Текст книги "Лестница. Плывун: Петербургские повести."

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Кладовая

И на самом деле, было уже воскресное утро. Незаметное, правда, темно-серое и мутное, но утро без всякого сомнения.

Толик, соблюдая максимальную осторожность, перешагнул через Наденьку, влез в тапочки и в пижамке подошел к Пирошникову, который, приподнявшись на локте, с интересом на него поглядывал.

– Пошли, – пригласил Толик, дотрагиваясь до молодого человека.

Пирошников послушно поднялся, взял Толика за руку и вышел с ним в коридор. Проснулась ли Наденька, остается загадкой. Обычно матери чутко реагируют на пробуждение ребенка, однако Наденька осталась лежать, не открывая глаз. Кажется мне все-таки, что она не спала.

Наш герой, не спрашивая Толика, повел его прямехонько в туалет, ибо ничего другого предположить не мог. Мальчик глянул на Пирошникова с некоторым удивлением, но все ж таки скрылся за дверью, чтобы через секунду выйти.

– Уже? – спросил Пирошников.

– Угу, – ответил Толик и потянул нашего героя в кухню.

В полумраке кухни раздавалось посапывание старушки Анны Кондратьевны, спавшей на своем сундучке, да глухо урчал соседкин холодильник. Толик медленно обошел помещение, знакомясь с обстановкой и внимательно все разглядывая. Молодой человек двигался за ним на цыпочках. Старушка шумно вздохнула во сне и проговорила свое «о господи!»– видимо, участвуя в каком-то сновидении. Осмотрев кухню, Толик направился в коридор, где горел свет, и раскрыл дверь в комнату Ларисы Павловны. Комната за ночь утихомирилась и привела свой пол в горизонтальное положение. Соседка спала на тахте, укрытая желтым одеялом и возвышаясь под ним, как песчаная дюна. Георгий Романович отсутствовал, лишь на журнальном столике лежала его черная перчатка, сжимавшая пустую бутылку вина. К сожалению, это все, что осталось от Старицкого в нашем повествовании.

– Толик, туда нельзя! – строго сказал Владимир, и Толик прикрыл дверь.

Была подвергнута осмотру и мастерская, куда наши молодые герои зашли на минуту, причем Пирошников сразу же обнаружил наличие третьей статуи, прибавившейся к первым двум. Однако это его уже не смутило. Следы ночного веселья выглядели жалко. Дядюшка спал на стульях, составленных в ряд, а гости располагались на раскладушках. Храп доносился с двух сторон: от дядюшки и от Кирилла, который лежал на спине, положив руки на живот.

– Они как мертвые, – прошептал Толик, и наш герой согласился, хотя храпящие мертвецы – это будет почище обыкновенных мертвых.

– Ничего интересного, – разочарованно сказал Толик. – А где же мы будем играть?

Они пошли по коридору обратно, и тут мальчик заметил дверь в кладовку, куда немедленно сунул нос. Из кладовки пахнуло непривычным смолистым запахом. Толик юркнул в дверь, и Пирошников последовал за ним в полную темноту. В кладовке оказалось просторно, пахло морем, смолой, слышался даже плеск волны и шуршанье прибрежной гальки, что, впрочем, вполне могло оказаться и галлюцинацией. Наш герой пошарил по стене рядом с дверью и нашел выключатель. Раздался щелчок, и над головами Владимира и Толика зажегся фонарь, обернутый в редкую проволочную сетку и светивший голубым светом.

Пирошников прикрыл дверь в коридор и окунулся в новый мир, существовавший, оказывается, в квартире совсем под боком, но до сих пор неведомый.

Глухая каморка имела вид капитанской каюты, в которой видимо-невидимо было всяческих предметов, заставивших наших героев сладко зажмуриться и сразу обо всем забыть. Прежде всего бросился в глаза иллюминатор с толстым двойным стеклом, за которым, как это ни удивительно, покачивалось море, удаленное, точно в подзорной трубе, если смотреть в нее с широкого конца. Под иллюминатором находился штурвал, плотно сидящий на медной оси с блестящей шишечкой на конце и расходящимися от нее тонкими деревянными лучами. Тяжелый прямоугольный обод штурвала, перехваченный железом, был утыкан рукоятками, отполированными ладонями рулевых, а сверху по нему шла вырезанная полукругом надпись по латыни: beati possidentes, что означает, к сведению: «счастливы обладающие».

Справа от штурвала находился компас с покрытым потрескавшейся и частью соскочившей эмалью кругом указателя, на котором нанесены были многочисленные деления. И труба, подзорная труба, конечно же, тоже лежала на специальной полочке под компасом, сохраняя след капитанской руки на кожаной черной обивке. Тут же висело на крючке никелированное сооруженьице, по всей видимости, секстант, с двумя крохотными зеркальцами, укрепленными на нем странным образом.

По левую от штурвала сторону торчала изогнутая и расширяющаяся на конце труба, смотревшая на наших героев весьма требовательно, точно ожидая приказа, который вот сейчас должен провалиться в нее – какой-нибудь «малый вперед» или «поднять пар» – и тогда корабль тяжело и послушно выполнит команду.

И наконец, боковые стены каюты состояли из полок, на которых стояли в беспорядке книги, разумеется, старинные, сложены были карты в трубках, причем одна из карт свисала с полки, открывая незнакомые контуры материков, лишь отдаленно напоминающие их истинные очертания.

Нечего и говорить, что Толик сразу шагнул к штурвалу и, расставив ноги, впился в него мертвой хваткой. Пирошников встал позади и взял подзорную трубу.

– Куда поплывем? – спросил он суровым голосом.

– На Северный полюс, – немедленно ответил Толик тоже серьезно, точно плавания по морям были ему не в новинку. Он легонько повернул штурвал влево, и картина в иллюминаторе поползла вправо, не показывая, однако, ничего существенно нового.

– Кто будет капитан? – спросил Толик.

– Ты, – великодушно предложил молодой человек.

Мальчик подумал и отказался.

– Ты будешь капитан, а я буду матрос. Ты больше.

– Хорошо, – сказал Пирошников и крикнул в пасть трубы: – Всем по местам! С якоря сниматься!

Пол под ногами наших героев вздрогнул и покачнулся. Сквозь стены каюты проникли внутрь свистки боцманских дудок и топот ног бегущих матросов. Море в иллюминаторе сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей устремилось навстречу, накатываясь бесконечной чередой волн. Вздрогнул и пополз эмалированный кружок компаса, вращаясь внутри другого кружка, а из согнутой трубки внезапно раздался хриплый бас:

– Якорь поднят, сэр!

– Отдать швартовы! – радостно крикнул Пирошников, и Толик в восторге подхватил: – Отдать швартовку!

О воображение! О божественное и дерзкое мальчишеское воображение! Что бы мы значили без тебя? Ты даришь нам временами и как бы походя царственные подарки: далекую жизнь, необитаемый остров, несбывшуюся любовь. Ты разыгрываешь целые спектакли в гениальной постановке случая, ты таинственно и прихотливо, ты посещаешь смелых и делаешь их обладающими. Не аргументами доказываешь ты свою правоту, а картинами, и твой обман в тысячу раз правдивей реальности, потому что осенен свободой.

А на экране иллюминатора между тем показались айсберги, тающие под солнцем и изрезанные струями воды по бокам. Нашим героям пришлось быть внимательными, чтобы избежать столкновения, и Толик, повинуясь приказам капитана, крутил штурвал, а лицо его побелело от напряжения и сделалось неподвижным и неприступным.

Он вывернул штурвал вправо до отказа, и стена айсберга сдвинулась вбок и пропала из поля зрения, а на ее месте возникла новая картина. Теперь путешественникам открылась другая стена, состоящая из белых кафельных плиток, на которых был укреплен крючок с висевшим на нем оранжевым махровым полотенцем. Изображение поплыло дальше и обнаружило обнаженную по пояс соседку Ларису Павловну, белеющую, как айсберг, которая склонилась над умывальником и плескала себе в лицо пригоршнями воды. Вот так номер!

Очевидно, иллюминатор каким-то образом выходил в ванную комнату квартиры, где и застал Ларису Павловну в виде, непригодном для обозрения.

– Лево руля! – испуганно крикнул Пирошников, и соседка исчезла, но зато снова голубой грудью надвинулся айсберг.

– Правее! – приказал наш герой. Толик исполнил приказ, и корабль каким-то чудом проскочил между айсбергом и соседкой по узенькой полоске воды.

Толик, к счастью, не обратил ни малейшего внимания на этот эпизод. Он повернул голову к Пирошникову, и молодой человек увидел его глаза. Темные и сидящие далеко друг от друга, эти глаза уже не излучали неприязни, но светились каким-то детским вдохновением и ожиданием немедленного счастья.

– Они нас встретят, – твердо сказал Толик. – Будет салют из ружья.

– Кто встретит? – спросил Владимир, все еще находясь под впечатлением соседкиной фигуры.

– Мама и папа.

Ах, вот зачем они плыли к Северному полюсу! До Пирошникова только теперь это дошло. Они плыли на рандеву с несуществующими родителями мальчика, поди ж ты! – и наш герой, обругав себя за несообразительность, подумал, что игра может завести слишком далеко, если обманет ожидания Толика.

– Слушай меня внимательно, матрос, – сказал Пирошников. – И крепче держи руль… На Северном полюсе нету твоих папы и мамы. Они находятся здесь.

Толик не шелохнулся, продолжая смотреть в иллюминатор.

– Они живут теперь здесь, в этом городе, – продолжал Владимир, уже предчувствуя последующие свои слова. – Этот корабль они привезли тебе. Это наш корабль. На нем мы будем вместе путешествовать.

И вот оно вырвалось, это слово «мы», разом объединившее его, Толика и Наденьку, объединившее непреднамеренно, но тем не менее вполне определенно и точно. Толик понял его смысл одновременно с Пирошниковым и, обернувшись, посмотрел на Владимира так, что мне этого не описать. Крушение легенды, за которую мальчик держался из последних сил, уже было подготовлено в его душе, и он его предчувствовал. И вот теперь он смотрел на Пирошникова, как будто понимая его шаг и то, как он ему дался; он смотрел с готовностью поверить и со страхом обмануться, с радостью и страданием одновременно, причем все это было выражено на его лице в крайней степени, так что Пирошников на секунду отвернулся, чтобы проглотить подступивший к горлу камень и вздохнуть всей грудью.

– Смотри прямо, матрос, – сказал он, кладя руку на плечо Толика. Мальчик повернул голову, и с минуту наши герои молчали. Пирошников кусал губы, злясь на себя и осмеивая, но ничего не поделаешь – слезы стояли у него на глазах, а грудь разрывало от боли. Он тряхнул головой, сбрасывая слезинки с ресниц, и попытался проглотить слюну, но во рту, как назло, пересохло.

– Право руля, малыш, – приказал он, но голос его дрогнул, и Пирошников, обхватив Толика рукой, притянул его к себе, наклонился и закрыл глаза, чувствуя, как боль покидает его, а сердце успокаивается.

Толик, очевидно, переживал нечто подобное, но молчал и сдерживался. Наш герой отпустил его и снова выпрямился, а мальчик опять взялся за штурвал. Рука Владимира, лежавшая на плече Толика, ощущала сквозь пижамку косточки этого острого и маленького плеча, целиком помещавшегося в ладони, которое слегка дрожало то ли от волнения, то ли от напряжения рук, сжимавших штурвал.

К счастью для наших героев, в иллюминаторе снова возникла ванная комната, где на этот раз находился дядюшка в красной своей майке, занимавшийся чисткой зубов. Ни единого звука сквозь иллюминатор не проникало, и было очень забавно рассматривать дядюшку, производящего ритмичные и совершенно бесшумные движения щеткой. Эта картина сняла напряжение в каюте. Толик и Пирошников, не сговариваясь, улыбнулись, и капитан скомандовал:

– Так держать!

Между тем дверь в ванную комнату распахнулась и на пороге появилась Наденька, судя по ее лицу, чем-то весьма взволнованная. Она пошевелила губами, на что дядюшка оборотился и прекратил движения щетки, оставив ее за щекой. Наденька еще что-то сказала, дядюшка пожал плечами и тоже проговорил несколько слов, и щетка при этом прыгала вверх-вниз. Лицо Наденьки стало испуганным, она встревожилась не на шутку и что-то крикнула дядюшке, после чего скрылась, а дядя Миша, вырвав щетку из-за щеки, поспешно ополоснул рот и выбежал вслед за племянницей.

По всей видимости, хватились наших героев.

В коридоре за дверью кладовой послышались голоса:

– Они ушли вместе, я видела…

– Да не волнуйся ты, Надюшка! Что он, совсем, что ли, полоумный?

– Толик может простудиться, он же в одной пижамке.

– Господи, как же это? Володюшка ушел, вот беда, вот беда! И с мальчиком, вот несчастье какое!

– Нет, мне этот содом надоел! Я вам решительно заявляю!

– Да погодите вы! Мальчик пропал.

– Это какой еще мальчик? Надюха, твой, что ли? Никуда он не денется! Сейчас мы его словим. Вовтик, за мной!

– Кирилл, я вам поражаюсь. Вы же интеллигентный…

– Замолчите! Не лезьте не в свое дело, слышите вы!

– Ах, вот как?

За дверью затопали, задвигались, потом шум стих и голоса удалились. Пирошников виновато взглянул на Толика и, посмотрев по сторонам, обнаружил за полками в углу меховую куртку с капюшоном. Он снял ее с гвоздя и надел на мальчика, тщательно застегнув молнию. Куртка оказалась Толику до пят, рукава смешно болтались, а лицо мальчика утопало в капюшоне. Пирошников подмигнул Толику и приоткрыл дверь. В коридоре никого не было. Наш герой, взяв мальчика за рукав, вывел его из кладовой, и тут же, откуда ни возьмись, перед ними предстала бабка Нюра.

– Ох, наделали делов, – прошептала она, глядя на Пирошникова и Толика почему-то с одобрением. – Небось понравилось там-то?.. А все побегли вас искать. Ну да я никому не скажу, вы уж не бойтесь.

– Где Наденька? – спросил Владимир.

– Первая сорвалась. Плачет, – доложила бабка.

– Ну, малыш, пошли! – приказал Владимир Толику, еще крепче сжимая мягкий меховой рукав, внутри которого еле прощупывалась тоненькая Толикова рука, и увлекая мальчика за собой. Они прошли по коридору к входной двери, которая была широко распахнута и поскрипывала от сквозняка, продувавшего квартиру от лестничной площадки до кухни.

– Володюшка, как же, не одевшись? – вскрикнула бабка, но наш герой лишь махнул рукою. Они с Толиком переступили порог, и уже оттуда, с лестничной площадки, Пирошников оглянулся, чтобы увидеть длинный коридор с крашеным полом, свисающую с потолка на голом проводе лампочку, от которой разбегались желтые паутинки лучей, и старушку Анну Кондратьевну, застывшую посреди коридора с выражением надежды и печали на лице.

Восхождение

Поглядев на бабку Нюру, которая таким образом выбыла из нашей повести, Пирошников рывком захлопнул дверь квартиры, отчего по лестнице прокатилось короткое, как выстрел, эхо. На лестничной площадке было холодно. Вероятно, где-то внизу был распахнут подъезд и декабрьский воздух распространился по лестнице. Тем не менее наш герой, будучи даже без пиджака, начал спускаться вместе с Толиком к выходу на улицу, ибо требовалось немедленно разыскать Наденьку и успокоить ее. О том, что придется снова кружить по этажам, он в этот момент не думал, однако новая встреча с лестницей заставила его, уже наученного печальным опытом, насторожиться и максимально повысить внимание к окружающему.

На первый взгляд, лестница не подготовила ничего сверхъестественного. Пирошников с Толиком спустились на один этаж и прошли мимо двери, за которой нашему герою два дня назад довелось выслушать лекцию по физике заряженных частиц. Как давно это было! Кажется, совсем другой человек разговаривал тогда с теоретиками, не правда ли?

Итак, они прошли эту дверь, а она в этот момент раскрылась и выпустила наружу бородатого аспиранта в нейлоновой синей куртке и кепке, который, энергично размахивая руками и насвистывая арию из оперетты, побежал вниз и обогнал наших героев, не обратив на Пирошникова ни малейшего внимания.

Был пройден еще один пролет, и тут Пирошников услышал голоса, поднимающиеся снизу. В говорящих он сразу же узнал соседку Ларису Павловну и дядю Мишу, которые шли вверх и вели, как ни странно, вполне добропорядочную беседу, касающуюся нашего героя. Пирошников остановился и прислушался, высунув голову за перила. Толик, любопытствуя, тоже поднялся на носки и заглянул вниз. Дядюшку и соседку видно не было, но, судя по всему, они поднимались медленно, устав от безуспешной беготни за нашими героями.

– …может совсем сбиться с пути, – говорил дядюшка. – Теперь они все такие. Вот у меня, к примеру, Васька. Слова не скажи! А в голове ветер.

– Абсолютно правильно пишут, что общественность должна влиять, – заметила Лариса Павловна тоном классной дамы. – Он вполне взрослый человек. Мужчина… Было бы куда полезнее, если бы он уголь грузил.

– Помочь нужно парню, – вздохнул дядюшка.

– Потребовать и призвать к порядку, – решительно возразила Лариса Павловна.

– И потребовать, не без этого, – согласился собеседник.

Пирошников осторожно оторвал Толика от перил и подтолкнул его наверх, шепча:

– Ну их совсем! Обождем, пока пройдут, верно?

Толик кивнул, показывая, что встреча с соседкою и дядюшкой тоже не доставит ему особой радости. Наши герои, стараясь не шуметь, стали подниматься, преследуемые голосами.

– Грамотный он шибко, – с болью сказал дядюшка. – Усложняет…

На что соседка с живостью возразила:

– Ах, это все напускное! Поверьте мне.

– О себе, видать, много думает, – продолжал вслух размышлять дядя Миша, причем Пирошников в этот момент почувствовал легкий укол совести и подивился дядюшкиной наблюдательности.

– Я вас предостерегаю в отношении Нади. Она ведь очень молода еще. Я желаю ей только добра, – внушительно проговорила соседка красивым голосом, и последнее слово мягко прокатилось по лестнице: «добррра…» Дядюшка загадочно вздохнул:

– Молодо-зелено…

– Но нравственность не должна страдать, не правда ли?

– Вроде и так, – с тоской сказал дядюшка и замолчал.

Пирошникова передернуло. Лариса Павловна рассуждала о нравственности, как вам это нравится? Наш герой ускорил шаг, и Толик, ведомый за рукав, вынужден был перейти на легкий бег. Они поднялись еще выше, однако дверь их квартиры не появлялась. Пирошников чертыхнулся, понимая, что опять начинается вся эта свистопляска, которая была сейчас уж совсем ни к чему. Внезапно сверху послышался топот, и через секунду на молодого человека и Толика уже набегал, прыгая через две ступеньки, бородатый теоретик, обогнавший их минуту назад. Он уже не насвистывал, лицо его было сосредоточенным и неподвижным. Бородач промелькнул мимо, обращенный мыслями внутрь, и скрылся внизу. Пирошников в недоумении разгладил лоб, соображая, кто же повинен в их повторной встрече – бородач или он сам? Кто кого вторично встретил, так сказать? Тут же он понял, что на этот раз аспирант профессора, по-видимому, заплутал на лестнице самостоятельно. Пирошников злорадно ухмыльнулся, но надо было предпринимать какие-то действия для собственного блага, а потому он решительно двинулся вверх, приговаривая:

– Ничего, малыш! Мы их всех, конечно, скрутим, хоть всех скрутить ужасно трудно.

Скандируя этот стих так, чтобы ударения приходились на каждую ступеньку, Пирошников с мальчиком поднялись еще этажа на четыре, не встретив, однако, знакомой двери. Голоса дядюшки и Ларисы Павловны к этому времени пропали насовсем, и на лестнице наступила тишина. Пирошников продолжал подъем размеренным шагом, экономя силы и дыхание, будто решил на этот раз переупрямить лестницу. Толик с серьезным видом вышагивал рядом и не задавал никаких вопросов, чем весьма радовал молодого человека.

Через некоторое время произошла новая встреча с теоретиком. На этот раз на наших героев обрушился почти в буквальном смысле слова человек в расстегнутой куртке, с кепкой, сбитой на затылок, и, как говорится, совершенно обалдевший. Он тяжело дышал и в смятении теребил свою бороду, а его глаза были раскрыты так широко, что казалось, сейчас выпадут из орбит и поскачут по ступенькам вниз наподобие пинг-понговых шариков. Бородач остановился, не добежав до наших героев двух шагов, судорожно вздохнул и попытался привести себя в порядок. Он вгляделся в Пирошникова и только тут наконец по его лицу скользнул лучик узнавания.

– Послушайте, – хрипло сказал он. – Что за чертовщина?

– Извините, нам некогда, – в высшей степени вежливо и мягко проговорил наш герой и обошел собеседника. Не оглядываясь, Пирошников с Толиком пошли дальше вверх, а теоретик, проводив их глазами, так и остался стоять посреди пролета.

– Понимаешь, Толик, – объяснял Владимир мальчику. – Ты ничему не удивляйся, пожалуйста, и не вешай носа. Когда устанешь, скажи мне. Мы должны найти Наденьку, правда?

Толик кивнул, но посмотрел на Пирошникова с беспокойством. По всей вероятности, мальчик уже заметил несуразности в поведении лестницы и теперь искал у молодого человека уверенности.

– Теперь я ее знаю, – продолжал Пирошников, обращаясь одновременно к себе и Толику. – И теперь мы вместе кое-что знаем, верно? А поэтому… А поэтому мы сильнее! Вот так, малыш!

И наш герой, широко улыбнувшись, залез рукой под капюшон Толиковой зюйдвестки и потрепал его волосы. Толик оказался несколько взмокшим под меховым капюшоном, и Пирошникову прибавилась новая забота – как бы еще мальчик не простудился! Они сделали передышку на какой-то площадке с четырьмя дверями, ни одна из которых даже отдаленно не напоминала двери Наденькиной квартиры, причем молодой человек откинул капюшон с головы Толика и вытер ему пот со лба.

Сейчас он думал уже не о встрече с Наденькой, а больше о том, чтобы быстрее доставить Толика в теплое и безопасное место, где тот мог бы отдохнуть от утренних переживаний.

– Надо идти, – сказал он. – А ну-ка!..

И Пирошников подхватил Толика под мышки и посадил себе на плечи. Мальчик вскрикнул от неожиданности и уже на плечах радостно рассмеялся, а Владимир, как альпинист, плотно ставя ноги на каждую ступеньку, продолжал восхождение.

На лестнице, дотоле пустынной, стали попадаться люди, спешившие вниз. Они обходили Пирошникова осторожно, боясь задеть и поглядывая на него с оттенком уважения, точно на заботливого и сильного отца. Наш герой, придерживая Толика за ноги, шагал и шагал вверх, а лестница неторопливо уходила назад, не собираясь сдаваться. Еще раз повстречался бородач, который сидел, обхвативши голову руками, на ступеньке и горевал. Он с надеждой поднял лицо на Пирошникова, но ничего не сказал, лишь удивление отразилось в его глазах.

Между тем лестница становилась все круче, а ступени выше. К тому же некоторые из них были выщерблены, так что наш герой пару раз едва не упал, когда его ступня попадала в выемку. Глаза Пирошникову заливал пот, в них было уже темно, и скакали красные огоньки под веками, когда он прикрывал их, но что-то подсказывало Пирошникову продолжать путь. Собственно, ничего и не оставалось другого, как борьба с лестницей, поскольку укрыться было некуда.

– Тебе тяжело, – сказал Толик. – Я пойду сам, я уже не устал.

Пирошников опустил его вниз и почувствовал, как заныли мышцы спины. Вдобавок и в груди закололо, когда он нагнулся, поправляя на Толике куртку. Наш герой расправил плечи и несколько раз вздохнул глубоко, а потом, утерев пот со лба, упрямо пошел дальше. В нем уже закипала нешуточная ярость. Впервые в жизни, кажется, Пирошников действовал с таким упорством и терпением, и надо же! – здесь они растрачивались на бессмысленное восхождение.

«Нельзя идти вниз. Вниз нельзя», – твердил про себя наш герой.

Бородач больше не встречался, и по этому признаку Пирошников понял, что круги лестницы становятся все шире, а возможно, она уже начинает раскручиваться и распрямляться. Это придало ему сил, он стиснул зубы и так, сквозь зубы, запел с остервенением тот же марш «Нам нет преград», который очень подходил к случаю. Толик поспевал за ним, высоко поднимая коленки, но дышал тяжко и жалобно выглядывал из-под капюшона. Пирошников взял его в охапку и прижал к груди, продолжая движение. Толик обхватил его за шею меховыми рукавами, концы которых повисли за спиною Пирошникова, и лицо его оказалось совсем близко с глазами Владимира. Пирошников заставил себя улыбнуться, чувствуя, что силы уже на исходе, и прошептал Толику на ухо:

– Ничего, малыш! Ничего…

И тут он увидел наконец, что стоит на площадке перед последним и коротким пролетом, заканчивающимся голубой дверью, у которой он уже был однажды, но на этот раз открытой. Наш герой собрал все силы и, пошатываясь, медленно одолел пролет.

Он не спеша, сдерживая умное дыхание, поставил Толика за высокий порог двери, а потом шагнул к мальчику, снова, как при побеге через окно и черный ход, покидая пространство, ограниченное лестницей и квартирой. За голубой дверью был чердак. В темноту уходили бревенчатые треугольники стропил, почерневшие от времени; пол, усыпанный толстым слоем золы, проминался под ногами, а по нему была проложена тропка из узких качающихся досок. Пирошников пошел по ней, подталкивая впереди себя Толика и не веря еще, что удастся выбраться на волю. Нервы его были напряжены, поскольку, неровен час, ожидали какого-нибудь очередного фокуса. Собственно, можно было рассчитывать попасть лишь на крышу, но и это устраивало нашего героя. Пускай хоть на крышу! Пускай хоть таким способом будет сломлена лестница! Атам посмотрим…

Где-то в глубине показалось светлое пятно, и Пирошников сообразил, что оно должно происходить от чердачного окна. И действительно, тропка без всяких приключений привела наших героев к четырем деревянным ступенькам, поднимающимся к распахнутым створкам этого самого окошка, расположенного, как обычно, в торце треугольного выступа над крышей.

– Погоди, Толик, – сказал Пирошников, обходя мальчика. – Тебе туда не нужно. Я сейчас…

И он без лишней спешки, на взгляд довольно спокойно, поднялся по ступенькам и, держась руками за перекладину над окошком, просунул в него сначала ноги, а потом и вылез на крышу полностью. Толик тоже взошел на вторую ступеньку и высунул нос на воздух, следя за молодым человеком.

Пирошников осторожно выпрямился на чрезвычайно покатой поверхности крыши, покрытой слежавшимся в лед зернистым и грязным снегом, и первым делом взглянул в небо. День был великолепный. Солнце сияло высоко, облизывая снежные крыши домов теплыми своими лучами, отчего те блестели, как леденцы, и обрастали сосульками у карнизов. Везде были крыши, крыши, крыши – самые разнообразные: плоские и островерхие, с трубами и без, расположенные на разных уровнях и точно составляющие вместе танцующую рыбью чешую, где каждая чешуйка повернута под углом к соседней и переливается на солнце.

Нашему герою показалось, что по этим крышам можно уйти хоть на край света – так тесно они примыкали друг к другу, скрывая узкие пропасти улиц. Лишь одна пропасть лежала открытой в трех метрах от Пирошникова. Это была улица, которую он уже хорошо изучил, наблюдая из окон квартиры. Там, внизу, на проезжей части виднелась коротенькая фигура дворничихи тети Мани, которая стояла, задравши голову, и следила за происходящим на крыше. Тротуар возле дома был обнесен веревкой с навитыми на ней красными тряпочками, что указывало на опасность. И действительно, взглянув вправо, наш герой увидел воткнутый в снег железный лом в двух шагах от себя, а подальше двух рабочих, обвязанных веревками вокруг пояса, которые, стоя над пропастью, сбивали ледяные наросты сосулек с карниза. Сосульки отрывались и проваливались за кромку крыши, а потом снизу доносился звонкий взрыв.

Пирошников оглянулся на Толика и засмеялся, счастливый.

– Мы вышли, малыш! – крикнул он.

Оторвавшись от окна, он шагнул к железному лому и вырвал его из снега. Город лежал перед ним, показывая свои красоты: выпирал в дымке купол Исаакия, точно самовар; тянулись к небу золоченые шпили; вдалеке был виден клочок набережной с седыми от инея фасадами домов. Пирошников размахнулся и с силою всадил лом в ледяную корку. Броня треснула, и Владимир, поддев льдину ломом, вывернул ее вбок и толкнул. Глыба покатилась по скату и ухнула за карниз. Пирошников даже удивился – настолько приятна ему была эта победа. Он ударил еще, и новая льдина взорвалась далеко внизу.

– Володя, Володя!

Пирошников оглянулся. Кричала Наденька, высунувшаяся из чердачного окна и прижимавшая к своему заплаканному и смеющемуся лицу головку Толика. Молодой человек засмеялся от радости, хотел что-то крикнуть, взмахнул победно ломом над головой, но вдруг нога его скользнула по льду, он дернулся, теряя равновесие, и упал на твердый крупчатый лед. Лом вырвался из руки и рыбкой юркнул вниз, а через мгновенье зазвенел страшным звоном на асфальте. Пирошников расставил руки и почувствовал, что неудержимо сползает книзу. Он глядел на Наденьку и не мог вымолвить ни слова, а она, окаменев, спрятала лицо Толика у себя на груди, крепко сжимая пальцами его голову.

Ногти Пирошникова царапали лед, а ноги пытались найти опору, но безуспешно. Движение ускорялось! Сердце бешено и грубо стучало изнутри по ребрам, прижатым ко льду. Пирошников вдруг увидел циферблат, по которому медленными прыжками передвигалась секундная стрелка. Он уже готов был закрыть глаза и расслабить тело, но тут Наденька наконец крикнула каким-то птичьим призывным криком:

– Держись!

Пирошников уткнулся лицом в лед, стараясь хоть зубами уцепиться за что-нибудь. Рот его наполнился острыми осколками льда, которые мгновенно таяли и смешивались с соленой кровью, сочащейся из губ. Лед царапал ладони и грудь, вонзаясь в тело сквозь рубашку. Пирошников вздрогнул всем телом и напрягся, ощутив себя в это мгновение монолитным куском гранита, и тут носок его ботинка, уже провалившийся было за кромку, но усилием воли возвращенный назад, уперся во что-то твердое, но непрочное и прогибающееся. Это был проржавевший край водосточного желоба, закованный в лед и выступающий над ним на какие-нибудь два сантиметра. Пирошников услыхал, как начинает крошиться ветхая ржавчина под тяжестью его тела, которое замерло на краю крыши в странной, нелепой позе; он услышал незнакомые голоса снизу, которые кричали: «Держись!» – и, приподняв голову, увидел, как Наденька с Толиком бегут по длинной песчаной отмели, покрытой серебрящейся водой, а из-под ног у них вырываются веером миллионы сверкающих чистых капель.

^{г. Ленинград, 1970–1972 гг.}