Текст книги "Лестница. Плывун: Петербургские повести."

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Двигаться дальше становилось все затруднительнее. Не опускаться же в самом деле на четвереньки? Двери, расположенные вдоль стены, уменьшились до размеров дверок кухонного шкафчика, что было бы чрезвычайно забавно наблюдать, ежели бы не тревога и недоумение Пирошникова и Наташи, вызванные этими новыми трансформациями.

Наконец дядюшка оборотился и с минуту смотрел на нашего героя, что-то соображая. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить новоявленное наваждение, а потом поднялся к Владимиру, и тут оказалось, что дядюшкина макушка располагалась бы где-то на уровне живота нашего героя, если бы тот мог выпрямиться. Теперь дядюшка стоял перед согнутым в три погибели Пирошниковым, маленький, как пятилетний ребенок, и ему, как ребенку, вероятно, хотелось заплакать. Произошло что-то уж совсем невозможное! Ну ладно – лестница, пол, потолок и так далее, это еще куда ни шло, но живых людей-то за что? Гигант Пирошников, склоненный над дядюшкой, вдруг рассмеялся так громко, что смех его раскатился далеко по черной лестнице и застрял в последних ее мелких завитках. Рассмеялась и Наташа, поскольку дядюшкино появление напомнило ей представление лилипутов в цирке, а родственник взмахнул коротенькой своей ручкой, схватился за голову и побежал вниз, уменьшаясь, пока не скрылся за трубой, тоже, кстати, сужающейся и напоминающей скорее воронку.

Пирошников и Наташа, пятясь и держась руками за потолок, начали молчаливое отступление, ибо стало ясно, что через черный ход нашему герою не протиснуться. Лестница раскручивалась в обратном порядке, увеличиваясь в размерах; они прошли площадку, на которой чуть было не разыгрался инцидент; снизу доносились шаги дядюшки, который догонял их так же резво, как минуту назад бежал от них. Уж не повредился ли он в рассудке? Может быть, и так.

Короче говоря, Пирошников с Наташею снова очутились в кухне пред взором старухи, а через мгновенье впрыгнул туда и дядюшка, слава богу, оказавшийся вновь мужчиной среднего роста и нормальных пропорций, разве что взволнованный сверх меры.

Дядюшка вошел и с силою захлопнул дверь на лестницу, как бы показывая, что данная возможность исчерпана полностью. Старушка Анна Кондратьевна тут же придвинула к двери сундучок и взгромоздилась на него, поправляя сорванную занавеску. Еще через минуту кухня приняла свой прежний вид, ничем не напоминавший о злосчастном походе. Куда делась дворничиха тетя Маня, ума не приложу. Неужели она достигла выхода? Но тогда ей пришлось стать размерами со шкалик, никак не больше. Не помешает ли это ей выполнять служебные обязанности, вот в чем вопрос? Нуда бог с нею!

А между тем, едва наши герои возвратились домой, их ушей достиг непонятный шум, берущий начало где-то в недрах квартиры. Несомненно, это был шум голосов, причем голосов раздраженных, звучащих на повышенных тонах, а смиренный и даже несколько подавленный вид бабки Нюры с достоверностью показал, что в квартире неладно.

Дядюшка вопросительно взглянул на старуху, но та лишь вздохнула, укрывшись на своем сундуке. Тогда дядюшка, которому, как нынешней ночью, необходимо было излить досаду и недоумение, принявшее прямо-таки катастрофические формы, шагнул к выходу, но остановился, ибо клубок голосов покатился по направлению к кухне и через секунду туда ворвалась Лариса Павловна с пятнами на лице, свидетельствовавшими о крайней степени возбуждения.

Скандал в благородом семействе

Интересно мне все-таки знать, к чему более склонно человеческое существо – к общественному или, так сказать, индивидуальному обитанию? Вроде бы давно доказано и показано, хотя бы и на примере потерпевших кораблекрушение моряков, попавших на необитаемые острова (Робинзон Крузо не в счет), что человек один не может, одиночество с необходимостью превращает его в зверя. Но позвольте! Разве не превращает в зверя обитание в коммунальной квартире? И таких примеров несравненно больше. Наблюдать, как изо дня в день живущий рядом индивид делает все не так (не так, как нам хотелось бы), например заводит кошку, не гасит, извините, свет в туалете, приводит не тех гостей, улыбается исключительно нагло и несимпатично – нет, это выше сил, это хуже необитаемого острова, это мука!

Неудивительны посему и те смерчи, которые проносятся от времени до времени в коммунальных коридорах: с хлопаньем дверьми, качающимися от сотрясения воздуха лампочками, с выражениями такими, что не дай бог слышать их вам, читатель, – и грустно, грустно все это, и слезы капают у автора из глаз, когда видит он подобные недоразумения. Сколько трагедий разыгралось вокруг выеденного яйца с присохшей к скорлупке струйкой желтка, которое, оказывается, было разбито не с того конца. Впрочем, об этом, кажется, уже писал один английский писатель.

В данном случае в роли, так сказать, яйца преткновения выступал наш герой, наш Пирошников, который понял это уже по первым репликам Ларисы Павловны. Она, как я уже говорил, ворвалась в кухню, чем-то напоминая толкательницу ядра, настроенную на мировой рекорд; во всяком случае, мышцы на ней играли, перекатываясь округлыми волнами под узким джемпером. Обдав нашего молодого человека взглядом высокой температуры, причем досталось и бедной Наташе, Лариса Павловна воскликнула:

– Вы учтите, что я этого не допущу! У нас квартира, а не публичный дом! Да! Да!

И подошедши к своему холодильнику, она рванула ручку так, что с кухонной полочки свалилась крышка с кастрюли и с жалобным дребезжаньем подкатилась к ногам Пирошникова. Молодой человек поднял ее с достоинством и протянул соседке, а та, выхватив крышечку, захлопнула холодильник, так и не взяв из него ни единого предмета, после чего прибор вздрогнул и загудел.

Тут в кухне показалась и Наденька в своем всегдашнем халатике. Она вошла как-то боком, точно контрразведчица в штаб неприятеля, причем глаза ее, сузившиеся и злые, устремлены были на Ларису Павловну. Дядюшка при этом весь подобрался, готовясь вступить в бой на стороне племянницы.

Скучно, читатель! Дальше произошла обычная перестрелка, в которую оказались втянутыми все находившиеся на кухне.

– Вы не имеете права, – произнесла Наденька страшным шепотом.

– Да что ты с ней разговариваешь, с куклой! – выпалил дядя Миша, отчего Лариса Павловна зашипела, как мокрая тряпка под утюгом, и двинулась грудью на дядюшку.

– Ах вот как? Скобарь! Алкоголик несчастный! – И прочее, и прочее, что совершенно неинтересно.

– Ишь, фифа! – сказал опешивший дядюшка.

Из дальнейших переговоров выяснилось, что соседка обвиняет Наденьку в незаконном сожительстве и сводничестве, причем из реплик Наденьки явствовало, что Ларису Павловну тоже монашкой не назовешь. Впрочем, Наденька говорила это в порядке активной обороны, выведенная из себя необоснованными (читатель тому свидетель) обвинениями соседки.

– А вот и еще одна шлюшка! Что, не нашла больше, кому подставить? – внезапно сделала выпад в сторону Наташи Лариса Павловна.

Ох, перо бы мое этого не писало, но что поделаешь, приходится! Наташа, разумеется, разрыдавшись, выбежала из кухни, а за нею последовала Наденька, бабка Нюра, отсиживающаяся на своем сундуке, всплеснула руками; вообще произошло замешательство. По всей видимости, Лариса Павловна пошла ва-банк, не заботясь более о сохранении благопристойности разговора. Дядюшка так тот вовсе оцепенел от таких слов, каких вряд ли доводилось ему слышать от женщин в его добропорядочной провинции.

Интересно, что наш герой, который незадолго до этого так легко потерял контроль над собою благодаря пьянчужкам с винтовой лестницы, на этот раз сохранял полное спокойствие души, с нескрываемой иронией наблюдая за действиями сторон. Даже чудовищные слова Ларисы Павловны вызвали в нем не гнев, а усмешку, поскольку были лишены основания. Пару раз он позволил себе сделать остроумный комментарий к словам соседки, чем, конечно же, подлил масла в огонь.

Однако мало-помалу нашему герою смертельно сделалось мерзко на душе и совсем не потому, что уши его устали от склоки, нет! Пирошников, когда он приходил в такое расположение духа, знал всегда про себя, что оно проистекает от причин внутренних, так сказать, от мгновенно возникающего, точно всплывающего со дна души, ощущения собственного ничтожества, либо собственной подлости, либо равнодушия, либо омертвения чувств, если можно так выразиться. Этот последний термин принадлежал самому Пирошникову, и надобно объяснить, что он под ним понимал.

Молодому человеку присущи были подобные приступы отвращения к собственной личности – и читатель уж мог это заметить, – отвращения, правда, особого рода, ибо – чего уж греха таить! – даже в самые жестокие минуты такой ненависти к себе Пирошников одновременно чувствовал, что именно это испытываемое им ощущение приподымает его душу и в то же время является как бы и искуплением, и платой за грехи, что ли. Он бывал в разной степени ничтожен и значителен в своих глазах от сознания своей причастности с одной стороны к жалкому миру суеты, глупости и пороков, а с другой стороны – к высокому своему предназначению, игравшему в данном случае роль божественного суда; предназначению, о котором мы уже говорили, но которое, увы, пока никаким образом (кроме, разве что, описываемого) не давало о себе знать.

В особенности же изнывала душа молодого человека, когда замечала признаки того самого омертвения, о котором упоминалось, то есть неспособности своей к живому восприятию: к боли, к счастью, к ревности, к прочим страстям, наконец, точно сердце вдруг обнаруживало на себе сухую и твердую корку, накрепко приставшую к горячей и ранимой плоти. Вот это-то самым страшным было для Пирошникова, и он, выражаясь фигурально, ломал ногти и раздирал пальцы в кровь, стараясь сорвать эту корку, причем, естественно, испытывал боль. Еще надо упомянуть, что переходы от одного состояния к другому совершались у нашего героя быстро и незаметно для окружающих.

Вот и теперь посреди сражения тень надвинулась на лицо молодого человека и исказила его черты. На мгновенье он, по своему обыкновению, мысленно отодвинулся от происходящего, залетел куда-то высоко и далеко, чтобы оттуда увидеть себя, иронизирующего и равнодушного старичка, умершего несколько столетий назад от какой-нибудь подагры, окаменевшего сердцем да еще любующегося собой в тот момент, когда реплики его попадали в цель и Лариса Павловна начинала часто и со свистом вдыхать воздух.

Наш герой с отчаяньем сорвал присохшую корку, и рана закровоточила. Он увидел плоское от кухонного чайного света лицо Наденьки, которая вернулась к этому моменту на место действия с выражением внешнего спокойствия; он увидел ее глаза, в которых уже не было решимости и мстительности, а только боль; он увидел и топчущегося на месте дядюшку, откровенно страдавшего, и Ларису Павловну, которой, будем справедливы, тоже несладко было от скандала, и старушку Анну Кондратьевну, наконец, будто призывавшую Бога в свидетели, как в нарсуд. Все эти люди, в отличие от Пирошникова, жили – худо ли, бедно, мучаясь, страдая – неважно это, а он, кажется, уже утративший способность жить, лишь обозначал свое присутствие, притворяясь живым. Конечно, приятно, должно быть, сознавать себя существом, стоящим выше страстей, тем более довольно прозаических, существом разумным и даже не лишенным юмора, но право, читатель, в этом ли счастье? Пускай всезнайки с мертвым сердцем посмеются над моим героем, но все же он сорвал корку и сразу стал беззащитен и раним.

Вернувшаяся Наденька посмотрела на Владимира как-то отчужденно и даже равнодушно, ибо его поведение до сего момента и вправду показывало полную незаинтересованность молодого человека в происходящих событиях, словно они и не его вовсе касались, словно Наденька не из-за него терпела нападки, и это ее в глубине души обидело. Однако Пирошников, посмотревший вдруг на вещи по-иному, подошел к ней и заговорил, не обращая внимания на Ларису Павловну, которой, конечно, не стоило доверять его слов.

– Наденька, послушай меня, поверь мне! Прости меня, слышишь, только не думай, что я… Нет, я разучился говорить такие слова! Зачем это все? Я не стою ни твоих, ни Наташиных слез, не истязайте свои души, забудьте про меня… Дело вовсе не во лжи этой женщины, ложь умрет, но не тревожьте себя моим спасением. Вы пропадаете ни за что…

Сами понимаете, что давать такие козыри в руки Ларисе Павловне не следовало бы. Соседка сразу приободрилась, обнаруживши вдруг незащищенность и слабость нашего героя, доселе от нее скрытые. А посему на слова Пирошникова соседка отреагировала громким и победным смехом, показавшим, что речь нашего героя весьма уязвима, а обнародование его отношения к Наденьке и Наташе ничего доброго ему не сулит.

– Ах, вы подумайте, какое благородство! – воскликнула соседка и оглянулась по сторонам, ища слушателей. – А разве это не вы, молодой человек, совсем недавно ползали на четвереньках пьяным в моей комнате? Разве не вы только что пытались допустить по отношению ко мне бестактность? Но я вас быстро раскусила! Быстро! Ваш образ действий лучше подойдет для нее… – Лариса Павловна протянула руку с отставленным мизинцем, на кончике которого горел рубиновый ноготь, в направлении Наденьки. – Ей не привыкать!

– Не обращай внимания, Наденька! – шепнул Пирошников.

– Пускай говорит, – ответила Наденька, которую, казалось, вполне успокоили последние слова Пирошникова, так что теперь она смотрела на него мягко, а тирады соседки облетали ее на расстоянии, не задевая.

– И скажу! Не прикидывайся мадонной с младенцем, эта роль тебе не подходит, милая! Кстати, расскажи своему рыцарю, как ты прижила ребеночка. Ему будет интересно.

Наденька лишь на секунду отвела глаза от Пирошникова, но даже это последнее и загадочное для нас и нашего героя замечание Ларисы Павловны не вывело ее из равновесия. Видимо, Наденька уже решилась в душе на что-то, и теперь никакие Ларисы Павловны не могли ей повредить. Слава богу, она безошибочно и вовремя почувствовала перелом, произошедший в нашем герое; боюсь, что даже раньше, чем сам он его заметил.

Что касается других участников кухонной битвы, то бабка Нюра лишь забилась поглубже в свой угол, а дядя Миша, напротив, совершенно ошеломленный заявлением соседки о каком-то там ребеночке, сжал кулаки и растопырил в стороны руки, как боксер-профессионал, и зарычал:

– Ты что, с ума спятила? Что ты такое несешь?

– Говорю, значит, знаю! – парировала Лариса Павловна, отмеряя положенную дядюшке порцию убийственного взгляда, под которым дядя Миша сник и, почуяв, что соседка действительно не с потолка взяла свое чудовищное утверждение, горестно махнул рукою и пошел, пошатываясь, к выходу.

Пирошников же, подошедший к Наденьке, положил руки ей на плечи и сострадательно проговорил:

– Наденька, ну, Наденька! Пойдем же отсюда, здесь нельзя больше… – и что-то еще такое же, что должно было показаться Ларисе Павловне верхом идиотской наивности или наивного идиотизма, уж и не знаю. Не могу подобрать нужного выражения.

И правда, читатель, почему так получается, ума не приложу, что человек, вдруг и внезапно открывающий на наших глазах душу, в особенности, если он при этом бормочет бог знает что (а именно так чаще всего и бывает), – такой человек вызывает у окружающих в лучшем случае чувство неловкости, когда хочется глаза спрятать от смущения за него, такого неумелого и беззащитного в данный момент, а в худшем случае, то есть у людей черствых, знающих, по их собственному выражению, толк в жизни, такие сцены вызывают усмешку и, вероятно, ощущение своего превосходства. Я говорю – вероятно, потому как сам, кажется, не принадлежу еще к последним, а следовательно, жизни не знаю.

И не желаю знать ее в таком случае, ежели это знание влечет за собою непременный цинический и практичный взгляд! Так мне хочется заявить и тут же вообще поговорить на эту тему, но герои торопят меня к концу моей повести, они уже устали от злоключений, а вы, читатель, тоже, вероятно, утомлены многословием автора.

Скандал, возникший так внезапно, уже прошел высшую точку, стороны определили свое отношение друг к другу, козыри были выложены, Лариса Павловна победила ввиду явного преимущества. Последним всплеском бури стало появление Наташи, которая вернулась в кухню с сухими, но несколько покрасневшими глазами и с видом донельзя решительным. Как видно, она совсем недавно кусала губы, чтобы остановить рыдания, потому что на бледном ее лице лишь они и были заметны. Наташа вступила в кухню и, как говорят, с места в карьер, голосом, вот-вот готовым сорваться, неровным каким-то и нервным, произнесла губительные слова, которые столь часто произносятся героинями в самых разных ситуациях, но, видит бог, не в таких:

– Володя, я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю!

Она вновь закусила губу, которая уже было запрыгала, как мячик, и, круто повернувшись на каблуках, исчезла, оставив всех присутствовавших в кухне осмысливать произнесенное.

Подобные поступки молодых девушек приводят меня в замешательство. Ну скажите, зачем требовалось такое объявление? И без него все было ясно. Однако требовалось, должно быть, для Наташи, хотя, я уверен, что признание это не явилось, так сказать, плодом глубоких размышлений, а выскочило сгоряча, что, разумеется, никоим образом не ставит его под сомнение. У нашего героя оно вызвало почему-то лишь соболезнующую гримасу, которой, по счастью, Наташа уже не видела, а Наденька, испуганно взглянув на Пирошникова, который так и стоял, положив руки ей на плечи, отстранилась и отступила на шаг. Удивительно, но соседка никак не прокомментировала Наташиных слов, а лишь пожала плечами и выплыла из кухни, как дредноут. Покачиваясь на его волнах в виде маленьких шлюпок, потянулись следом наши молодые герои. Наступил штиль.

Вакханалия

О дайте мне силы описать то, что произошло далее! Перо мое, как говорили в старину, трепещет в страхе, реплики героев теснятся в голове в своем первозданном виде, то есть без слов, а место действия по-прежнему покрыто дымкой таинственности и неизвестности. Напоминаю читателю, что дело идет к субботнему вечеру, собственно. Он уже и наступил, поскольку в декабре вечер начинается утром, сразу же после завтрака.

Пирошников с Наденькой в целомудренном, я бы сказал, молчании удалились из кухни и первым делом заглянули в мастерскую, где обнаружили дядюшку и Наташу, которые о чем-то беседовали. По всей вероятности, дядюшка успел перехватить расстроенную девушку, порывавшуюся немедленно уйти после своего выступления в кухне, с тем чтобы никогда, никогда сюда не возвращаться. Житейски опытный дядя Миша теперь втолковывал ей, как мне кажется, что ничего страшного не произошло и не следует принимать близко к сердцу слова этой куклы Ларисы Павловны. Как бы там ни было, молодой человек и Наденька не стали тревожить гостей, а повернули назад, Их остановил звонок в квартиру, и Наденька открыла дверь. На пороге стоял Георгий Романович с шарфом, выпирающим из-под отворотов пальто до самого подбородка, и с каким-то продолговатым предметом в руке, завернутым в хрустящую белую бумагу, под которой опытный взгляд Пирошникова определил бутылку вина.

Георгий Романович сделал элегантный полупоклон и, не дожидаясь приглашения, вступил на территорию квартиры.

– Наденька, я думаю, надо отметить начало нового этапа нашей жизни, – сказал он, намекая, должно быть, на отбытие своих вещичек.

– Не обязательно, – холодно ответила Наденька, все еще стоя у раскрытой двери, словно ожидая немедленного ухода Георгия Романовича. Однако он, не смутившись подобным приемом, лишь печально покачал головой и посмотрел на Наденьку мудрым, всепонимающим взглядом.

– Как знаешь, – сказал бывший муж и повторил совсем уже мягко: – Как знаешь…

Он поставил завернутую бутылку на старухин комод и, заложив руки в перчатках за спину, прошелся туда-сюда по коридору. Наденька все стояла у двери и молчала. Молчал и Пирошников, тяготясь неопределенностью, как вдруг на пороге выросла компания из трех человек и с шумом завалилась в квартиру, отчего в прихожей сразу сделалось тесно.

– Жора, подержи мой макинтош! – крикнул один из вошедших, весьма дружески устремляясь к Георгию Романовичу, причем заметно было, что он, как говорится, выпивши и его приятели – парень с девушкой, в которых Пирошников начал уже узнавать ночных посетителей, тоже на взводе.

– Кирилл! Рад, очень рад, – проговорил Георгий Романович, радуясь, по-видимому, не столько Кириллу, сколько перемене разговора, которую он внес с собою. Итак, пришедший Кирилл уже обнимал Старицкого, нависая над ним, поскольку был гораздо выше ростом, а бывший муж снисходительно посмеивался и похлопывал его по спине рукою в перчатке.

– Наденька! Пламенный!.. – обратился Кирилл к Наденьке, оставив Старицкого. – Знакомьтесь, друзья! Это Владимир (при этих словах он огреб своего приятеля в шапке пирожком за шею и смачно поцеловал)… А это… Слушай, Вовтик, как ее зовут? Я забыл.

– Неля ее зовут, – выдавил из себя Вовтик, все еще прижатый щекою к основательно небритой физиономии своего товарища.

– Вот! Неля, – и Кирилл оставил в покое Вовтика и так же шумно поцеловал его приятельницу, причем последняя восприняла это терпеливо. Отпустив и ее, он шагнул к Пирошникову и, хлопнув предварительно того сбоку по плечу, протянул ему руку ладонью кверху. – Кирилл. Кирюха тоже можно.

– Владимир, – сказал наш герой, вкладывая свою руку в ладонь великана и испытывая смущение от того, что он почему-то не может залихватски хлопнуть по ней, как полагалось бы своему парню.

– Слышишь? Тезка твой. Пошли! – скомандовал Кирилл, решительно устремляясь к двери мастерской. – Все за мной!

И все действительно сделали движение вслед за ним, ибо этот шумный человек умел покорять. Он так стремительно ворвался в наше повествование, что я даже не успел описать его наружность. Голова у него была большая, а когда он снял шапку, выяснилось, что коротко постриженная. Полуседой бобрик придавал ему спортивный вид. Он был похож на футбольного тренера лет сорока, а в руках, дополняя впечатление, болталась большая спортивная сумка. Из-под пальто торчал ворот свитера.

Кирилл открыл дверь в мастерскую и свистнул от удивления.

– Народу, что людей, – сказал он. – Ну ничего! Люблю компанию.

Все ввалились в мастерскую, причем последним и не слишком охотно вошел Георгий Романович, спрятавший на всякий случай свою бутылку в карман пальто, чтобы она не мозолила глаза.

– За что же вы так произведение? – спросил Кирилл, указывая на расколотую статую. – Это же шедевр! – И, не ожидая ответа, с размаху поставил на середину комнаты сумку, в которой что-то звякнуло. Расстегнув молнию на сумке, он достал оттуда газету, которую с подчеркнутой тщательностью расстелил на полу. Вслед за этим из сумки стали появляться и занимать свое место на газете бутылки водки и вина.

– Сейчас попьем! Сейчас знатно попьем! – гудел хозяин. – Располагайтесь. Я вчера одну вещичку продал. Купальщица, керамика, потянула полкуска… Эй, дед! – обратился он к дядюшке. – Тащи стаканы!

Дядюшка неожиданно вытянулся по-военному и выразил полную готовность к подчинению. Возникла предпраздничная суматоха, довольно бестолковая, но деятельная. Всем вдруг нашлось занятие, чему способствовали краткие и энергические приказания Кирилла. Были принесены стаканы, вилки, тарелки, а из сумки хозяина комнаты и портфеля тезки Пирошникова появились закуски; раскладушки Пирошникова и дядюшки были придвинуты к расстеленной газете, напоминавшей скатерть-самобранку; поплыли из кухни стулья и табуретки, покачиваясь и перевертываясь в воздухе; Пирошников с Наденькой тоже были втянуты в общий круговорот, лишь Наташа сидела безучастно и пряча взгляд да, пожалуй, Георгий Романович слегка нервничал, ибо были нарушены какие-то его планы.

– Обжили комнатушку, и правильно! – говорил хозяин, весьма профессионально разрезая соленые огурчики и располагая их на тарелке звездочкой. – Пока там Ларка воюет, а вы… Ай да Надюха!

Наташа внезапно поднялась со стула и сделала это так неосторожно, что разговоры смолкли и все невольно оборотились к ней, точно ожидая какого-то заявления. Но бедная девушка сказала только, что ей пора домой, и произнесла сдавленно свое «до свиданья», причем, поскольку оно предназначилось всем, обвела присутствующих взглядом. По всей вероятности, она намеревалась не встретиться глазами с нашим героем, пробежать мимо, не задерживаясь, но по неопытности не смогла, и взгляды их на секунду скрестились. Наташа переменилась в лице и густо покраснела, хотя, ей-богу, причин для этого не было. Отвернувшись, она принялась было искать свою шубку в груде одежды, сваленной в углу гостями, но этому воспрепятствовал Кирилл, который бесцеремонно взял девушку за руку и насильно усадил на тот же стул.

– Никуда! – сказал он, грозя пальцем. – Я здесь хозяин.

И, налив ей первой стакан вина, Кирилл заставил Наташу взять его, а потом наполнил остальные стаканы.

– Не у тех, кто во прах государства поверг, – начал тост хозяин, – лишь у пьяных душа устремляется вверх. Надо пить в понедельник, во вторник, в субботу, в воскресение, в пятницу, в среду, в четверг!

– Правильно! – сказал тезка нашего героя, а его подруга хихикнула. Пирошников выпил свой стакан, сидя рядом с дядюшкой на провалившейся почти до пола раскладушке, отчего он, дядя Миша и сидевший с другой стороны Георгий Романович сползли к середине и оказались тесно прижатыми друг к другу. Странная компания, не правда ли?

Сколько таких странных компаний, читатель, довелось наблюдать автору и, что еще хуже, – участвовать в них! Естественна тяга человека к общению (а общение – дело не простое), но как легко создать его иллюзию, сгрудившись над бутылками, поднимая бокал и улыбаясь каждому, в свою очередь тоже улыбающемуся лицу. Я не говорю здесь о случаях патологического, так сказать, пьянства, меня интересует всеобщее приятие, если можно так выразиться, рожденное над колеблющейся поверхностью вина, отражающей и вашу довольную физиономию, и физиономию вашего врага, который сейчас любит вас липкой любовью, и прочие лица, объединенные в кривом зеркале винного круга, дрожащего внутри стакана. Пейте, родимые! Уважайте друг друга, а я вернусь к своему герою, которому, по правде сказать, что-то мешало предаться общему веселью.

Пирошников обвел глазами присутствующих и заметил, что Наденьки среди них нет. Стул ее был пуст, полный стакан стоял на газете перед ее местом; как она ухитрилась исчезнуть – неизвестно. Только что, когда хозяин разливал, Наденька была тут и даже смеялась и говорила что-то о дрожащих руках Кирилла, а вот теперь ее не было, и никто, кроме нашего героя, этого не замечал. Собственно, оно и понятно. Кирилл следил за Наташей, удерживая ее от побега, Вовтик с Нелей, повесивши руки на плечи друг другу, уже о чем-то тихо договаривались, Георгий Романович поглядывал все на дверь, а дядюшка не сводил преданного взгляда с хозяина комнаты, точно майор с генерала.

Налили снова, и Пирошников, взяв свой стакан, как бы между прочим, подошел сначала к окну, потом прошелся по комнате и, выпив со всеми, закурил. Его примеру последовали другие, кроме Старицкого, комната сразу же утонула в дыму, а наш герой, прикрываясь дымовой завесой, выскользнул в коридор. Там, конечно же, на боевом дежурстве находилась старушка Анна Кондратьевна, которая тщательно поправляя кружевную накидочку на своем комоде.

– И почто пришли? – начала она неодобрительно, подлаживаясь под хмурый и сосредоточенный взгляд молодого человека.

– Какая разница? – пожал плечами Пирошников. – Праздник у них, бабушка, праздник.

– Ну тогда пущай, конешноть, – сказала бабка, потеплев. – У их часто праздники. Тогда пущай!

Пирошников вошел в Наденькину комнату без стука и увидел Толика и Наденьку, сидящих вместе на диване. Судя по виду Толика, мальчик старался сохранять независимость, зато Наденька вся была устремлена к нему, так что даже не перевела взгляда на нашего героя. Пирошников вдруг почувствовал и здесь себя лишним, и опять горько ему сделалось на душе, но Толик встрепенулся и неожиданно улыбнулся ему.

– Будем еще играть? – спросил он.

– Тебе нужно спать, маленький! – сказала Наденька. – Завтра поиграете.

Мальчик состроил недовольную гримасу и оглянулся на Наденьку с вызовом.

– Вот мама приедет, я ей все расскажу. Хочу к бабушке!

Наденька на эти слова отвернулась, и молодому человеку показалось, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать. Пирошников подошел к Толику и взъерошил ему волосы.

– Завтра, – сказал он, кивая. – Честное слово.

– Честное-пречестное?

– Самое-самое пречестное.

Толик сейчас же решился спать, чтобы утро наступило быстрее. Наденька постелила ему на диване, он улегся и крепко зажмурил глаза, надеясь, таким образом скорее уснуть. Наши молодые герои сели у стола, на котором стояла лишь тарелка с остатками манной каши, ужином Толика, и несколько минут смотрели на засыпающего мальчика. Поначалу веки его мелко вздрагивали и дыхания не было слышно, что свидетельствовало о бодрствовании, но вот он перевернулся на другой бок и задышал глубоко и ровно, как дышат во сне. Наденька уронила голову себе на руки, да так и осталась в этой окаменевшей позе.

– Хочешь спать? – спросил Пирошников шепотом. Наденька отрицательно качнула головой. – Почему ты оттуда ушла?

Она, не поднимая, повернула к нему лицо и устало усмехнулась. Несколько секунд она смотрела в какую-то точку, расположенную над шкафом, а потом сказала:

– Толика нужно было кормить… Ты можешь возвращаться обратно.

– А я не хочу, – еще тише сказал Пирошников и погладил Наденьку по голове.

– Не надо, – сказала она. – Мне и без того тошно.

– Будет легче.

– Может быть, – вздохнула Наденька, снова пряча лицо. А молодой человек уже склонился к ней и дотронулся губами до затылка, прикрыв глаза, и снова, как вчера с Наташей, проваливаясь в мягкую пропасть. Но на этот раз он не скоро оттуда выбрался. Сколько времени они сидели, не шелохнувшись, объединенные только дыханием, не могу я точно сказать. Может быть, пять минут, может быть, и час. Во всяком случае, когда Пирошников открыл глаза, он как бы заново увидел эту комнату с желтым светом в углу, с такими уютными старыми, пожившими вещами, на которых лежала тонкая и светлая пыль; и лицо мальчика в тени, с голубыми ото сна веками, и руки Наденьки, невесомо лежащие на столешнице красного дерева, и свои руки, лежащие рядом и точно отъединенные от него. Наш герой, боясь стряхнуть ощущение покоя, прислушался к звукам, доносившимся из-за стены. А они становились все интенсивнее, и некоторые из них не поддавались никакой расшифровке, тогда как другие, как то: звон сдвигаемых стаканов, женский смех, хлопанье дверьми и шарканье ногами в танце, были очень хорошо знакомы Пирошникову. Кстати, танцы, по-видимому, и начались, поскольку музыка доносилась все громче.