Текст книги "Лестница. Плывун: Петербургские повести."

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Наташа

От утренней деловой успокоенности не осталось и следа. Наш герой снова пребывал в раздерганности чувств и мыслей, порожденной недолгим общением с Ларисой Павловной и странным ее жилищем. К этому примешалось еще необъяснимое чувство вины перед Наташей, которая, конечно же, подумает теперь бог знает что, увидав его в обществе соседки. Поэтому первым делом надлежало найти и по мере возможности успокоить девушку, а заодно как-то объяснить вчерашнюю выходку лестницы.

Молодой человек заглянул в Наденькину комнату и увидел, что Толик безмятежно спит, но Наташи в комнате не обнаружил. Неужели она ушла? Пирошников бросился в кухню, но и там не было его вчерашней знакомой, а находилась, как всегда, бабка Нюра, которая взглянула на него с иконописной суровостью, отчего нашему герою сделалось не по себе. Оставался последний и весьма призрачный шанс обнаружить Наташу в мастерской, хотя что ей там делать? Пирошников направился туда и, слава богу, сразу же увидел Наташу, которая сидела посреди комнаты на стуле и спиною ко входу. Она сидела прямо, и даже не видя еще ее лица, наш герой смог составить впечатление о его выражении. Выражение это необходимо должно быть каменным.

Пирошников обошел Наташу и поместил себя так, чтобы ее взгляд падал на него, поскольку излишне объяснять, что Наташа не только не повернула головы, но и глазами не повела в сторону Пирошникова. Теперь же она надменно и безучастно глядела сквозь молодого человека, так что он даже ощутил себя бесплотным и прозрачным, как тюлевая занавеска. Это разозлило нашего героя, ибо он вдруг подумал, что никакой его вины перед Наташею нет, так что ее поведение в сущности ничем не оправдано. Тем не менее он осторожно приблизился к ней и взял ее за локоть со словами: «Здравствуйте, Наташа…» – а девушка, не отстраняясь, ответила: «Здравствуйте», но достаточно холодно.

Тогда Пирошников, не испытывая ничего, собственно, кроме жалости, и словно желая что-то припомнить, наклонился к ней и провел губами по ее мягким и блестящим волосам, но Наташа вдруг закрыла лицо ладонями, плечи ее вздрогнули, и Пирошников увидел, как сквозь сжатые пальцы Наташиных рук пробились две тонкие струйки слез. Он пытался отнять ее ладони от лица, и ему удалось это на мгновенье, за которое он успел заметить моментально покрасневший и припухший Наташин носик и обесцветившиеся глаза, но его знакомая вырвала руки, нашла платочек и прижала его к лицу. Объяснение начиналось тоскливо и старомодно.

Сколько раз, читатель, доводилось и мне в юности испытывать подобные сцены! Их кисло-сладкий привкус до сей поры ощутим мною, а те слезы, кажется, не просохли на моей руке. Все начиналось так же, с безотчетного влечения к покою и любви, с прикосновения, от которого замирала душа, с томящего, почти мучительного предчувствия и игры воображения, с краткого и желанного ослепления. Да, да, с ослепления! Простите меня, многие и многие, кому я был этим обязан, и спасибо вам, кто, может быть, испытывал то же, но надеялся на большее, чего я, отрезвленный, уже не смел да и не мог отдать. И заканчивалось все так же: и слезами, и грустью, и невозможностью вернуть даже одну минуту, прошедшую и обратившуюся в воспоминание, оттиск которого временами слабо тревожит душу. Простите, простите! И вы, читатель, тоже простите автора, чьи лирические излияния, может быть, пришлись вам не ко времени, но поверьте – так оно и было все, так оно все и осталось и даже ради этих минут стоит жить на свете.

Но вернемся теперь к загрустившему Пирошникову, который, увы, испытывал теперь лишь жалость к Наташе, как я упоминал, и всему виной было, естественно, отрезвляющее поведение лестницы, заставившей нашего героя взглянуть вчера на себя чужими глазами, – то самое минное пространство, раз и навсегда отъединившее его от предполагаемой любви.

Наташа, однако, знать ничего не знала о каких-то пространствах, и это стало ясно еще вчера. Утерев слезы, она вдруг обвила руками шею Пирошникова, который все еще стоял, склонившись над ней, и притянула его к себе с облегчающим чувством прощения. Пирошникова простили! Вчерашний эпизод был вычеркнут, сегодняшнее знакомство с Ларисой Павловной забыто, все начиналось сызнова. Ах, если бы хоть что-нибудь можно было начать сызнова!

Для удобства Пирошников опустился на одно колено рядом со стулом и оказался прижатым к беленькой кофточке, непосредственно к зеленой брошке, куда он погрузился глазом, отчего в голове у него все окрасилось в яркие изумрудные тона. Наташа шевелила ему волосы на затылке и глубоко и взволнованно дышала. Молодой человек закрыл глаз – изумрудный свет померк, он открыл – и брошка вновь зажглась, как огонек такси. Ему приятно было такое обращение Наташи, чему мешало, правда, сознание постыдной неадекватности, если можно так выразиться, его состояния состоянию своей приятельницы.

Между тем она ожидала ответа, и Пирошников это чувствовал. Он поднял лицо и поспешно поцеловал Наташу, куда пришлось, а точнее, в нос, но тут же поднялся, взял ее за руку и подвел к окну, не отдавая себе отчета в логической необходимости своих действий.

– Смотри, это ночью какие-то люди принесли, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать, проходя мимо частей гипсовой фигуры и указывая на них.

– Какие люди? – спросила Наташа, не опуская руки с плеча Пирошникова, хотя последнее было не совсем удобно ей из-за разницы в росте.

– Не знаю какие… Вообще надоело мне здесь, Наташа. Все время какая-то чертовня происходит.

Наташа заглянула ему в глаза отуманенным взором и прошептала:

– Тебе нужно сегодня же уйти. Слышишь? Так не может больше продолжаться.

Пирошников согласно кивнул, хотя в сущности последняя его жалоба прозвучала больше для того, чтобы показать Наташе свою душевную занятость, что ли; чтобы не сетовала она на его рассеянность и неполную отдачу ласкам. На самом же деле Пирошникову никак не давали сосредоточиться и осознать действительную нелепость и безвыходность его положения все эти добрые люди, которые вот уже двое суток были заняты поисками выхода из замкнутого круга. Вот и Наташа с заявлением о немедленном уже сегодня уходе опять сбивала нашего героя на путь лихорадочных исканий внешнего освобождения, начисто забывая об известном определении свободы как осознанной необходимости.

Но довольно философии! Итак, Пирошников согласно кивнул, и черт его дернул за язык рассказать Наташе об увиденном в комнате Ларисы Павловны окне, из которого при желании можно было бы выбраться на волю. Наташа недоверчиво посмотрела на него и спросила, отодвигаясь от молодого человека и возвращаясь к состоянию деятельности:

– А ты не ошибся? Как это может быть?

– Откуда я знаю? – развел руками Пирошников. – Здесь все может быть. Разве ты еще не поняла?

– Это нужно обязательно использовать! Это единственный выход! – горячо и без особых раздумий заявила Наташа, не учитывая некоторых связанных с подобным путем трудностей.

– Боюсь, что она обиделась. Я не совсем вежливо с ней простился, – сказал Пирошников, криво усмехаясь.

– Какое это имеет значение? Она должна понять… В конце концов, она ведь тоже женщина, – серьезно объяснила Наташа и уже намеревалась что-то делать, куда-то идти, но наш герой, засомневавшись вдруг в правильности своих наблюдений, вскочил на подоконник и открыл форточку.

– Ты куда? Зачем это? – испугалась Наташа.

– Подожди… – Пирошников высунул голову наружу, насколько мог далеко, и вывернул шею вправо. В трех метрах от себя он увидел окно Наденькиной комнаты, под ним располагалось другое, на карнизе которого он имел вчера счастье прослушать дискуссию о некоторых проблемах физики плазмы. Ряд окон справа тянулся вниз до самого тротуара, где шли прохожие, катила голубую коляску женщина, блестел ледок и вообще полным ходом продолжалась жизнь. За этим рядом еще правее, то есть там, где согласно логике и пространственному воображению должно было находиться окно Ларисы Павловны, была лишь глухая кирпичная стена, тянувшаяся тоже почти до самой земли. Только у тротуара отрезок стены заканчивался углубленным наполовину окном с небольшим колодцем, которое и могло быть окном соседки. Таким образом, внешний осмотр подтвердил внутренние наблюдения.

– Да… – заключил Пирошников нехотя, спрыгнув с подоконника. – Окно имеет место внизу. Черт знает что! Пятый этаж и полуподвал в одной квартире!

– Сейчас это не имеет значения, – решительно произнесла Наташа. – Пойдем!

– Куда?

– К соседке. Ты ей все объяснишь…

– Да не надо ей ничего объяснять. Она все прекрасно знает.

– Тем более. Чего ты медлишь? Я бы на твоем месте сразу бросилась к этому окну.

– Угу, – буркнул Пирошников, представив Наташу в комнате Ларисы Павловны выполняющую этот головоломный трюк. Однако, покоряясь ее настойчивости, наш герой дал вывести себя в коридор, и через минуту они стояли у двери, которую Пирошников открыть сразу все же убоялся. Он отошел к комоду и закурил, выигрывая время. Наташа смотрела на него требовательно, не понимая подобной нерешительности, и наконец не выдержала:

– Ну чего же ты? Иди!.. – Она взяла его за руку и мягко прильнула, вдохновляя, а наш герой, которому стало вдруг до крайности тоскливо, проклиная в душе свою болтливость, не знал, как же ему отделаться от Наташиного участия.

– Я спущусь по лестнице и встречу тебя на улице. Хочешь? И мы пойдем по городу… Ты только представь!

«Да, – подумал молодой человек капризно, – куда это мы пойдем, интересно знать? И главное, зачем? Ну положим, мы отправимся гулять, а потом, конечно же, пойдем ко мне домой… Ну и что дальше? То же самое? У меня там, должно быть, беспорядок отменный…»

Он вдруг, к удивлению своему, понял, что не слишком-то хочет попасть домой, даже и с Наташей. Нет, именно с Наташей меньше всего, поскольку такое посещение накладывало новые обязательства. Еще он сообразил, что почему-то вообще не рвется выбраться из этой квартиры сейчас, словно не все, что положено было испытать, испытано им, точно остались какие-то дела… Толик? Странно, но он вспомнил о Толике, который, по всей вероятности, еще сладко вкушал послеобеденный сон, и ему показалось неудобным, что вовсе уж смешно, уходить, не предупредив Наденьку.

Наташа поняла его молчание благоприятным для себя образом. Она встала на цыпочки и поцеловала его, а потом подтолкнула к двери Ларисы Павловны, за которой все еще играла музыка. Убедившись, что молодой человек подготовлен для решительного шага, он сбегала за шубкой и с нею под мышкой направилась быстрым шагом к выходу из квартиры, откуда, оглянувшись, махнула Пирошникову ручкой, мелко пошевелив при этом пальчиками. Засим она скрылась из виду.

Вы понимаете, что наш герой снова попал в идиотское положение. Опять ему предстояло обмануть надежды. Но для очистки совести он все же решил сделать попытку, заранее уверенный в неуспехе. Он понуро поплелся в комнату Наденьки, где оделся, но никаких прощальных слов писать не стал, а лишь взглянул на спящего Толика и поправил тому одеяльце. Набрав в грудь воздуху, Пирошников постучал к Ларисе Павловне.

– Открыто! – донеслось из-за двери, и наш герой с замиранием сердца потянул ручку к себе.

Принципиально, так сказать, комната Ларисы Павловны не претерпела изменений за время отсутствия нашего героя. Пол по-прежнему имел существенный наклон. Отличие на этот раз заключалось в том, что он был наклонен в другую сторону, а именно задирался от самой двери к окну. Уж не знаю, каким образом Лариса Павловна регулировала трансформации своего жилища, но факт остается фактом: Пирошников в пальто стоял у подножья соседкиной комнаты, а сама хозяйка находилась в глубине, точнее, на высоте, занимая место в кресле, которое по-прежнему неизвестно каким чудом удерживалось на паркете.

ш

Интересно отметить, что окно, находившееся в высшей точке, как и в первый раз, выходило наружу на уровне тротуара, а не на крышу, к примеру, как можно было бы предположить по аналогии с предыдущим наблюдением. Там, за стеклом, Пирошников сразу же заметил видимую лишь своей нижней частью фигурку Наташи в шубке, которая уже ожидала условленной встречи.

– Я вас слушаю, – царственно проговорила с высоты Лариса Павловна.

– Я хотел… Простите… Может быть, мне тоже будет позволено?.. смешался Пирошников, просительно подняв голову вверх.

– Да? – подняла брови Лариса Павловна. – Выражайтесь яснее.

– Я хочу вылезти через ваше окно на улицу, – без обиняков ляпнул (простите за подобное слово) наш герой, на что хозяйка окна, откинувшись на спинку кресла, ответила мелодичным и торжествующим смехом.

– Положим, это еще нужно заслужить, – продолжая смеяться, несколько кокетливо проговорила она и оглянулась на окно, где заметила придвинувшееся к самому стеклу тревожное Наташино лицо. Наташа, щурясь, высматривала происходящее в комнате и, должно быть, изрядно волновалась. Лариса Павловна засмеялась еще пуще.

– Боюсь, что у вас не получится, – прерывая разом смех, довольно сухо произнесла соседка. – Впрочем, попробуйте…

И она встала с кресла, направляясь к окну. Пирошникову страшно было смотреть на ее спину, опрокинутую высоко над ним, но Лариса Павловна, казалось, не испытывала никаких неудобств со стороны законов природы. Она, словно надутый гелием дирижабль, поднялась к окну, на что мгновенно отреагировала Наташа, отпрянув и скрывшись из глаз. Хозяйка же распахнула форточку квадратной формы и внушительного размера и жестом пригласила Пирошникова выполнить задуманное.

Наш герой, отойдя к противоположной стене коридора, разбежался и впрыгнул в комнату, как десантник. Он сделал несколько быстрых шагов и достиг почти середины комнаты, но тут инерция разбега была потеряна, и Пирошников застыл на паркете в неловкой позе, чувствуя, что малейшее движение лишит его равновесия и опрокинет. Проклятые ботинки на коже! Они были хуже коньков на льду и так и норовили со свистом выскользнуть из-под него. Пирошников, не отрывая ступней от пола, попытался изогнуться, чтобы рукою достать угол шкафа, но пальцы его схватили воздух, и он принужден был, чтобы не упасть, опереться ими о паркет, так что в результате встал уже на три точки, свободной рукой балансируя в пространстве.

Лариса Павловна смотрела на эту сцену, сохраняя олимпийское спокойствие. Она переместила свое тело к журнальному столику и закурила, скрестив руки на груди. Наш герой, покрасневший от напряжения, кинул на нее почти умоляющий взгляд, но хозяйка осталась к нему безучастна. Секунда – и Пирошников поехал вниз, ко входу, убыстряя движение, но оставаясь, к счастью, на ногах. Там, в коридоре, он с яростью разбежался вновь и на этот раз добежал до шкафа, где ему удалось сделать передышку. Подумав, наш герой опустился-таки на четвереньки и медленно пополз вверх, не обращая уже внимания на исключительную комичность своего положения. Пальто стесняло его действия, Пирошников вспотел, но упрямо продолжал карабкаться к желанной цели под холодным и внимательным взглядом Ларисы Павловны. Она смотрела на него, как экспериментатор на подопытную человекообразную обезьянку, возможно, даже болея в душе и желая ему удачи, но для чистоты эксперимента помощи не оказывала. Пирошников сопел, больше от злости, но приближался к окну, где в этот момент снова возникло искаженное от сочувствия лицо Наташи. Он достиг батареи отопления и выпрямился, держась за трубу, которая оказалась горячей. Окно нависло над ним всей плоскостью, он двумя пальцами ухватился за тонкую раму форточки, которая торчала внутрь комнаты, и отпустил руку от трубы, переместив вес тела на форточку.

– Осторожно! – вскрикнула Лариса Павловна, но было уже поздно. Форточка с треском оторвалась от рамы, оставшись у Пирошникова в руке, а сам он нелепо дернулся и, опрокинувшись, поехал на спине вниз, снося на своем пути кресла и стулья, об один из которых, конечно же, разбил стекло форточки, осыпав паркет грудой осколков, кои, как льдинки на реке, заскользили к двери, набирая вместе с ним скорость.

С грохотом, ругательствами и под крик Ларисы Павловны наш герой выехал в коридор, сопровождаемый звенящими осколками и прыгающим стулом, и, ударившись с размаху в противоположную стену, упал лицом на рукав своего пальто, закусив его от остервенения.

Ей-богу, так оно все и было, никакого преувеличения здесь нет! Не успел, так сказать, рассеяться дым сражений, как Пирошников, подняв голову, узрел стоящих над ним в молчании Ларису Павловну и дядюшку, уставившегося на него с последней степенью беспокойства; а за спиною дядюшки заметил внушительную фигуру женщины в ватнике и в белом фартуке дворника; где-то на заднем плане маячила и старушка Анна Кондратьевна, молитвенно шевелящая губами. В дополнение ко всему в распахнутую из коридора дверь через секунду влетела запыхавшаяся и растрепанная Наташа с перекошенными чертами лица и тоже устремилась к поверженному телу Пирошникова.

– Вот он, красавец, – сказал дядюшка в полной тишине, заметно качнувшись, а Наташа, верная, бедная, ни в чем не виновная Наташа опустилась над Пирошниковым, как сестра милосердия, расстегивая ему ворот и заглядывая в глаза.

– Что вы уставились, как в цирке! – крикнула она зрителям, чуть не плача, в особенности зло сверкнув глазами в сторону Ларисы Павловны, а потом нежными своими прикосновениями попыталась вернуть к жизни нашего героя. Пирошников глубоко вздохнул и поднялся, осунувшийся, бледный и несчастный.

Черный ход

Теперь представьте, как это выглядело со стороны. Пирошников в расстегнутом пальто, потерпевший очередное, я бы сказал даже, запланированное крушение надежд, но тем не менее потрясенный и растерянный, стоял в центре полукруга, образовавшегося в коридоре квартиры и состоявшего, как я уже упоминал, из Наташи, Ларисы Павловны, дядюшки, дворничихи в белом фартуке и божьей старушки на заднем плане.

Это отдаленно напоминало композицию какого-нибудь передвижника средней руки, в которой каждая фигура долженствует выразить определенный характер и идею. Я не стану перечислять, кто и с каким выражением глядел на нашего героя, поскольку первой свои намерения заявила дворничиха, ибо именно для этого была приведена сюда дядюшкой, уже испытавшим красоты Эрмитажа и Военно-морского музея и даже более того, – успевшим где-то дернуть по маленькой для поднятия духа.

– А вот ты, голубчик, предъяви паспорт, – ласковым басом произнесла женщина в ватнике, глядя на Пирошникова, если можно так выразиться, без душевного волнения.

– Нету, – буркнул наш герой, еще не предполагая всех страшных последствий неимения паспорта.

– Участковому заявлю, что без прописки живешь, – сделала ход дворничиха.

– Заявляйте.

– Хулиганишь, – гнула свое дворничиха с жуткой уверенностью в своих силах. Нашему герою надоел этот разговор как ни к чему не ведущий, и он шагнул за пределы полукруга, направляясь в мастерскую. Дворничиха вперевалку последовала за ним, поплелся туда и дядюшка, ступая с подчеркнутой определенностью; последней двинулась Наташа со страхом на лице, а Лариса Павловна, молча пожав плечами и подобрав с пола стул, затворилась у себя. Бабка Нюра растаяла, как всегда, бесследно.

Вошедши в мастерскую, Пирошников вялым движением скинул с себя пальто и уселся на раскладушку, вперив взгляд свой в пол. Давно не чувствовал наш герой себя таким усталым и разбитым, а тут еще непрошенные помощники, которые, войдя вслед за ним, с интересом наблюдали за его дальнейшими действиями. Когда выяснилось, что Пирошников предпринимать ничего не намерен, а намерен предаться размышлению (именно так показалось посторонним), дядюшка, до сей поры не участвовавший в игре, не утерпел и принялся снова докучать молодому человеку.

– Ну и чего сел? А если она и впрямь участкового позовет? – сказал дядюшка, кивая на дворничиху, которая тут же с готовностью показала, что подобная акция в ее силах. – Вставай, вставай! Пошли…

– Куда вы его? – встрепенулась Наташа, увидев, как дядюшка нежно взял нашего героя за плечи и попытался оторвать его от раскладушки.

– И все, и все… – проговорил дядя Миша, успокаивая защитницу Пирошникова жестом руки. – По лестнице мы не пойдем, верно? Мы пойдем другим путем, – и он рассмеялся, весьма довольный удачным подбором цитаты.

Молодой человек, напоминавший сомнамбулу, так же вяло поднялся и, подталкиваемый дядюшкой, направился к двери. Однако на пути его возникла Наташа с расширенными по-прежнему зрачками, которая, по всей вероятности, самым серьезным образом переживала за Пирошникова. Она встала в дверях, и лицо ее от напряжения посерело. Сейчас она была нехороша собой, и эта потеря контроля над своей мимикой более всего говорила о значительном душевном потрясении.

– Куда ты идешь? – крикнула девушка, задыхаясь. – Возьми себя в руки! Слышишь? Ты тряпка, идиот, что ты со мной делаешь? Ну проснись!

И она, подступив к Пирошникову, быстро и ловко ударила его по щеке и тут же отступила в ужасе, прижимая ладонь к виску. Да, да, вот так, ни за что ни про что она ударила почти незнакомого молодого человека и, естественно, сама этого испугалась. Дворничиха охнула с осуждением, однако наш герой, посмотрев как-то сквозь Наташу, плавным движением отстранил ее и в сопровождении родственника вышел из комнаты.

Видимо, у дяди Миши имелся какой-то план, потому как он весьма целенаправленно потащил Пирошникова в кухню, где их встретила бабка Нюра. Родственник подошел к серой и грязной тряпке, что висела над бабкиным сундуком, и решительно отдернул ее в сторону. Веревка, на которой держалась занавеска, не выдержала и оборвалась, и перед глазами наших героев предстала неопрятного вида дверь, когда-то, по всей видимости, бывшая белой, но теперь потрескавшаяся и со следами копоти. Дядя Миша с той же решительностью отодвинул от двери старухин сундук, причем на полу под ним открылся запыленный и замусоренный прямоугольник, показывающий, что сундук не был отодвигаем со своего места уже давненько, после чего дядюшка, оборотившись к старухе, спросил:

– Где ключ?

– Заколочена она, батюшка, – пролепетала бабка и засуетилась, зачем-то доставая веник и принимаясь подметать обнаружившийся сор.

– Топор! – приказал дядюшка, как хирург на операции.

Зрители в лице Наташи и дворничихи, пришедших на место действия, затаив дыхание, наблюдали за событиями. А события развивались стремительно, как в немом кино. Старушка, порывшись в кладовке, действительно нашла топор и безропотно передала его дяде Мише, после чего отстранилась от дальнейшего участия в сцене. Пирошникова мало-помалу заинтересовали действия дядюшки, апатия прошла, и теперь наш молодой человек с живостью наблюдал происходящее, стараясь предугадать, что же выйдет из этой очередной попытки его освобождения. Правда, сам он ничего не делал, позволяя себе лишь иронически улыбаться по привычке.

А дядюшка уже с кряхтением отгибал толстые гвозди у основания двери и в косяке. Справившись с последним, он поддел дверь топором, засунув его в щель, и нажал. Дверь шурша приоткрылась, дядюшка рванул ее уже рукою и распахнул настежь.

– Так, – произнес он удовлетворенно. – Теперь поглядим, что ты на это скажешь!

Кому адресовались его слова, я не могу сказать с уверенностью. То ли Пирошникову, то ли сатане, напустившему на Владимира чертей, а возможно, и Ларисе Павловне. Впрочем, произнеся их, дядюшка счел все же необходимым пояснить свои действия нашему герою, хотя и так многое было ясно.

– Понимаешь, Володька, – доверительно сказал дядюшка. – Это же черный ход, смекнул? Нас ведь так просто не обведешь, – он опять удовлетворенно рассмеялся. – Мы не мытьем, так катаньем, верно?

– Возможно, – сдержанно кивнул Пирошников.

Теперь предстояло убедиться в реальности предполагаемого избавления. Внезапно вперед выступила дворничиха и первой подошла к раскрытой двери, как бы давая понять, что именно она является хозяйкой черной лестницы. Но не успела она ступить за порог, как оттуда, из пыльного и затхлого полумрака, показалась неожиданная и странная фигура человека в сильно помятой, с обвисшими краями зеленой шляпе, в пиджаке, надетом на грязную майку, небритого и тусклого, который с неопределенным мычанием устремился навстречу дворничихе.

– Куды? Куды? – замахала она толстыми ватными руками, и человек, покорно повернувшись, исчез так же быстро, как и появился.

Это видение не остановило нашу экспедицию. Дворничиха вышла первой, за нею дядюшка, приглашая с собой Владимира убедительными знаками и как-то значительно подмигивая и улыбаясь; Пирошников пошел следом, а за ним двинулась бочком Наташа, все еще пребывавшая в раздерганных чувствах, но притихшая.

Когда Пирошников вышел из квартиры, дворничиха уже начала спуск по лестнице черного хода, которая была крайне узка, с железными перилами и небольшими, по четыре ступеньки, пролетами, каждый из которых был повернут относительно соседнего на некоторый угол, так что лестница сильно напоминала винтовую. Посередине, обвитая лестничными ступеньками, располагалась круглая железная, покрытая ржавчиной труба значительного сечения, которая скрывала, если можно так выразиться, перспективу передвижения. С другой стороны пролеты ограничивались стеною, в которой кое-где были утоплены двери, частью обитые дряхлой клеенкой с торчащими из-под нее кусками коричневой ваты, почему-то казавшимися жирными на ощупь. Двери, судя по всему, никогда не открывались.

Дворничиха скрылась за трубой, и там, внизу, послышалась какая-то возня и раздались возгласы. Осторожно ступавший дядюшка тоже повернул за трубу, и Пирошников услышал его тихое испуганное ругательство. Наш герой почувствовал, как сзади к нему прильнула, видимо, со страху, Наташа, взяв за локоть, и это прикосновение ее груди, которое он ощутил мгновенно, как ожог, сбило его дыхание и перепутало мысли. Однако, сделав еще несколько шагов, молодой человек был вынужден переключиться совсем на иные впечатления.

Совершив поворот, Пирошников и выглядывающая из-за его плеча Наташа увидели следующее. На приступочке у глухой двери находилась компания из трех человек, причем один из них, в зеленой шляпе, был уже знаком нашим героям благодаря своему появлению с черного хода пять минут назад. Двое других были под стать ему, причем выделялся тот, который был помоложе и с бородой. Он держал в руке бутылку с темным вином, поставив ее на ладонь, и стоял перед своими приятелями в позе проповедника, а его паства, улыбаясь улыбкой, лишенной оттенков смысла, благодушно смотрела на бутылку в руках бородатого юноши. Дворничиха с дядюшкой, теснясь, располагались чуть выше, и на их лицах тоже играла улыбка, но какая-то странная: там читались и ожидание, и снисходительность, и даже озорство у дядюшки, который уже подавил первый импульс страха, убедившись, что встреченная компания настроена миролюбиво и дружески.

– Тетя Маня, – сказал проповедник, обращаясь к дворничихе, отчего ее улыбка приняла дополнительный материнский оттенок. – Ин вино веритас, как говорили древние, нес па? Выпей с нами, тетя Маня, этого будет достаточно, чтобы твоя жизнь на сегодня обрела смысл и законченность, достойную твоей души.

Паства была в восхищении, которое не могла передать словами. В руке молодого возник стакан, в который полилось рваной струей вино, и через секунду стакан был поднесен к белому фартуку дворничихи с некоторой даже изысканностью. Незнакомец в зеленой шляпе тем временем вытащил неизвестно откуда еще три бутылки и поочередно сорвал с них зубами жестяные зеленые пробочки. Дело намечалось нешуточное.

– Ишь, краснобай, – заметила дворничиха одобрительно, но стакан отодвинула. – И чего вы ко мне повадились?

– Винт, – сказал проповедник, крутнув в воздухе ладонью. – Все винт. Штопор жизни. Это нас устраивает.

Третий из компании согласно кивнул головой, но вновь ее не поднял, а так и остался сидеть, свесив голову вниз и показывая собравшимся худую заросшую шею, окаймленную истертым на сгибе воротничком рубашки.

– Гостя проводить нужно, – продолжила дворничиха, еще более отодвигая стакан, однако он переехал теперь к груди дядюшки и угрожающе качнулся, грозя потерять содержимое. Может быть, поэтому дядюшка, мотнув головой, схватил стакан, и ему ничего другого уже не оставалось, как выпить его, утереть губы кулаком и произнести что-то, похожее на благодарность. Именно так он и сделал.

Однако проповедник на этом не успокоился, а вновь наполнил стакан и поднес его теперь уже Наташе, смотря на нее демоническим взглядом. Наташа юркнула за спину Пирошникова, а наш герой, чувствуя, что наливается горячим и внезапным бешенством, резко и с силою ударил кулаком вверх по запястью подносящего. Трудно сказать, почему он так сделал. Стакан, естественно, разбрызгивая вино, вылетел из руки и со звоном раскололся о ступеньку, причем часть вина попала и на лицо бородатого юноши. В мгновенной напряженной тишине, повисшей над площадкой, особенно значительными выглядели последующие действия потерпевшего. Он медленно нагнулся к черному портфелю, стоявшему у его ног, так же не спеша достал оттуда газету, которой обтер лицо, после чего бросил ее, скомканную, вниз, и она покатилась, мягко перекатываясь со ступеньки на ступеньку. Паства между тем плавно поднималась с приступочки, вырастая за спиной искусителя, как крылья демона, и блуждая взглядами по надменному в данный момент лицу Пирошникова. Между нами говоря, в воздухе пахло грозой.

– Убирайтесь вон, подонки! – сквозь зубы глухо произнес Пирошников, к своему и, вероятно, всеобщему удивлению. Правда, удивляться ему было не ко времени, но все-таки где-то на периферии души внутренний его всегдашний наблюдатель недоуменно поскреб затылок, ибо не помнил подобного случая. Удивительно было и то, с какой стати, собственно, наш молодой человек так разнервничался? Что плохого сделали ему люди? Какое, наконец, моральное право, так сказать, имел Владимир, чтобы называть их подонками, поскольку мы-то хорошо помним его собственные недавние похождения в пьяном виде, которые отнюдь не были для него исключением.

Признаться, я теряюсь в догадках. Всему виной, очевидно, нервная усталость, накопившаяся за два дня. Тем не менее возглас Пирошникова прозвучал столь убедительно и был полон такой внутренней силы, что компания, как ни странно, спасовала. Бормоча какие-то слова, полные угроз на будущее, бородатый юноша поднял свой портфель, и вся троица завинтилась вниз. Дядюшка перевел дух, недоумевая, но инцидент был исчерпан, поэтому он лишь покачал головой, и все двинулись дальше в молчании.

Перед каждым очередным поворотом Пирошников ненадолго терял из виду дядю Мишу и дворничиху, и всякий раз, возникая, фигуры их казались ему мельче, что он приписал некоторой странной винтовой перспективе. Лестница становилась все уже, и потолок ее, образованный верхними пройденными ступеньками опускался все ниже и ниже. Наконец наступил момент, когда Пирошников стукнулся лбом об него и принужден был идти дальше, все более наклоняясь. Наташа двигалась еще свободно, поскольку была меньше ростом, но вскоре и она начала испытывать затруднения. Черный ход становился и действительно черным, похожим на какой-то лаз. Совершив новый поворот, Пирошников обратил внимание, что дядя Миша, как это ни странно, идет прямо, не задевая головою о верхние ступеньки. Пирошников скосил глаза на Наташу и увидел, что она, будучи ростом поменьше дядюшки, тем не менее идет уже сильно согнувшись. «Что за черт?» – подумал наш герой, и для этого имелись все основания, ибо фигуры дядюшки и шедшей впереди дворничихи, как стало очевидно, уменьшались пропорционально сужению лестницы. Она все более напоминала теперь морскую ракушку или скорлупу улитки с винтом, сходящим на нет.