Текст книги "Балтийская Регата (СИ)"

Автор книги: Александр Антюфеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Зимами на Васильевском довольно холодно. Прямые и широкие проспекты и регулярная планировка улиц не для севера, гуляет здесь ветер хозяином, Осенью и зимой сыро, ветрено и ознобно. Самое хорошее время июнь и август, в июле тоже бывает много дождей. Банщик всегда с нетерпением ждал июня. День рождения у него был в самом конце мая двадцать четвертого числа. Сегодня как раз был этот день. На душе было радостно, светло и чисто, день был спокойный, постоянные Балтийские тучи оставили небо омыв его водой и протерев насухо своими растрепанными кудрями. Поэтому солнышко светило во весь небосвод.

Он шёл к дому и вспоминал глухие питерские дворики, часть из которых была закатана асфальтом, но далеко не все. На лето детей вывозили на дачи и в лагеря. Купание в речке или озере, мошкара, лес и комары, но было очень весело. Правда не всегда Банщику и его братьям выпадали такое. Раза четыре всего и то только потому, что мама устраивалась на лето поваром в эти лагеря. В начале смены и в конце устраивались пионерские костры для детей. В костре пекли картошку и потом все перемазанные сажей бегали с этим нехитрым и обожжённым овощем по поляне, перекидывая горячее лакомство с ладошки на ладошку.

Он прошел Троицкий мост и дошел до Дворцового. По нему пересёк Неву до стрелки Васильевского острова и, по набережной Макарова, прошел до Среднего проспекта, а по нему до своего дома. Поднявшись на свой второй этаж, опять открыл отмычками дверь квартиры.

С момента его ухода в квартире никто не побывал. Он постирал грязную форму, развесил её на веревках в ванной, а затем решил сделать себе поесть и приготовить себе постель. Неведомая квартирантка явно заняла спальню родителей, поэтому он решил накрыть себе постель в своей комнате, которою он делил когда-то с братьями. Всё хранилось в нижних ящиках комода.

Комод и сейчас сиял чистотой и лаком. Банщик погладил чистый лак комода, вспоминая, как насмотревшись в магазинах «Случайных вещей» в тридцать седьмом году, перед самым его окончанием школы, отец решил сам сменить потертый черный лак комода. Тогда они вместе долго и кропотливо очищали лак не совсем обычной шкуркой светло серого цвета. Оказалось, что это шкура акул, у которых на каждой мелкой чешуйке растет маленький изогнутый зубец. Плакоидная чешуя, как он вычитал потом в книге «Ихтиология». Тогда они развели на три месяца такую пыль, что мама постоянно ходила злая и ворчала на них. Работа была очень кропотливая, но, когда они покрыли комод четырьмя или пятью слоями темно-вишневого лака, комод стал самым красивым предметом мебели. Мать была очень рада и даже приготовила для них праздничный обед с беляшами и бульоном из телятины.

В нижние ящики комода всегда было очень трудно добираться. Вот и сейчас, надо было открыть дверцу и выдвинуть внутренние глубокие ящики. Когда он двигал на себя верхний, одна простынь упала за внутреннюю стенку ящика да так неудобно, что пришлось все три ящика полностью вынимать. Когда он вынимал простынь. согнувшись почти к самому полу, то она где-то в глубине зацепилась у самого пола за неприметный выступ дерева. Банщик дернул за неё, она потянула выступ и, с тихим щелчком, комод отошёл своей правой стороной от стены. Такого никогда, сколько он помнил себя, не случалось.

Он посмотрел в щель между комодом и стеной. Комод был сделан так, что создавалось полное впечатление, что он именно вмурован в стену и никто, никогда не пытался его выломать из стены. В щели проглядывал проем в какую-то комнату, а комод был дверью в нее. Отодвинув правый угол комода, который отошёл от стены без единого звука, он вошел в комнатку. Даже не комнатку, а простенок между домами шириной в метр. Там было полно паутины и пыли, но и паутина и пыль покрывали аккуратные стопки серебряной и позолоченной посуды, стоящие на стеллажах в четыре ряда с одной стороны и затейливые ящики шкафа, с другой стороны. Он выдвинул один из ящиков и увидел разноцветные камешки, лежащие в отделениях, разложенные по цветам и размерам. В другом ящике лежали золотые царские червонцы. Он взял одну монетку и один зелененький маленький камушек. Задвинул ящички и вышел на кухню в совершеннейшем изумлении. Закрыл дверь комодом, который с тихим щелчком встал на место. Они с отцом, когда шкурили комод, даже и не предполагали, что он скрывает такую тайну. Он завернул монетку и камешек в обрывок газеты и положил в карман брюк.

Решил посоветоваться потом с Клепиковым. Тут дверь открылась и, опасливо озираясь через порог переступила очень тощая фигурка девушки с темными волосами.

– Входи, Галя, не бойся, это я – сказал Банщик.

– Да я и не боюсь. – Правой рукой девушка немного взмахнула характерным жестом, означавшим смущение и явно перевела дух.

– Ладно, как ты? Я вот тебе немного продуктов привез. Не бойся, я не на долго. Всего-то на недельку и постараюсь тебя не стеснять.

При словах о продуктах, Галя оживилась. Она рассказала, что зимой выжила только благодаря его пайку. Через несколько дней после отъезда Банщика, она нашла работу в коммунальной службе осажденного города. Ходили по домам, искали умерших, тушили зажигательные бомбы во время воздушных тревог, а самое главное, получали рабочую норму продуктов. Это помогло продержаться до весны. Потом, вместе со всеми выжившими, убирали город от мусора и трупов, запускали городской трамвай. Работали женщины, а мужики уже все были на фронтах, кроме ответственных работников и, иногда, милиционеров. А так и все милиционеры были женщины. Немногих мужиков редко можно было встретить. Всё только военные, или, если с работы отпросился и домой идёт или наоборот на работу. Расспросила она и его где был и что делал. Он рассказал, что мог. Он сказал, что завтра совершенно свободен, а в Большой Дом ему надо только послезавтра. Так за болтовней пролетел весь вечер. Дав ему запасной ключ от дома, она пошла к себе, а он к себе. Следующий день прошёл у него тоже в хлопотах. Высушенную форму надо было погладить, надо было все-же сходить на кладбище ко всей семье. А там действовать по обстоятельствам. Не плохо было бы прикупить продуктов на чёрном рынке для Гали. Подумано-сделано. Лезем в буфет, достаем десяток десяток и, вперед. Погладил всё, затем пошёл на кладбище. То, что он там увидел… не прибавило это ему энтузиазма в надежде найти место упокоения своих близких и любимых. Следующим пунктом программы был рынок. Он уже знал, что разбитные бабы с отвислыми грудями, предлагающие котлетки это и есть людоеды, поэтому решил покупать только продукты не животного происхождения или, если найдет, яйца.

На рынке было всё, даже суета, толкотня, махорка, её дымок и возня толпы, даже самодельные детские игрушки были, но еды не было, даже пирожки и котлетки из мяса не продавались. Потолкавшись то тут, то там, некоторое время между разложенным товаром, он понял, что здесь идет торговля только прошлой жизнью и не более. Везде шныряли подозрительного вида мальчишки. Одного он поймал, когда тот пытался залезть ему в правый карман.

– Так, любезный. Где тут едой отовариться? – строго спросил он пацана.

Тот прекратил вырываться и ответил вопросом на вопрос:

– А что мне будет?

– Леща получишь.

– Ну тогда сам и ищи. – крикнул пацан, только вот вырваться не сумел.

Банщик колол ценного языка долго, но со знанием дела, вдумчиво и въедливо, но без мордобоя и членовредительства. Правда пару лещей ему пришлось дать по давно не стриженной макушке. Затем речка признательных показаний потекла ровно и полноводно к логической дельте – «продукту непротивления двух сторон» или подписанию коммерческого контракта, как кому угодно называть некое соглашение между высокими договаривающимися сторонами. Они пошли куда-то в сторону от рынка. Не далеко в очередном глухом дворе была дверь, ведущая в полуподвальное помещение без окон. Там оказался склад продуктов. Здесь было все, мука, сахар, сгущёнка, тушёнка. Все ленд-лизовское с красивыми этикетками и надписями на английском и русском языках. Нет, конечно, всего было немного, но по наименованиям всё было в широком ассортименте. Чувствовалось, что подпольный магазин снабжался неплохо и из источников, полноводно бьющих в здании бывшего Смольного Института Благородных девиц, а по совместительству штаба революции и обороны Ленинграда. Но за десять червонцев он купил совсем не много. Как раз, чтобы забить до отказа свой вещмешок и не более, ну и пацану немного перепало, не только широкой водоплавающей рыбы. На показавшийся высоко в небе светящийся шар желтоватого цвета они внимания не обратили.

Вечером с Галей они устроили пир с настоящим чаем, сахаром, сухой колбасой и оладьями. Опять поболтали ни о чём и разошлись по кроватям. Девушка, конечно, задумчиво смотрела на него, как умеют только девушки, но Банщик не мог нормально флиртовать. Слишком тяжела была ещё рана, она кровоточила беззвучно и невидимыми каплями на душе, особенно после картины ада на кладбище острова Декабристов, и не было на свете той силы, которая бы помогла просто немного облегчить эту боль. Галя была для него скорее, как младшая сестренка и не более. Утром, одевшись в свежую форму, он пошел в Большой Дом на Литейном.

Большой Дом встретил его сегодня тишиной своих длинных коридоров и гробовой массивностью добротных дверей кабинетов. Дорога была уже знакомой, и он вскоре и вовремя стоял перед нужной дверью. Получив разрешение, вошёл. Шиндель встретил его радостно, как желанного гостя, предложил сесть. Затем не убирая улыбку с комичной физиономии порылся у себя на столе, достал папочку и вынув оттуда чистенький листочек бумаги с колонкой записей положил его перед собой. И началось.

Сначала это казалось весёлой беседой, так как лопоухая голова Шинделя никак не вязалась с серьезной и ответственной работой, выполняемой им., посыпались вопросы один страннее другого.

– Почему вы расстреляли потенциальных агентов на Гогланде?

– Каких агентов? – не понял банщик.

– Вот вы пишите, что взяли в плен троих финских солдат. Так?

– Да. Такое было.

– Почему вы их расстреляли, а не попытались завербовать и отпустить на финскую сторону?

– У нас просто не было на это времени.

Ну не рассказывать же идиоту о том, что людей своих было мало даже для обороны, а выделять минимум двух бойцов для охраны пленных и выделять им какое-то специальное место – это было вообще за гранью реального. Но Банщик попытался это сделать, чувствуя, что понимания не добился.

– Почему вы не перевели захваченные плав средства на Лавассааре?

– Каким образом? По трехметровым торосам из льда?

– По полыньям, по просветам. Вы же штурман.

Банщик сразу понял, что этот ушастый воин вовсе не дружит с головой. Что он обычный сумасшедший.

– Почему вы не отошли с основными группами, а остались на острове? И вообще почему вы отошли?

– Я прикрывал отход. Силы были не равны. На нас шло четыре батальона при поддержке танкеток, легких танков и бронемашин, при поддержке артиллерии и минометов. После высадки финских сил и расчленения обороны мы не могли больше оказывать им сопротивления. Ранее обещанная нам авиационная поддержка отсутствовала.

– Я вас спрашиваю почему вы отошли без приказа, а не о силах противника.

– Почему вы остались на острове?

– Потому, что капитан-лейтенант был ранен и 30 солдат, в случае его смерти остались бы без командира.

– Когда вас завербовали? – вдруг закричал фальцетом Шиндель.

– Я спрашиваю ещё раз, когда вас завербовали белофинны?

– Меня никто не вербовал, я дрался до последней возможности.

– Почему вы не вынесли с поля боя капитан-лейтенанта?

– Он был безнадёжно ранен и остался прикрывать наш отход добровольно.

– Вы бросили своего командира в бою. Имейте ввиду, что нам всё известно по показаниям полковника Баринова и его солдат!

– Я никого не бросал, а наоборот вывел 17 человек.

– Почему посланное вам подкрепление блуждало по льду целых четыре дня? Вы же устанавливали метки по пути следования?

Похоже этот крикливый идиот совершенно не слышал о подвижках льда в море.

– Встать, когда я с вами разговариваю! Смирно! Всё из карманов на мой стол!

В кабинет вошли два крепких бугая. Дело стало принимать совершенно худой оборот.

– Почему на Большом Тютерсе вы потеряли всю группу и остались в живых в одиночку? – закричал Шиндель.

Банщик получил сильнейший удар в правое ухо, но устоял на ногах.

– Всё из карманов ко мне на стол! Я вам приказываю!

Банщик стал вытаскивать перочинный нож, зажигалку, кисет с махоркой и бумагой, носовой платок как вдруг… из платка на стол выпал газетный свёрток с жёлтой десяткой и камешком. У Банщика похолодела спина. Он машинально переложил всё из старых брюк в брюки, отглаженные и забыл о свёртке.

– Это твоя плата за предательство, ублюдок!? – вдруг завизжал карлик с лопоухими ушами.

После этого с кителя Банщика сорвали медаль и его стали избивать в четыре руки, а потом, когда он упал, в четыре ноги. Он только и мог, что, защищая голову и лицо руками сжаться в комок. Прилетало ему профессионально и изрядно.

– Псих ненормальный. – подумал банщик и потерял сознание.

Случайная инициация

Сначала я завёл лохматое чудище на борт яхты и изолировал его от воды, закрыв все водонепроницаемые двери. Затем я перетаскал на борт остаток, включая клетку с котом. Потом соединил всё вместе и открыл клетку с котом, предварительно закрыв дверь, через которую вёл погрузку груза и набор экипажа.

Посмотрев на лохмы волосатика, лежащего на кожаном диване, я понял, что нужна не просто расчёска, но большая щётка для волос этого черномазого любителя воды. Пришлось, задав корма команде, снова идти в город и покупать предмет ухода за волосами, который для меня был упразднён как класс лет двадцать тому назад. Продавщица, выбивая чек, на щётку для волос окинула отсутствие шевелюры на моей голове подозрительным взглядом, но не стала ничего спрашивать даже на литовском.

Возвратившись на борт мужского ковчега, я увидел двух мышек в удивительно мёртвом состоянии на палубе. Пришлось произвести погребение тел в ускоренном порядке и, открыв дверь в надстройку и закрыв её снова за собой, сразу проверить наличие всей команды на борту. Команда невозмутимо посапывала на диване. Снизу лежало чёрное чудовище и пускало слюни, а на нём мирно спал кот. Как он сумел выбраться из салона, сойти на берег и поймав два мыша, вернуться обратно, осталось для меня загадкой.

Попробовав рацион зверинца, я нашел его плохо подходящим для себя. Пришлось готовить ужин. После приёма пищи меня всегда клонит ко сну. Я включил внешнее освещение и пошел спать. Ночью кто-то лазил по мне, а потом пристроившись в ногах заснул.

Утром меня что-то мокро лизнуло в лысину и что-то протопало от ног до головы не взирая. Открыв глаза, я увидел всю команду в сборе, всё понял и задал ребятам корм. Затем вывел чёрного зверя на палубу и привязал рядом со шпигатом. Кот не требовал ничего и сам деятельно скрёбся в просторной пластмассовой ванночке, наполненной специальным составом с добавлением ароматизатора. Я тоже совершил круг почёта и даже вымылся под душем. Немного перекусил и стал ждать Маргариту для проведения экзекуции над самым мелким членом экипажа в виде вакцинации.

Выходило так, что утренних дел у меня прибавилось, а рабочих рук на палубе стало явно не хватать. Хорошо хоть команда у меня довольно смышлёная. Чёрная туча не пытается сигануть за борт, а кот даже снабжает меня провиантом. Не успел я посмотреть новости в своем компе, как раздался призывный гудок и мне пришлось ловить мелкое, но деятельное серое создание и пихать его в клетку, получив несколько болезненных царапин на руках. Но в общем и целом всё прошло довольно спокойно. Только серый явно затаил на меня обиду. Я это видел по его зелёным и, как оказалось, злопамятным глазам.

Вернувшись домой, мы с серым комочком попрощались с Маргаритой и пошли жить своей морской жизнью. Мне надо было скатить водой как следует верхнюю палубу, убрав соль Балтики и следы жизнедеятельности нашего бессменного часового в лице Цыганка с железа корпуса, что я и сделал, использовав практически всю пресную воду. При этом доставил удовольствие и чёрному добродушному чудовищу. После этого я заказал на вечер подключение пресной воды с берега у портовых служб. Затем мне пришлось заказать небольшую ванну два метра на метр и глубиной семьдесят сантиметров из нержавейки для собаки. Ванну я планировал установить на главной палубе для купания Цыганка, который ловил кайф от жизни, сопровождая меня на поводке. Обрезков пищевой нержавейки на судоремонтном заводе было много, так как она шла на оборудованье рыбных цехов траулеров – заводов. Ванну нам обещали сделать к завтрашнему вечеру.

Установку переработки мусора должны были собрать через две недели, затем следовало её установить и проверить в работе. У меня появлялась возможность отдохнуть почти две недели в море, ловя рыбку и посещая памятные мне места, затем опять вернуться в Клайпеду. Литовская земля мне была тоже родной. Здесь жили мои родители недолго, пока я учился в выпускных классах школы, здесь провёл свою старость мой дед, который и был похоронен в этой земле, здесь я познал муки первой любви, отсюда я уехал учиться покорять моря и океаны в Калининград, который на самом деле Кёнигсберг.

Особенно мне нравилось здесь лето с июня по конец сентября. Когда-то давно мне нравилась и зима, когда я проводил много времени, катаясь на лыжах в окрестностях Кедайняя или Паневежиса. Но после знакомства с прекрасной землей вечнозеленой картошки, Карелией, и, особенно, с холодными шлюзами Беломорканала, однажды в Петрозаводске, лежа в ожидании назначения на судно в общаге Беломор-Онежского пароходства на Ригачина 2а, где из моряков постепенно воспитывали пингвинов разбитыми стёклами и отсутствием теплой воды в середине зимы, я решил, что у меня в жизни многовато холода и полный недостаток тепла. После этого все виды зимнего спорта отнесены были мною в разряд калечащих нежные души людей. Да, вы правы, включая хоккей. Я хотел посетить родные места и могилу деда, но немного позже, не чувствуя пока в себе сил на такую эмоциональную поездку.

Решено, сегодня заправляемся водой и завтра вечером уходим в море. Как раз будет первое июня, День Защиты Детей. Мои дети были за океаном и я, пока, заботился только о сером да чёрном своих собратьях меньших.

Я нанял такси, и мы поехали закупать корм скотам и еду человеку. Управились мы довольно быстро. Вечером оставив Джасика, как стали звать кота Матроскина, на вахте, мы пошли с Цыганком на вечерний моцион, хорошо расчесав его шерсть новой щёточкой для волос. Походили бесцельно вдоль причала, вышли в город, пометили несколько столбов и пошли себе кушать и спать. Мышей больше не было, а от моих прекрасных тапок с подошвой из тонкого каната шёл подозрительный запах. Да, месть кота была страшной. Мне пришлось перед строем команды долго объяснять серому охламону пользу прививок и бессмысленность мести. Затем мы торжественно предали тапки забвению, выбросив в помойный контейнер. Джасик был удручён, но не показывал виду, а Цыган всё слушал невозмутимо, ибо к нему это не относилось.

Спали мы снова в полном соответствии с новым судовым расписанием. Чёрная смерть на прекрасном диване, я в своей кровати, а Джасик на моих ногах. Утром мы дружно встали, я пошёл под душ, замывать остатки слюны с языка Цыгана, с тоской вспоминая мелодичные звуки пролетающих свиночаек и то время, когда меня будили только они. Потом дружно мыли палубу и плескались под струей чистой воды, отряхивая шерсть, пока Джас негодующе шипел и убегал от струи. К десяти часам местные умельцы приволокли прекрасную ванну, которую мы хором установили по правому борту. Ванна имела удобные ступеньки и даже небольшую площадку, а её острые борта были защищены насаженной по периметру нержавеющей трубкой. Установили помывочный агрегат на винты в палубе и закрепили такими-же винтами одной стороной за фальшборт. На все ушло не более двух часов. Скорость изготовления объяснялась просто. Это была старая ванна от разделочной машины траулера, правда несколько модернизированная и не более. Потом приехал Водяной, и мы отсоединили водяные шланги. Затем оформили отход в Польшу в управлении порта. Я попросил помочь нам отшвартоваться матросов на соседнем судне, и мы вышли в рейс.

Кто-то немного повизгивал от удовольствия, кто-то испуганно притих от шума двигателя, а я сидел на руле. Конечно три не пьющих мужика на судне довольно не весёлая компания, я согласен, но какая уж собралась. Огибая по широкой дуге Калининградскую область, мы пошли на Гдыню. Утром мы уже были на рейде, только очень уставший за переход я не стал заходить в порт, а отдал якорь на её внешнем рейде.

В середине восьмидесятых прошлого века я попадал осенью именно здесь в самые страшные для меня шторма на «Балтийском 33» и оба раза с караваном леса на палубе. Вы думаете страшен ураган в открытом океане, не спорю, конечно здорово качает, но не более. Страшно, когда земля рядом, волна идёт по всей палубе и разбивается о надстройку, а оба якоря не держат тебя и судно неумолимо приближается к берегу. Оба раза ураганы налетали со стороны Пуцкого залива, заходя на полуостров Хель. Волна не успевала разогнаться, была крутой и разбивалась о наш бак, обрушивая тонны воды на караван брёвен. Однажды весь караван положило на правый борт, и мы с большим креном еле дошли до Калиниграда. Брёвна тогда туда возили на целлюлозно-бумажный комбинат с Белого моря и Карелии. А в самую тяжёлую ледовую обстановку я попал в Азовском море. Там не было ледоколов, лёд стал за пару дней и ветер собрал его в довольно большие торосы. Из Таганрога в Мариуполь я добирался почти пять дней.

Но сегодня не так, как вчера, солнышко светит, птички поют, мерзко так, в ванной отмокает Цыган, Джас тоже занят мытьем. Сами знаете, что делают коты, когда делать нечего, а я, немного поспав и выйдя на палубу, разложил свои подарки от подводного скелета и тупо перекладывая их с места на место, пытаюсь понять, что они такое и куда их можно присобачить на яхте.

В конце концов собрал металл в наволочку и положил в сейф. Решил идти на швартовку. Очень хотел повидать любимые места. Может и друзья ещё кто-нибудь остались в живых. Мне дали место просто коронное. Напротив, Аквариума Морского Института Рыбацкого. Там всегда много народа, разные сувениры, прогулки на «пиратском судне». Знали бы отдыхающие как на самом деле выглядят пираты! Красавец парусник «Дар Поморья» стоит на вечном причале. Я его ещё помню вполне себе живым по трансатлантической регате. Только я был тогда на борту «Крузенштерна» и шли мы на 200 летие США в парусной гонке «Операция Парус 76». Считай уже друга встретил. Само здание Аквариума тоже мне знакомо, тут работал, в своё время офис «Димитракис Шиппинг», который и давал мне контракты на борту их судов. Директором польского филиала был Мариуш Котлаж, хороший и приличный человек. Но туда пойду завтра по утру.

А пока мы с Цыганом собрались, закрыли яхту и оставив Джаса на вахте пошли на Швеньтояньску – главную улицу Гдыни. Бродили мы там долго. На всякий случай метили деревья и предавались не очень весёлым воспоминаниям. Моя жена очень любила эти места, конгломерат трёх городов Гданьска, Сопота и Гдыни, называемый Троймястом. Сегодня её не было со мной и это было очень горько. Мы болтались с Цыганом как два цветка в проруби никому не нужные и очень невесёлые. В рестораны нас не пускали даже с намордником, но никто не препятствовал нам взять горячий бутерброд, этакую недопиццу по-польски с грибами, овощами и сыром. Поделили лакомство по-братски напополам. Ещё я любил флачки, варёную требуху, в холода она очень согревает, но сейчас было начало лета и оное блюдо было не ко времени.

В ходе прогулки я решил купить здесь дом. Где-нибудь не далеко от моря и города. Здесь бы была идеальная моя база для «Звездочки» и семьи. Люди очень хорошие, жить здесь было приятнее, чем в Литве и очень близко к Родине. Я прожил в Польше гораздо дольше, чем в Литве или континентальной России. Задумано – почти сделано. Осталось найти маклера по недвижимости и озадачить его, что я оставил на завтра.

Уже по темному времени мы вернулись на борт. Удивительно, но вахтенного не оказалось на месте. Видимо тот тоже гулял, но как он опять выбрался из надстройки я не представлял. Задал корма скотам, поел сам, повозился и повычёсывал чёрный комок флегматичной шерсти и завалился спать. Ночью кто-то опять завалился, довольно урча, на мои ноги. Утром была мышка в абсолютно инфарктном состоянии на палубе, опять помывка палубы, плескание в ванне и душе. Даже пробежка по почти пустому пирсу. Затем я заглянул в здание Аквариума, там уже не было офиса Мариуша и куда он делся мне вахтер сказать не мог. Затем я один пошёл в банк. Оказалось, что мой счёт ещё сохранился и даже порядка двадцати долларов на нём. Я перевел пару миллионов на свой счет из Канады. Они должны были прийти в течении недели. Затем нашёл контору по продаже недвижимости и озадачил их работой, договорившись, что приду к ним через неделю.

Делать тут больше было нечего, а пресная вода уходила, так как опреснитель на борту давал пресную воду только когда работал главный двигатель. Договорившись о причале через неделю, я отшвартовался и вышел снова в Балтику.

Направлялся я к банке Лавица-Слупска, что лежит примерно в двадцати милях к северу от Польского порта Устка. На этой банке хорошо клевала треска на любой блестящий предмет. Я ловил её на кусок от дверной ручки с крючком тройником. Наименьшая глубина там порядка семи с половиной метров, мне не опасна.

Подошёл уже в глубоких сумерках. Здесь проходит множество путей в Балтийском море. Поэтому я зажег все огни освещения, отдал якорь и в дополнении к якорным огням зажёг ещё красно-бело-красную гирлянду, чтоб на меня никто на наехал. Видимость была отличная и можно было спокойно отдыхать до утра. Я ещё немного помедитировал на металл от скелета и завалился спать в рубке.

Мои ноги никто не терроризировал и лысину не причесывал. Разбудили меня птицы. Нет, все-же я ненавижу утром живую природу. Толи дело в зоологических музеях, стоят себе чучела и не орут. По темечку я сегодня от книгохранилища не получил, и то хлеб. Утро было раннее, светлое и тихое. Поел и дал поесть ближним, все вместе искупались под шлангом.

Затем я попробовал ловить треску. Она шла феноменально. За часок-другой я наловил килограмм двадцать отборной трески. Я тут же её пошкерил, отделив головы. Последние и требуху отдал команде, а себе собрал большую сковороду печени. Пока команда лопала улов, я помыл пресной водой тушки рыбы и, завернув их в пакеты полиэтилена, закинул в морозильник. Прибрал за зверьем, отдав остатки птицам, а затем пожарил печёнку, свалил её в банку и поставил в холодильник. Затем я слил весь рыбий жир в другую банку и тоже поставил в холодильник. Тресковый рыбий жир приятнейшая вещь на свете. Можно с ним кушать картошку, можно потреблять с хлебом. Даже пить можно и гораздо полезнее, чем водку. Из чего делают ту отраву, что продают в аптеках, я не знаю, от неё меня всегда рвало.

Делать было нечего день клонился к вечеру. Я вынес на палубу кресло и столик, разложил металл скелета на столике и стал экспериментировать. Взял в руки два отрезка металла. В левую руку серебряный, а в правую золотой и попробовал сделать пару упражнений как гантелями. Неудобно, и вес разный и в руке плохо сидят. Положил их по бокам на кресло. Взял загогулину золотую в правую руку, а хрустальный шар в левую и представил себя фараоном Египта. Вытянул правую руку вперед и мысленно представил, как посылаю тумены, тьмы или, что там у них было, на бой с гиксосами. Резко взмахнул рукой…

Взрыва я не слышал, но ощущение было именно такое. Знаю его, бывал в переделке, обгорел тогда здорово, но взрыва точно не слышал, только хлопок по ушам. Так и тут. Очнулся я в странном совершенно прозрачном шаре, полулежа на приятном светло жёлтом кресле, обтянутом замшей. Оба цилиндра лежали в специальных углублениях по бокам кресла, жезл стоял торчком загогулиной вверх перед правой рукой, а шар покоился в специальном углублении перед левой рукой. Слева от меня стояло пустое такое-же кресло, но там ни жезлов, ни шаров не было, но углубления для них были. Было уже почти темно на палубе, значит я тут находился не менее трех часов. По середине палубы стоял Джасик, выгнув дугой спинку и яростно шипел. С его, вставшего торчком хвоста, летели по ветру яркие искры. Вокруг носился обычно флегматичный пёс и непрерывно лаял, я, кстати, вообще впервые слышал, что он лаять умеет. С его шерсти потоком срывались яркие чуть голубоватые искры, отчего казалось, что это не просто собака Баскервилей, а молниеносная собака из преисподней. На переборке рубки переливался мягкий, похожий на лунный, свет, видимо от сферы, в которой я оказался. Сфера же была приятной на ощупь, но совершенно твёрдой, как хрусталь. Я испытывал дикую головную боль. Казалось, что моя голова стала до метра в диаметре, а знаний в ней прибавилось на много тысяч порядков почти моментально. Казалось, что я знал совершенно всё. Сколько любовников было у царицы Савской, каким был облик царя Соломона. Кто такой был Моисей, Сусанин и Калиостро. Зачем и как Христос превратил воду в вино. Кто изобрел колесо и тринитротолуол. Где кончается видимая часть мира, сколько весит камушек, который тащит муравей в дебрях Амазонки сейчас и многое, очень многое, другое и всё одновременно. Я знал, как управлять этим скафандром и на что он способен досконально. Знал, что могу встретится с мамой, сестрёнкой, отцом и дедом, но жена моя уже ушла к Творцам и с ней нам встретится более не суждено, даже когда я сам стану Творцом.

Мне очень досаждала головная боль и я её просто убрал, без таблеток и микстур. Попутно я понял, что стал молодеть и буду молодеть примерно до биологического возраста в 25 лет, что проживу ещё не менее 550 лет, но и не более, затем уйду в Хранители четвертой категории или, если повезет со знаниями и заслугами, то в Хранители третьей категории, что ниже ранга моих родителей и даже ранга моей младшей сестрёнки на сегодня. Знания приходили ко мне постепенно, по мере надобности, но сразу целыми пакетами, иногда мало связанными друг с другом. Кое-какие знания для меня были закрыты наложенными ограничениями Творцов, но со временем они могли открыться, если Творцы соизволят это сделать. Я мог проникать в прошлое, но не далее, чем на 100 лет, мог нестись в будущее, но не далее, чем на двести лет. С понятием время вообще всё было не так просто. Имея прямолинейную структуру, оно имело, как и свет квантово-волновую природу, оно не имело бесчисленного множества временных линий, как предполагают фантасты, но перед определенными преградами, иногда, могло делится на тысячи струй, которые резко расходились, а затем сходились в одну тонкую линию снова, как параллельные прямые в геометрии Лобачевского. Мало этого время постоянно было не стабильно, оно изменялось моментально, меняя всё будущее иногда от взмаха бабочки на планете Альдебарана, или что там у них летает, а иногда его невозможно было сдвинуть взрывом галактики. Эту физическую составляющую не могли просчитать надолго даже бессмертные Творцы высших категорий, даже их автоматические вычислители. Особенно опасно было вторгаться в прошлое и воздействовать на него. Именно поэтому на меня было наложено ограничение в 100 лет. Считалось, что я не смогу кардинально повлиять на линию времени при таком ограничении, хотя досконально этого не знал никто. Меняясь линия времени меняла всех и даже само изменение засечь было почти невозможно. Времятрясения, происходившие, когда линия времени натыкалось на очередное препятствие смещало всё и сразу. Поэтому возникали провалы во времени и в пространстве. Сам характер таких препятствий и их свойства были никому не известны и расчету не поддавались. Я бы не советовал копаться в таких категориях, от слова совершенно.