Текст книги "Лестница. Плывун: Петербургские повести."

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Разговор за чаем

Бывает иногда так: вдруг в момент самый заурядный скользнет твой взгляд сверху, как бы с неба, останавливая мгновенье, в котором различишь и себя среди других людей, такого же беспомощного и маленького, как они, и удивишься на секунду собственной своей нелепости и странности и неповторимости ситуации. В такой миг, несмотря на его статичность, внезапно чувствуешь неостановимый поток жизни, который вот сейчас переборет твое усилие воли и понесет дальше, и погонит, и не даст оглянуться и различить что-нибудь дальше пяти шагов. Тогда спрашиваешь себя: где я? Что со мною? – и смеешься горько: да неужто здесь я? Но это продолжается так недолго, что никакие ответы не приходят, да и к чему они?

Нашему герою вообще было свойственно такое отъединение взгляда, как я уже упоминал. Происходило это в минуты его трансформаций, когда он вдруг превращался в актера и зрителя одновременно. Но вот сейчас в коридоре, следуя за дядюшкой на кухню и наблюдая его затылок, за дядюшкой, который нес в одной руке начатую бутылку водки, а в другой, и весьма бережно, скумбрию натуральную в собственном соку, наш молодой человек, тоже несший что-то вроде блюдечка с засохшими несколько, а потому выгнутыми дольками сыра, посмотрел на всю эту процессию откуда-то из-под потолка – нет! Выше, много выше! – с воображаемого неба, а посмотрев, изумился своему в ней участию. Люди, о которых он вчера еще не имел ни малейшего представления, теперь, за один день, стали единственными людьми, с которыми он мог говорить; произошло мгновенное замещение всего мира одной комнатой, одной квартирой и одной лестницей; и вот, вместо того чтобы волком выть и бросаться на стены, он несет преспокойненько сыр в кухню, а за ним следует незнакомая, но уже почти родная Наташа, напевая дешевую эстрадную песенку. Удивителен все-таки человек!

Он так и пришел в кухню, успев отметить про себя как координаты число, месяц и год, когда открылся ему вид этой процессии, и зафиксировать для памяти свое мгновенное душевное состояние.

В кухне на своем сундучке сидела старушка Анна Кондратьевна, сидела и что-то вязала. Наденька спросила ее, не помешают ли они, на что бабка Нюра ответила: господь с тобой! Кушайте себе на здоровье! – и снова якобы углубилась в вязанье. Компания расположилась за Наденькиным кухонным столом, и ужин продолжился, а по мере опустошения дядюшкиной бутылки завязался и разговор, который, совершенно естественно, пришел к проблеме Пирошникова, причем инициатором стал дядя Миша.

Что-то не давало родственнику успокоиться и принять вещи такими, какие они есть. Еще не уяснив себе окончательно, является ли наша лестница плодом больного воображения Пирошникова или существует как реальный физический объект (скорее первое), дядюшка решил и в том, и в ином случае организовать комитет спасения Пирошникова, отведя себе место председателя. Поэтому без обиняков, на каковские дела дядя Миша решительно не был способен, выпив третью стопку, он приступил к делу.

– Так что же будем делать, Надюшка? – спросил он племянницу громко и твердо, желая, очевидно, гласности.

– В каком смысле, дядя Миша? – ответила Наденька, выигрывая время, ибо прекрасно поняла смысл дядюшкиного вопроса. Пирошников и Наташа выжидающе посмотрели на дядю, каждый со своим выражением: наш герой, как обычно, иронически, а Наташа с серьезностью.

– А вот в его смысле, – сказал председатель, кивнув на Пирошникова.

– Мне кажется, дядя Миша прав, – вступил в разговор Наташа. – Ах, если бы вы видели себя вчера, простите, что я упоминаю об этом, – обратилась она к Пирошникову. – Но все здесь свои люди, поймите, что вы им не безразличны, тем более при таких обстоятельствах. Я думаю, что совершенно необходимо что-то делать. Может быть, для начала даже вызвать врача.

– Во! – утвердил дядя Миша.

И опять Пирошникову показалось, что когда-то он слышал нечто подобное, какие-то похожие советы, может быть, правда, не в такой форме. А Наденька грустно улыбнулась и сказала, что можно, конечно, вызвать и врача, почему бы и нет?

– Я тебе, Надюша, удивляюсь, – сказал дядя. – Он тебе кто? Брат, сват? Чего ему здесь делать? Если мер не принять, он здесь черт знает на сколько застрянет. А тебе будто хны.

– Ну он же не виноват, – вступилась за Пирошникова Наташа.

– А кто виноват? Я виноват? Или кто? – наседал дядюшка.

– Подождите, – сказала Наденька. – Можно, конечно, вызвать и врача, и милицию даже. Но зачем?

– Вот тебе и раз! – воскликнул дядя Миша, а Наташа умиротворяющее на него посмотрела и заметила, что не надо горячиться.

– Может, вы что-нибудь скажете, Володя? – добавила она.

Пирошников, до сей поры сидевший молча и ожидавший решения своей судьбы, встрепенулся, но сообразил, что никаких мер придумать не может, а потому решил повернуть вопрос другим боком.

– По-моему, нужно сначала разобраться, почему так случилось, – проговорил он медленно и рассудительно. – И уж конечно, это я должен сделать сам. Пока я не знаю…

Наденька еле кивнула головой, больше даже своим мыслям, чем словам Пирошникова, но дядюшка снова не согласился.

– Этак без конца можно антимонии разводить. Вот что, племяшка, ты как хочешь, а я этого дела так оставить не могу. Нужно его выпроваживать.

– Дядя Миша, зачем же так?

– Да ты пойми, что нужно бороться! Человек бороться рожден, – заявил дядюшка, формулируя свое кредо.

– Смотря как, – сказал наш герой. – Биться лбом в стену – это не лучший способ борьбы.

– Умен! Умен! – закричал дядюшка. – Ая вот дурак, всю жизнь головой в стену, головой в стену! И ничего, тоже получается, не хуже вашего.

Пирошников улыбнулся, что еще больше задело дядю Мишу.

– Я ж тебе добра хочу, умная ты голова, – продолжал он. – Ну, заплутал, бывает, так надо же выбираться. Спросил ученых людей. Так? Они тебе кукиш показали. Так? И что, сдаваться? Нет, надо пробовать. Капля – она по капле камень долбит, знаешь?

– По-моему, надо почаще выходить с разными людьми. Должно же когда-то повезти, – рассудительно сказала Наташа, взглянув в глаза Пирошникову. На мгновенье между ними как бы искорка проскочила, так часто бывает, когда, сам того не желая, заглянешь глубоко в глаза и тут же смутишься, будто переступил запретную черту. У нашего героя даже дыханье захватило, он поспешно отвернулся, а Наденька неожиданно рассердилась.

– Господи, болтаем ерунду! Оставьте человека в покое. Кому еще чаю?

– А налей-ка мне, Наденька, – присоединилась к компании старуха. Она подошла к столу с большой синей чашкой и протянула ее Наденьке. – Вы уж простите, ради бога, чайку захотелось.

– Пожалуйста, пожалуйста, – радушно пригласил дядюшка. – Вы присаживайтесь с нами.

– Нет, я уж у себя…

И бабка Нюра, получив чаю, снова укрылась в темном углу. Ее появление сбило разговор, и весьма кстати, потому как он явно зашел в тупик. Всем было ясно, что необходимо принимать меры, но относительно конкретных способов имелись расхождения. Пирошников смутно чувствовал, что активная, так сказать, борьба с лестницей в данном случае бесполезна. Однако последний взгляд Наташи что-то обещал, и наш герой подумал, что и вправду кто-то сможет его вывести (вполне возможно, что и она сама, поскольку она же привела его сюда).

Водка кончилась, и дядя Миша предложил спеть. Молодой человек, слегка шокированный этим предложением, промолчал, зато Наденька обрадовалась и заявила, что спеть непременно надо, и, не дожидаясь согласия, затянула «Рябинушку». Дядя Миша подхватил, отозвалась неожиданно из своего угла и старушка, хор вышел нестройный, но звучный; лишь Пирошников с Наташей сидели молча, впрочем, Наташа улыбалась, поощряя пение.

Спев «Рябинушку», приступили к «Стеньке» и спели до конца и с выражением, а когда начали «Ямщика», наш герой подпел едва слышно, умиротворенный пением и согретый водкой и чаем. Наташа все улыбалась одною и той же улыбкой, но в хор не вступала. Пирошникову вдруг почудилось сквозь тягучее пение, что он целую вечность знает этих людей, что он какой-то дальний их родственник, потерявшийся еще в детстве, но теперь обнаружившийся неожиданно для всех и принятый вновь в семью. Он распевался все слышнее и даже взмахнул раз или два руками, как бы дирижируя, на что дядюшка одобрительно кивнул, а Наденька рассмеялась, довольная.

Когда песня кончилась, Наташа встала и объявила о своем решении уйти домой, потому, как было уже поздновато. Она без дальнейших околичностей исчезла из кухни, а дядюшка, благодушествуя, подтолкнул локтем Владимира и сказал:

– Поди проводи девчонку, лестница-то темна…

– Проводи, – кивнула Наденька, загадочно улыбаясь.

Пирошников, ободренный напутствием и нисколько не боящийся новой встречи с лестницей, даже как будто о ней забыв, вышел в прихожую, где разглядел уже одетую Наташу.

– Подождите, я провожу вас, – сказал он шепотом, чтобы, не дай бог, не разбудить спящего в комнате мальчика, и, не дожидаясь ответа, вошел туда в носках, осторожно взял пальто (хотя зачем оно ему было? Однако кто знает?) и снова вышел.

Теперь они стояли в темном коридоре, каждый чего-то ожидая. Пирошников поспешно натянул пальто, не застегивая его, а потом взял Наташу за локоть и слегка потянул к себе. Она поддалась легко и уткнулась носом ему в воротник, а наш герой трепетно провел рукою по мягкой шапочке, шепча какие-то слова. Он почувствовал расслабленность, словно отпустило что-то душу и она провалилась глубоко в теплую темноту, где не было ни вопросов, ни ответов, а только успокоение и отпущение всех грехов. Наташа подняла лицо, ожидая поцелуя, но его не последовало. Молодой человек коснулся губами ее глаз и ощутил кожей волоски ресниц, которые часто вздрагивали, как антеннки радиостанции (да простят мне такое сравнение), а на своей шее почувствовал он горячее дыхание. Давно не испытывал наш герой подобной минуты, за которую не жалко, кажется, отдать все на свете и которая, конечно же, дороже самых сладких и острых любовных сцен, но прелесть ее неповторима и состоит как раз в этой неповторимости и скоротечности. Уже через секунду он нашел ее губы и прижал к ним свои, а Наташа закинула голову и обхватила Пирошникова, чтобы не упасть. Поцелуй был длительный, а с ним вернулась на место и душа, и мысли какие-то затеснились в уме, и беспокойство, и желание, и лихорадка.

– Пойдем, – прошептала Наташа, мягко отстраняя Пирошникова и поблескивая в темноте глазами. – Уйдем отсюда, правда?

– Да, да, – проговорил наш герой, спеша отогнать все мысли, лишь бы вернулась та минута, но она не вернулась, ибо Наташа потянула его к двери, за которой снова была лестница, готовящая и на этот раз, как он понял вдруг, что-то необычное. Мало, мало было одной минуты душевного покоя, чтобы вот так выйти и уйти с молодой женщиной на край света или хотя бы к себе домой. Дверь скрипнула и распахнулась, приглашая к новому путешествию по кругам лестницы.

Мнимое пространство

Сколько раз герой наш влюблялся в своей молодой жизни – этого никому, включая его самого, не известно. Читателям известен лишь один случай, закончившийся бегством Пирошникова от возлюбленной, да известны еще его вчерашние слова на мосту, где касался он женского вопроса и говорил, помнится, что пытался он увлекать, но мало что у него выходило. И это было в действительности так. Тут уж решительно не могу я сказать, почему, несмотря на приглядность, если можно так выразиться, нашего молодого человека, несмотря на его ум и манеры, женщины, в которых Пирошников благоволил влюбиться, редко ему отвечали. Мне думается, не потому, что он им не нравился, нет! Как раз наоборот. Но было что-то другое, ощущаемое лишь интуитивно, что предостерегало и заставляло уклониться возлюбленных нашего героя в самый начальный момент, когда это легко; какой-то страх был связать с ним, пусть ненадолго, судьбу (я, разумеется, говорю о действительно любовных случаях, не имея в виду случайной близости, когда нету и речи о судьбе); какое-то предчувствие будущих несчастий, которые должны последовать за ослепляющими днями радости, – именно это останавливало любовь, и Пирошникову стоило большого труда сломать этот лед, а такое случалось редко.

Вот почему происшествие с Наташей было из ряда вон выходящим, а его естественность, если можно говорить об естественности в такой странной обстановке, произвела в душе героя легкое потрясение и породила надежду. Но обманчива, обманчива она была! И это скоро выяснится.

Итак, наш герой, в смятении чувств ведомый за руку женщиной в белой шапочке, вновь переступил порог и вышел на лестничную площадку, слабо освещаемую редкими лампами.

Сердце у него еще часто колотилось от испытанного только что блаженства; он не сводил глаз с Наташи, которую видел теперь сбоку на фоне серой, свинцового цвета стены; он ощущал в левой своей руке ее пальчики с острыми ноготками, смутно что-то напоминавшими, и это его состояние помешало нашему герою сразу же заметить новые странности, произошедшие с лестницей в его отсутствие.

Они прошли несколько шагов вниз, ступая осторожно, будто лестница могла провалиться, и не разговаривая, но тут Пирошников почувствовал, что они не одни на лестнице; почудилось ему какое-то постороннее движение, впрочем, совершенно бесшумное. Он оглянулся, но ничего не заметил подозрительного. Постороннее движение было где-то сбоку, и наш герой, задержавшись на шаг, но не отпуская Наташиной руки, заглянул ей за спину и увидел темную свинцовую стену, в глубине которой отражались две фигуры, спускающиеся по ступенькам. Стена была гладкой, как зеркало, но гораздо более темной, и Пирошников не сразу смог разобрать, что фигуры эти – его собственная и Наташина, отраженные в стене. Вглядевшись пристальнее, он увидел свои глаза, которых не сразу и узнал, ибо их выражение показалось ему незнакомым и ужасным. Отвернув голову, он перескочил через ступеньку, догоняя Наташу, которая шла, не глядя по сторонам, и в ту же минуту понял, что лестница подготовила что-то совсем уж невозможное. Где-то внутри шевельнулся скользкий, холодный, как змея, страх, который молодой человек попытался преодолеть разговором.

– Вы знаете, Наташа, я чего-то боюсь, – прошептал он, склоняясь к белой шапочке, и Наташа, испуганно на него посмотрев, остановилась.

– Ну что вы! – сказала она наконец уверенно, но так же шепотом. – Это вам кажется.

– Нет, нет! – воскликнул молодой человек, прижимая Наташу к себе и пряча лицо в пушистом меху шапочки. На мгновенье страх пропал, но только на мгновенье! Подняв голову, Пирошников вновь увидел свое отражение, обнимающее фигурку женщины в шубке и шевелящее тонкими губами.

– Пойдем, пойдем быстрее! – сказала Наташа и провела рукою по лицу Пирошникова, отчего он вспомнил не ко времени, что давно не брился, поскольку Наташины пальчики коснулись жестких волос на щеке. Что за мысли приходят нашему герою в самый неподходящий момент, я удивляюсь!

Она взяла его под руку, и спуск продолжался. Перейдя в новый пролет, Пирошников вывернул шею за голову Наташи и убедился, что отражение не исчезло. Все стены, окружавшие лестницу, выглядели как бы изготовленными из блестящего темного металла, так что молодому человеку захотелось даже ощупать их руками. Наташа, желая, по всей видимости, отвлечь внимание Пирошникова, принялась увещевать его и строить розовые планы, как вот они сейчас сядут в трамвай и поедут к нему домой или куда еще, говорила она и про погоду, но все это так далеко было сейчас от нашего героя, что слова ее воспринимались им бесчувственно. Он послушно передвигал тряпичные свои ноги; потихоньку им овладевала апатия.

Молодой человек и не заметил, как Наташа высвободила руку, чтобы поискать какую-то вещь у себя в кармане, и продолжал идти; как раз в этот момент кончился пролет, и Пирошников повернул, а повернувши, разглядел, что Наташи рядом нет. Сделав по инерции еще несколько шагов вниз, наш герой остановился и огляделся. Наташи не было и сзади на лестнице, но, найдя в себе силы посмотреть на стену, Пирошников, к ужасу своему, обнаружил, что там, за зеркальной поверхностью стены, в темной глубине отражения, Наташа по-прежнему была рядом с ним. Она стояла и смотрела, подняв голову, на нашего героя так, что ему отсюда была видна только ее спина. Пирошников оцепенел, не в силах оторвать взгляд от зеркала, а та, отраженная от пустоты Наташа, последовав за направлением его взгляда, оборотилась и теперь смотрела из стены куда-то мимо нашего героя. Пирошников развел руками, как бы хватая воздух, и его отражение сделало то же в мельчайших подробностях. Изображение же Наташи спустилось вниз на три ступеньки и оттуда поманило его рукою. То есть не его, конечно, а того Пирошникова, который был за зеркалом.

Спокойствие! Только спокойствие! Подойдите к зеркалу, читатель, и вглядитесь в него, чтобы хотя бы отдаленно представить себе ситуацию, возникшую на проклятой лестнице, и пожалеть нашего героя. Вы никогда не задумывались, кто же из тех двоих, смотрящих друг другу в глаза, есть настоящий вы? Конечно же, тот, что снаружи зеркала, что за чепуха! Но вот представьте, что там, в зеркале, рядом с вашим изображением, появилась не то, что женщина, а хоть мушка какая-нибудь, которой здесь, по эту сторону, ваши глаза не зарегистрировали… Не правда ли, это меняет некоторые представления?

Тут Пирошников и вправду подумал, что он свихнулся. Все факты были против него, и если бы не вспомнились ему внезапно слова бородача-теоретика о каких-то мнимых пространствах, побежал бы наш герой по лестнице, обхватив голову и крича что-нибудь несусветное. Но мысль о мнимом пространстве была как нельзя более кстати. Хотя Пирошников не вполне понимал, что это такое, само слово «мнимый» спасло его в настоящий момент, создав определенную зацепку для сознания, и он ухватился за нее, как за соломинку. Однако теперь Пирошников испугался, что его знакомая, не имеющая никакого представления ни о каких пространствах, обнаружит странности в его поведении, а посему, не совсем привыкнув еще к отражению, он постарался поставить себя на место своего двойника и повернул лицо так, чтобы двойник смотрел на Наташу, а не мимо. Затем он продолжил шествие, кося глазом на стену, и увидел, что отражения пошли рядом. Пирошников затаил дыхание, решаясь на опасный эксперимент, потому что ему вздумалось проверить, что же будет, если он протянет руку таким образом, чтобы двойник его коснулся Наташи.

Он осторожно поднял левую руку (двойник поднял правую) и начал медленно заносить ее позади женщины, наблюдая за своими движениями в зеркале. Наташа, увидев, что Пирошников хочет ее обнять, почему-то увернулась и побежала вниз. Наш герой сделал шаг к стене и с размаху ударил ее кулаком. Двойник сделал то же, их кулаки столкнулись на плоскости зеркала и отскочили друг от друга. Наташа что-то сказала, смеясь, но слов не было слышно, Пирошников увидел только, как блеснули ее зубы, и тогда он сказал в пустоту:

– Я, пожалуй, пойду обратно…

По лицу отраженной Наташи он понял, что она его услышала, поскольку гримаска смеха сменилась выражением печали, губы ее зашевелились, что-то шепча, но Пирошников, не в силах уже выдержать этого разговора, повернулся и зашагал вверх. Дойдя до площадки, он все-таки оглянулся и увидел в зеркале, что Наташа все так же стоит внизу, но теперь уже плачет и утирает слезы платочком. Пирошников приблизился к стене и некоторое время молча смотрел в глаза своему отражению. Потом он медленно опустился на ступеньку и сел лицом к Наташе. Он чувствовал холод стены, и казалось, что это ледяное плечо двойника подпирает его.

– Наташа… – тихо сказал наш герой. – Идите домой… Только не уходите совсем, я вас прошу. Мне нужно прийти в себя.

Наташа поднялась к нему и опустилась на колени двумя ступенями ниже. Чтобы видеть ее лицо, нашему герою пришлось смотреть в зеркало, отчего Наташе казалось, что он глядит мимо, и она, должно быть, была этим обижена. По движениям ее губ Пирошников понял, что она задает ему какие-то вопросы, может быть, спрашивает: «Почему?» – однако молодой человек не в состоянии был ответить, а главное, не смел заставить себя смотреть так, чтобы двойник мог видеть Наташу. Тогда он сам бы потерял ее из виду, а этого нашему герою допускать не хотелось.

– Сегодня ничего не получится, – хмуро выговорил он. – Потом я вам расскажу. Идите домой.

По виду своего отражения Пирошников догадался, что эти слова дались ему нелегко. Наташа встала во весь рост и протянула к нему руку, но наш молодой человек, вскочив, отпрянул, испугавшись вдруг мнимого прикосновения, хотя минуту назад сам готов был произвести подобный опыт.

– Потом… Потом! – воскликнул он и устремился вверх. Проходя по следующему лестничному маршу, он увидел внизу в зеркале, как Наташа повернулась, запахнула плотнее шубку и медленно, как бы раздумывая, двинулась вниз. Пирошников шел, не глядя на свое отражение, однако чувствовал, что оно вышагивает рядом с тем же понурым видом, возвращаясь к Наденькиной двери. На каком-то повороте зеркало исчезло и стена приняла свой нормальный облик, оказавшись снова сероватой, выкрашенной потрескавшейся краской, грязной стеной, на которой нельзя было разглядеть никакого отражения, даже придвинув к ней вплотную лицо. Но как и когда произошло это обратное превращение, Пирошников не заметил. В сущности, ему было все равно. Пережив за какой-нибудь час такой феерический взлет и такое бескрайнее падение в своих мечтах, молодой человек думал лишь о том, как поскорее добраться до раскладушки и заснуть. Когда Наденька открыла ему дверь и поинтересовалась результатами, наш герой лишь устало махнул рукой и попросил разрешения переночевать еще раз, поскольку другого выхода у него не было.

Наденька привела из кухни дядюшку, который было попытался растормошить Владимира, но натолкнулся на стойкое равнодушие. Заявив, что утро вечера мудренее, дядюшка принял активное участие в подготовке ко сну, и оказалось, что ночевать Пирошникову придется на той же раскладушке в нежилой комнате да и дядюшка будет спать там же. Для него нашлась еще одна раскладная кровать, и Пирошников, вяло поблагодарив Наденьку, вошел с дядюшкой в ту самую комнату, где он так беспамятно провел прошлую ночь.