Текст книги "Лестница. Плывун: Петербургские повести."

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Второй сон Пирошникова

Может быть, потому, что Пирошников спал на твердом и холодном полу, да еще без одеяла сверху, снились ему льды, которые надвинулись на него внезапно громадными голубыми полями с торчащими тут и там острыми торосами; льды прозрачные, лишенные снежного покрова и блещущие под солнцем стеклянными своими гранями. Наш герой в неприспособленной для таких условий одежде шел по льдине с ружьем, поминутно скользя и падая, но тем не менее зорко высматривая какую-то добычу – какую именно, совершенно неизвестно, поскольку Пирошников, несмотря на полную приключений молодость, на Севере никогда не был и, следовательно, охотиться на моржей и белых медведей возможности не имел.

Ощущение неустойчивости на гладком льду не покидало нашего героя и раздражало его. В особенности трудно ему приходилось, когда на его пути встречались трещины, заполненные черной дымящейся водой, через которые нужно было переправляться. И наш герой делал это, каждый раз замирая в страхе и даже закрывая глаза в момент перелета через трещину.

Обиднее всего было то, что Пирошников не знал, куда и зачем он так решительно движется, однако необходимость движения ощущалась им вполне определенно. Он попробовал передвигаться вскользь, и такой способ себя оправдал. Разбежавшись короткими и неуклюжими шажками, наш герой оттолкнулся и заскользил по льду, балансируя руками. Его закрутило, он несколько раз сделал полный оборот, но продолжал скользить без всякого трения, а, как известно, тело, движущееся без трения, не теряет своей скорости. Пирошников ехал и ехал, поддерживая равновесие и радуясь найденной возможности, как вдруг вдалеке показалась новая трещина, надвигающаяся с жуткой неотвратимостью. Наш герой попытался затормозить, но куда там! – уцепиться было совершенно не за что, и движение продолжалось с той же скоростью, что и прежде. Тогда он с размаху повалился на лед, растопырив руки, и продолжил путешествие на животе. Трещина приближалась! Пирошников использовал и ружье, однако оно не оставило на льду даже царапины. Как ни был озабочен своим положением молодой человек, он заметил, подкатываясь к трещине, что там происходит нечто необычное. Как удалось разглядеть, в ней, отфыркиваясь, плавали три головы; плавали в полном молчании, так что непонятно было – терпят ли они бедствие или развлекаются.

Подкатившись еще ближе, Пирошников понял, что одна из голов принадлежит дядюшке, который, повернувшись к нашему герою и производя плавные движения руками в воде, улыбался доброй улыбкой знающего человека, как бы приглашая Пирошникова присоединиться к компании.

– Человек бороться рожден, – наставительно сказал дядюшка, сплевывая воду. Пирошников успел еще раз посмотреть на него и закрыл глаза, ожидая падения в пучину.

Он уже был готов с головою окунуться в обжигающую воду и чуть было не проснулся от внезапности впечатления, однако видение исчезло, и наш герой оказался в снегу, который окружал его со всех сторон, плотный, как вата, и почему-то теплый. Пирошников принялся разгребать снег руками, стараясь прежде всего отодвинуть его от лица, чтобы разглядеть обстановку. Ружья при нем уже не было, и молодой человек не мог с точностью определить – стоит ли он на чем-нибудь твердом или плавает в этом густом снегу. Огромные хлопья снега, сдвигаемые руками Пирошникова, слипались в комки, но продолжали кружиться вокруг его лица, и он уже устал их отгонять. Хорошо еще, что снег был теплый, так что наш герой даже вспотел, барахтаясь в нем. На мгновенье в метре от него мелькнула какая-то фигура, и Пирошников сделал движение ей навстречу.

Это была Наташа, которая, запрокинув голову с распущенными своими волосами и закрыв глаза, слепо тыкала раскрытой пятерней перед собою, а другую руку прижимала к груди. Вид у нее был отчаянный, и Пирошников попытался ей помочь, однако нога его провалилась в снег, когда он пожелал сделать шаг, а протянутая к Наташе рука лишь загребла пригоршню снежных хлопьев.

К сожалению, Наташа не открывала глаз, боясь, видимо, слепящего снега, а потому не видела Пирошникова, и он один стремился к ней. Однако из этого мало что получалось. Фигуры Пирошникова и Наташи исполняли какой-то сложный танец, похожий движениями на современный балет или плавание космонавтов в невесомости. Ни разу не удалось Пирошникову коснуться Наташи, и он с горечью наблюдал, как она постепенно удаляется от него и расплывается в снежных пятнах. Еще минута, и нашему герою осталось лишь зрительное воспоминание, которое он заставлял себя поддерживать, но безуспешно, поскольку мельтешение снега быстро рассеяло картину и вновь оставило Пирошникова одного.

Он уже устал сопротивляться метели и бессильно опустил руки, как вдруг снег начал таять и опадать вниз струями дождя, открывая перед Пирошниковым новую страницу сна.

Теперь наш герой стоял на мягкой и влажной траве, а перед ним раскинулся широко до самого горизонта ослепительный солнечный пейзаж с рекой, извивающейся меж холмами и блещущей, как серебряная лента, с лежащими в изгибах реки темно-зелеными лугами, по которым лениво слонялись коровы, очертаниями неведомых континентов на боках напоминая географические карты, со стогами сена, разбросанными небрежной рукой в странном порядке, точно фигуры в неоконченной великанами партии, с синими зубцами елей вдали, подпиливающими небо у самого основания, и дымком лесного костра, похожим на плоскую водоросль, всплывающую к облакам. Короче говоря, картина была идиллическая.

Наш герой пошел босиком по траве, которая приятно щекотала ступни, и вышел на вершину холма. Отсюда к реке спускалась длинная деревянная лестница без перил и старая, с почерневшими от времени ступеньками, части которых не хватало. Пирошников начал спускаться по ней, передвигаясь весьма осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых от дождя досках, и тут же не в мыслях, а где-то в груди, возникло знакомое ощущение, испытанное им уже не однажды. Он вдруг понял, что и эта лестница, такая открытая и доступная, таит в себе опасность, однако отступать было поздно, и наш герой продолжил спуск, считая ступеньки.

Конец лестницы, возле которого лежал плоский белый камень, был виден отчетливо, но в середине ступеньки сливались, образуя ровную, блестящую на вид тропинку. Пирошников достиг сотой ступеньки и оглянулся. Теперь он находился где-то посередине, поскольку и вверх и вниз тянулась дорожка, которая лишь в пределах нескольких метров спереди и сзади была расчленена на ступени, а далее все они сливались в одно. Особенного страха наш герой не испытал, потому как справа и слева его окружали крутые, покрытые травою склоны холма, куда при желании можно было спрыгнуть. Да и небо над головой с брызжущим искрами солнцем, точно приваренным к небосводу электрической дугой, создавало впечатление свободы. Пирошников прекратил считать ступени и двинулся дальше, обозревая окрестность.

По мере его движения перед ним развертывалась картина, скрытая прежде округлым боком холма, а именно небольшая ложбинка, тянущаяся от реки вверх. Там он увидел людей, которые суетились вокруг двух тел, неподвижно лежащих на траве с раскинутыми руками. Одна из фигур была мужская, в плавках, и в ней наш герой, к собственному удивлению, смешанному со страхом, узнал себя. Рядом лежал Толик, а собравшиеся вокруг люди, не прикасаясь к одному и другому, бегали вокруг, переговаривались и производили всяческие жесты.

Среди них находились многие герои нашего повествования, в частности Наденька, Лариса Павловна и Георгий Романович, а также и дядюшка, который неизвестно каким путем попал из ледяной трещины в эти цветущие места.

Пирошников остановился и с неослабным вниманием принялся наблюдать, как дядюшка, махнув в сердцах на кого-то рукою, приблизился к нашему герою, лежащему на траве, и принялся делать искусственное дыхание. Он сводил и разводил руки Пирошникова, которые двигались без всякого сопротивления; вообще вид у молодого человека был безжизненный.

Тут приблизилась к Толику плачущая Наденька и склонилась над ним, точно для поцелуя. На самом же деле она своим дыханием пыталась вернуть мальчика к жизни, а наш герой, стоящий на ступеньках, начал догадываться, что, вероятно, они с Толиком утонули, а теперь вытащены из воды и приводимы в чувство.

Дядюшка работал очень интенсивно, так что покраснел от натуги, а успокоившаяся Лариса Павловна и Старицкий давали ему советы. Однако тот Пирошников никак не оживал, в то время как Толик очнулся и поднял голову. Это движение словно послужило сигналом; во всяком случае, дядя Миша плюс Георгий Романович, схвативши Пирошникова за ноги, поволокли его по траве весьма небрежно в неопределенном направлении. Лариса Павловна в спортивном костюме бежала следом с секундомером в руке, поминутно на него поглядывая. Наденька же, метнувшись за ними, вернулась обратно к Толику, подхватила его в охапку и вновь бросилась за убегающими беглецами. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы наш похищенный герой внезапно не начал подавать признаки жизни, которые выразились в том, что он уцепился пальцами за траву и остановил бег. Дядюшка и Старицкий разом бросили его и сделали вид, что занимаются ловлей бабочек, а это совсем уж было ни к селу ни к городу.

Внезапно Толик вырвался от Наденьки и первым подбежал к Пирошникову, а тот, поднявшись, взял мальчика за руку и побежал с ним к реке. Они вбежали в воду, поднимая миллионы брызг, и понеслись вдоль берега, вскидывая ноги и шлепая ими по мелкой ряби реки, а Наденька смотрела им вслед и прикрывала глаза ладонью.

От этой картины нашего героя, остановившегося на лестнице, отвлекла та же компания, состоящая из соседки, дядюшки и Старицкого, которые появились на вершине холма и с радостными воплями ринулись вниз по ступенькам. Впереди всех бежал дядюшка с одухотворенным лицом, будто намеревающийся сообщить Владимиру приятную весть.

– Володька, это как же? Псих чертов! – кричал дядюшка, и лицо его прыгало, как на экране телевизора при помехах.

– Вы учтите, что они официально не зарегистрированы, – напоминала сзади Лариса Павловна, стараясь сохранять надменный вид, а Георгий Романович летел, едва успевая переставлять ноги, и дышал тяжело.

Пирошников взмахнул руками и отпрыгнул в сторону от лестницы, а отпрыгнув, упал на склон холма и покатился по нему. Все завертелось в его глазах, лестница с находящимися на ней действующими лицами замкнулась в гигантское серое кольцо, а потом исчезла, словно впитавшись в землю. Пирошников достиг основания холма и встал на ноги. Все тело ныло, он бросил взгляд на Наденьку и Толика, которые теперь бежали по воде, также поднимая миллионы брызг, причем того, ожившего Пирошникова с ними не было, но резкая боль заставила его посмотреть на грудь.

Падение с лестницы не прошло даром. Грудь Пирошникова была иссечена тончайшими царапинами, которые на его глазах медленно набухали кровью. Пирошников побрел к воде, чувствуя, как кровь начинает струиться по животу и ногам, капать на землю и стягиваться на солнце в корку. Он видел лишь Толика и Наденьку, которые остановили бег и теперь смотрели на него, но ему вдруг почудилось, что он сейчас должен умереть, и страх смерти сковал его движения. Он был уже в воде, речной песок постепенно втягивал его ступни, а вода поднималась к груди. Струйки дымчатой крови расплывались вокруг, окрашивая воду в розовый цвет. Пирошников последний раз взглянул на Толика с Наденькой и опустился под воду, что немедленно привело к пробуждению.

Что осталось от этого страшного сна, так это действительная сильная боль в груди. Владимир расправил плечи и потер грудь рукой, но боль не проходила. По всей вероятности, он простудился и вот столь прозаическая причина породила дурацкий и кровавый сон, который он только что испытал. Он повернул голову и удостоверился, что Наденька с Толиком благополучно спят на диване, будильник тикает, а рассвет еще не начался.

Пирошников попытался снова заснуть, но сон сбежал окончательно. К тому же тиканье будильника становилось все навязчивей, и наш герой понял, что наступает свойственное ему изредка по ночам состояние, которое он называл рельефностью. Оно всегда приходило внезапно, и тогда каждый звук словно обретал плоть, его можно было пощупать и взвесить, он отдавался в ушах и будил стук сердца, толчки которого слышались так же явственно и весомо. Когда наступала рельефность, мысли выстраивались и будто читались кем-то на ухо – такая в них была отчетливость, а самое главное – они сразу же рождались в словесном одеянии, минуя бесплотную и неясную стадию предчувствий, которая обычно предшествует формулировке.

Это удивительное, я бы сказал, вещее состояние знакомо и автору. Оно бывает редко, но всегда по ночам, в темноте и тишине, когда лежишь под одеялом и тебе кажется, что ты лишен тела, а существует лишь голова, разросшаяся до размеров Вселенной, в которой глухим метрономом отдается стук сердца. Это все равно как закрыть глаза на качелях, только на совершенно бесшумных и плавных качелях, движение которых отзывается под ложечкой тягучей сладостью.

Пирошников закрыл глаза и дотронулся рукой, показавшейся ему чужой, до лба. Прикосновение разбилось на осколки, заструилось по телу и проникло внутрь, где его собственный голос начал говорить, сначала тихо, а потом уверенней и громче.

Киргиз

«…Ты проиграл, и нужно начинать все сначала. Сможешь ли ты найти опору, которой не было у тебя все эти годы? И где ее искать? Сможешь ли ты придать смысл своей судьбе, ибо без него жизнь становится жалкой погремушкой, побренчав которой положенный срок, человек уступает ее другому, и тот, другой, так же исступленно и радостно потряхивает ею в воздухе, производя утомительный шум?

Ты должен знать, что поймут тебя немногие. Именно те, которые оглушены грохотом жизни и слышат в нем победные звуки бытия, не занимающегося собственным оправданием, именно те, которые, всегда отдавая должное твоему уму и душе, за твоею спиной смеялись и жалели тебя либо презирали, именно они (а их большинство) останутся убежденными в своей правоте, а ты останешься вечно сомневающимся, хотя будешь прав».

Так начал говорить с собою Пирошников, но тут остановился и прислушался к стуку будильника и понял вдруг отчетливо, что когда-нибудь он умрет. Наш герой представил себя лежащим в земле на глубине двух метров под ее поверхностью, одиноким, холодным и вечным. Он почувствовал всю тяжесть этой земли на груди, на руках, на лице, и ему сделалось страшно. Он подумал, что без него мир не изменится, и это навсегда. Навсегда!.. Такой неотвратимостью повеяло от этого слова, что у Пирошникова дрогнул подбородок и комок подкатился к горлу. Он попытался успокоить себя и вообразить, что когда-нибудь он снова родится и проживет еще одну жизнь, которая удастся лучше и будет интереснее.

«Ах, но это буду уже не я, это будет другой человек, потому что он ничего не вспомнит о моей нынешней жизни и не сможет обрадоваться, что живет снова», – подумал Пирошников.

«…Но если смерть неизбежна, какое значение имеет твоя судьба? Зачем ты мучаешься в поисках выхода? Его попросту нет. Радуйся мгновению и не оглядывайся назад, но и вперед тоже не смотри… Смотри внутрь!

Внутрь? Но и внутрь я не могу смотреть – там мерзко, там натоптано грязными башмаками, почти нет чистого места… Что это там? Ах, любовь!

Любоффь!.. Ты сам разменял ее на двухкопеечные монеты, чтобы обзвонить всех знакомых женщин и каждой сказать одно и то же. И каждая взяла у тебя частичку, и поблагодарила вежливо, и чмокнула губами в трубку, а потом короткие гудки сказали тебе: «Отбой». Любоффь!..

А вот честь лежит в уголке, прикрытая носовым платочком. Сорви его, и она начнет качаться, кланяясь и крича, как заводная кукушка: «Честь имею! Честь имею! Честь имею!»

Скромница-совесть, изогнувшись, как скрипичный ключ, висит на гвоздике и корчит из себя шпагу на пенсии. Когда-то она была отточена, пряма и даже способна на легкие уколы, но ты использовал ее как украшение своего внутреннего «Я», похожего на неприбранную комнату, и вот теперь она ничем не отличается от штампованной пластмассовой собачки с высунутым языком, каких вешают на дверях домашнего туалета.

А где же твоя храбрость? Нет ее. Зато ходят, взявшись за руки, напудренные трусости в шляпках, чертовски привлекательные на вид. Они весьма кокетливы; так и хочется простить им грехи и выдать годовой желтый билет, чтобы не нужно было каждый раз оправдываться обстоятельствами.

Смотри, смотри! Да не закрывай же ты глаз, прошу тебя! Вон там, видишь? Твоя пошлость размазана по стене слоем прогоркшего желтого масла, которое капает, когда ты перегреешься спиртным, и растекается по полу вязкой прозрачной лужей.

Твоя скромность в картонной маске ягненка смущенно ковыряет в носу, но дырочка в маске узкая, и коготь волка не пролезает в нее. Приходится приподнимать маску. Ах, какой пассаж!.. Это не волк, это шакал.

Доброта?.. Ау, где доброта? Она только что пообедала и лениво наблюдает бокс по телевизору, икая и возмущаясь качеством боя. Она добрая, твоя доброта. Она никогда и никому не сделала ничего плохого. Разве этого мало? Она застрахована от несчастных случаев на круглую сумму и теперь ждет конца страховки, надеясь не без основания, что шею себе не сломает.

Прибрать бы здесь, прибрать!..»

Пирошников рывком перевернулся на живот и уткнулся носом в плюшевый валик, служивший ему подушкой. Что ни говорите, а выслушивать такие вещи не очень-то приятно!

«…Что же остается? Остается блистательное Предназначение, но его трудно рассматривать сколько-нибудь серьезно, потому как это блажь чистой воды, наподобие гомеопатических шариков, в которых ничего нет, но которые тем не менее излечивают, если верить, что это так.

Ну так в чем же дело? Поверим, что это так. В чем оно состоит, твое предназначение?

Начнем издалека. Твоя жизнь была когда-то мельчайшей клеткой, начавшей свой путь с удивительной целенаправленностью. Она точно знала, куда должна попасть, где закрепиться и откуда брать необходимые ей вещества. Она была предназначена сделаться человеком, а поэтому, может быть, отсюда нужно вести твое предназначение? Но вот ты появился на свет и стал расти, дергая ножками и ручками, и в это время у тебя имелось также вполне определенное предназначение. Ты был предназначен стать человеком разумным. И ты им стал.

Далее твое предназначение состояло в том, что ты должен был обзавестись так называемой душой. Это очень и очень скользкое понятие – душа. Это не просто способность чувствовать, присущая и ребенку. Способность «мыслить и страдать» – вот что это такое. Страдание рождает мысль, но и мысль рождает страдание. И предназначение души – сделать тебя в конце концов человеком творящим, то есть побеждающим смерть.

Что же ты должен творить?

Душу, только душу.

Ты должен творить ее ежечасно в себе и в других любыми доступными тебе способами, будь то улыбка, взгляд, стих, формула, кленовый лист в руке, помощь слабому или наслаждение трудом. Ты должен творить ее ежечасно, потому что душа – нежное растение и требует постоянного ухода. И если тебе удастся сохранить ее до конца и вдобавок присовокупить к ней еще одну человеческую душу, сотворив и воспитав ее, – что ж, твое предназначение исполнилось.

Указанное очень сложно. Ты должен понять, что ничем не отличаешься от других людей и ничем их не лучше. Ощущаемое тобою предназначение ни на вершок не приподнимает тебя, но лишь указывает путь. Путь этот оказывается в постоянной опасности со стороны жизненных обстоятельств, которые искривляют его, закручивают в немыслимые дуги и даже возвращают к началу.

Необходимо следить за ним и по мере возможности исправлять. На этом пути душа твоя растрачивается и приобретается вновь. Она находится в непрерывном обмене, подобно молекулам над поверхностью воды, которые либо устремляются в пространство, либо пополняют сосуд. Следи за тем, чтобы твоя душа не высохла!

Человек действительно рожден бороться, но будет весьма прискорбно, если он станет бороться за существование, за деньги, за благополучие, за славу, за власть. Он должен бороться за душу и воспитывать дух, и если для этого нужно драться – он должен бить; и если для этого нужно молчать – пускай он не раскроет рта.

Но более всего ты должен бороться с собой…»

Таким образом продолжал размышлять наш герой, и эти размышления укрепляли его и способствовали поднятию духа. Конечно, надо было признать, что состояние души Пирошникова не отвечало пока требованиям, которые он предъявил к ней. Душа была, если можно так выразиться, захламлена и неухожена, но молодой человек почувствовал, что ее чистку нельзя производить в одиночестве. И все события, предшествовавшие нынешней ночи, указывали на необходимость найти точку приложения сил души вовне, не занимаясь излишним самоанализом.

Пирошников вдруг подумал, что встряска, устроенная лестницей, была ему крайне нужна, а понявши это, несколько успокоился, и мысли его переключились на Наденьку. Он понял, что Наденька, может статься, будет нуждаться в его помощи. Подобная мысль была ему приятна, хотя и смутила молодого человека, поскольку он не знал наверное – способен ли он помочь? До сей поры нуждался в помощи он, и она ему оказывалась (квалифицированно или нет – другой вопрос), причем его душа совершенно явственно растрачивалась на преодоление сопротивления лестницы. Теперь же ей предстояла иная деятельность, а следовательно, борьбу с лестницей придется оставить, видимо так.

Наш герой повернулся набок и встретился взглядом с Толиком, который, высунувшись из-за спины Наденьки, блестел глазами и явно готовился заговорить.

– Это уже ночь? – спросил он шепотом.

– Нет, это уже утро, – ответил Пирошников.