Вот и вся экзекуция. Обустраивали свой быт не только немцы, но и бойцы Славкиного взвода. Откуда-то приволокли патефон и вечерами слушали музыку. На звуки вальса и спустилась Анна вниз.

Постепенно молодые люди сошлись. Слава помогал продуктами Анне и её бабушке. Из всей семьи только они и выжили. Отец Анны погиб во Франции ещё в сороковом, мама погибла в Дрездене, где они жили, в результате налета. Сама Анна осталась жива потому, что ухаживала в это время за бабушкой, которая уже не вставала сама из кресла, жила в Штральзунде и требовала постоянного ухода. Было Анне уже целых двадцать пять лет. Почти ровесница Милочке.

Война ушла в прошлое и мир постепенно менялся. Даже небо Балтики становилось голубым все чаще и чаще. Конечно роман Анны и Банщика не остался незамеченным. Когда слухи дошли до Пироговского лейтенант получил очередной нагоняй. В армии всегда так, весёлое горе – солдатская жизнь. Но где не пожил солдат, там и расплодился. Жизнь есть жизнь. Приятнее лежать с любимой, а не в казарме. Солдаты любили Славку, тот зря их под пули не гнал, а если что и приходилось делать, то был с ними вместе, а где он был, там была удача. Человек на войне всегда немного суеверен. Он удачу за версту чует. Поэтому все стремились быть поближе к Славе. Так и дожили всей дружной семьей до конца августа. Пошли дожди, даже не дожди, а неприятные туманы.

Когда появился капитан Уве Фишер и из штаба вернулся Андрей Сторожев, шестым чувством, Банщик понял, что приходит конец мирной жизни. Анна ещё что-то лепетала ему шёпотом на ухо, а он уже знал, что всё кончается. То, что он не сможет на ней женится и увести её в Ленинград он понимал. Обманывать её он не мог. Поэтому они всё уже давно решили. Правда вот ребёнок, который появится скоро и будет жить без отца, чем он провинился? Она ему спокойно сказала, что беременна и что она будет сама воспитывать ребёнка, чтоб он не волновался за неё. Уже мир, войны нет. Пока он здесь, будем вместе, а до завтра ещё дожить надо. А он наоборот волновался всё больше и больше. Поговорил с Пироговским и только ещё больше разволновался. Ну почему всё делают так бесчеловечно? Ведь на Родине и так столько людей погибло. Неужели его Анна и их ребенок будут лишними? Думать одно, мечтать одно, а бесчеловечная правда времени совсем другоё. Но он уже видел, что всё, и этому счастью его приходит конец.

Когда его вызвал Пироговский он уже собрал свой вещмешок и даже почти попрощался с Анной, договорившись, что будет ей писать сразу, как только приедет на новое место службы, а там может им и разрешат быть вместе. Оставлять службу он пока не собирался, ведь водить буксир и воевать на войне, это всё, что он умел хорошо делать.

В кабинете Пироговского он узнал о Фишере и получил задание с капитаном буксира «Тор», переводчиком и двумя матросами, взять дежурную машину и следовать сначала на дом к Уве и его жене. Забрать там ящики, вместе с ними следовать в порт Росток. Там погрузится на борт буксира и привести последний в Кронштадт. Задание секретное. О выполнении задания доложить из Кронштадта. На лицо было начало транс Балтийского перехода.

– Пойду сам, деда оставлю бабке. – решил Банщик.

Слава подобрал себе двоих ребят, один был когда-то механиком на речной самоходной барже, а второй был матросом – рулевым и попрощался с Анной, сказав, что, наверное, он ещё сюда вернется после задания. Взял свой мешок, захватил Сторожева и ребят, все вместе направился на машине к интендантам. Любое задание, любой поход начинаются с интендантов. Там получили паек на две недели, у картографов выпросили три генеральных навигационных карты Балтики, её южную, среднюю части и карту финского залива. На подбор всей коллекции и всякие предварительные прокладки времени не было. Выпросили флаг ВМФ СССР, получили большой по размеру флаг Краснознаменного Балтфлота, что было гораздо лучше.

– Дойду и так. – очень самонадеянно подумал Банщик.

Заехали за Уве Фишером и уже в составе всех членов секретной миссии направились к нему домой. Быстро погрузили секретный груз на машину и поехали, на ночь глядя, в Росток. Решение было очень рискованным. На дорогах было не спокойно. Кого только не было на дорогах Германии в августе сорок пятого. Правда и патрули «СМЕРШ» тоже имелись, но их было не много.

Ехали почти без остановок. Дорога одна, заблудится сложно, фольварков на ней почти нет и селений тоже. Остановку сделали только в Рибниц-Дамгартене, чтобы немного перекусить. К шести утра уже подъезжали к городу Росток. Буксир стоял в Варнемюнде, этот порт ближе к побережью. Стоял он неприметный и забытый у заброшенного причала вместе с баржами, там, где и оставил его капитан Фишер.

И сам буксир, и баржи были эрзац постройки, из железобетона. Германии не хватало металла и поэтому во время войны строили такие буксиры и баржи. Вы и сейчас можете увидеть остатки подобного буксира в порту Висмар на островке Валфиш. Он приткнулся там к берегу на вечную стоянку. Там он и сотни лет стоять будет, ведь бетон не ржавеет. Двигатель у «Тора» был с трофейного французского или бельгийского танка, слабосильный и бензиновый. На борту никого не было. Закрытия трюмов на баржах были самые примитивные. Простые доски, а поверх досок натягивался прорезиненный брезент и крепился к комингсам тоже досками и деревянными клиньями. Брезент был здорово порван временем и осколками от бомб и снарядов. Буксирные троса были из пеньковых канатов и тоже уже довольно старые, как и сам Уве. Проблема была с дистанционной отдачей буксирного каната. Обычно это было легко сделать, потянув за трос, ведущий в рубку, но шальной осколок бомбы погнул щёки самого гака – буксирного крючка, поэтому кольцо буксирного троса скинуть с него было невозможно без снятия и ремонта самого гака.

Ящики с продуктами и секретным грузом погрузили, что на камбуз, а что и в рубку буксира. Сам Банщик обвязал железные ящики двумя спасательными жилетами на случай кораблекрушения. Вода уже была на борту, бензина под пробку. Моторист запустил двигатель, погонял его на холостых оборотах. Проверили машинный телеграф. Всё работало. Даже личные вещи капитана сохранились нетронутыми в его небольшой каюте.

Вещи отдали старику, посмотрели карты на переход. И уже были готовы перекусить, как к борту буксира с двумя солдатами подбежал какой-то интендант и стал «качать права». Кто вы такие, покиньте борт судна, а то будем стрелять. Ну или что-то в таком роде. Прочитав грозную аббревиатуру «СМЕРШ» на удостоверении Славы, он поутих, но не отходил от борта и всё бубнил что-то о каком-то генерал-майоре Борщевском. Пришлось идиоту выкатить аргумент в четыре ствола от ППШ. Лейтенант интендант со своими подручными нехотя пошёл к домам портовых служб, а команда буксира заторопилась с отходом от причала. Ведь мог появится на горизонте и этот самый Борщевский.

Перекус отставили. Дали Уве и Сторожеву с водителем машины продуктов на обратную дорогу, попрощались. Остающиеся сбросили швартовы с причалов и буксир малым ходом постепенно отошёл от стенки. Рейс начался.