Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Военнопленные, сегодня два ваших товарища пытались бежать. Наш друг, бывший лейтенант Красной Армии, помог нам и предупредил побег. Эти люди, нарушившие установленный порядок, расстреляны, а наш друг будет вознагражден. – Он протянул лейтенанту, онемевшему от этих слов, пачку сигарет.

Лейтенант почти физически почувствовал ненависть пленных, как плевок в лицо предателю. Он пошатнулся, схватившись за перила, хотел что-то крикнуть, но почувствовал страшную боль в позвоночнике и остолбенел, не имея возможности перевести дыхание. Один из фашистских солдат взял его за плечи и буквально внес в дом.

В большой светлой комнате за письменным столом сидел тонкий, словно хлыст, мужчина и насмешливо рассматривал тяжело дышавшего лейтенанта.

– Познакомимся, лейтенант… – Хлыст полистал тонкую папку бумаг на столе. – Сонин Юрий Иванович, одна тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, выпускник Московского архитектурного института… Окончил ускоренные курсы пехотных командиров, командир взвода, комсомолец… Знаете ли, Юрий Иванович, – голос Хлыста стал задумчивым, – по приказу немецкого командования все коммунисты и комсомольцы расстреливаются сразу на месте…

– Стреляй, гад! – хрипло выкрикнул лейтенант. – Стреляй!

– Ох, Юрий Иванович, – поморщился Хлыст, – к чему такая истерика? Вы еще рваните рубашку на груди, как пьяный матрос! Вы же интеллигентный человек. Тем более, что вы теперь сотрудник победоносной немецкой армии…

– Что?

– А то, – Хлыст насмешливо посмотрел на лейтенанта, – что те пять тысяч человек на улице уверены, что вы предатель… Кроме этого, мы сделаем еще вот такую вещь. Будем вас водить по баракам и каждого, кто на вас посмотрит или вы на кого, будем расстреливать… Через пару дней весь лагерь будет знать, что вы агент немецкой тайной полиции… А через своих людей среди заключенных мы эту легенду подтвердим… Что, не ясно? Все ясно… Отлично!

Он посмотрел на задыхающегося от бессильной ярости лейтенанта.

– Отсюда вы уедете в школу, где вас научат работать на рации, вести разведку и совершать диверсии… и многому полезному… Так что, дорогой вы наш Юрий Иванович, придется вам еще один семестр окончить… и выполнить задание в тылу Красной Армии.

Через пару дней на руки Сонину надели наручники, посадили в машину и долго везли. Сколько прошло времени, он не знал, но по тому, как хотелось есть, понял, что прошло не менее пяти часов. Наконец машина остановилась. Дверцы распахнулись, и Сонин выпрыгнул на землю. С него сняли наручники и повели в двухэтажный каменный дом. В комнате за письменным столом сидел гестаповец в форме и что-то писал. Он мельком взглянул на него и продолжал писать. Так прошло минут сорок. Неожиданно гестаповец отложил ручку в сторону и посмотрел на него:

– Встать! – негромко приказал он.

Сонин продолжал сидеть.

Гестаповец вышел из-за стола, подошел к Сонину и, взяв его за плечи, поднял, немного постоял, рассматривая хмурое лицо Сонина, и неожиданно, резко развернувшись, со страшной силой ударил его каблуком под сердце. Сонин, даже не охнув, мешком осел на пол. Лицо его почернело, из угла рта показалась струйка крови.

– Герой… – презрительно проговорил фашист и позвонил по телефону. – Что это ты мне за дерьмо прислал? – спросил он и поморщился. – Ладно, зайди…

Дверь открылась и в комнату вошел Хлыст.

– Этот ничего еще… молокосос. Больше ничего из материала не было… А этот пойдет… Все переживал, что его предателем считают… На этом его и надо обрабатывать. Для школы, как агент, он находка… Рисует… Знает военное дело. Мы его поучим, потом куда-нибудь пристроим… Он от нас никуда не денется… А то, что он нас ненавидит, это не от убеждений, боится он. Я его понял… Он при допросе мигал у меня часто – боится, что бить будут. Боли боится и оскорбления боится. Этот на нас поработает… Трус – тот же зверь! От страха будет зубами грызть кого угодно… Лейтенанта поселили в комнате вместе с парнем среднего роста, курчавым и улыбчивым. Казалось, что ничто в жизни не может вывести его из прекрасного настроения. Когда лейтенант вошел, парень спал, но ему показалось, что из-под опущенных ресниц на него уставился тяжелый изучающий взгляд. Сонин положил немудреные пожитки на свою кровать, осмотрелся. Узкая, длинная комната с небольшим окном в торцевой части, две кровати напротив друг друга. Между ними тумбочка, табуретка. В углу рукомойник с тазом, рядом на гвозде полотенце. Запора в комнате нет, в двери на скорую руку сделан глазок.

– Здорово! – Послышался резкий голос.

– Здорово! – Сонин обернулся на голос. – Спишь?

– А что прикажешь делать? – парень выпрямился. – Баб нет, водку по праздникам дают, самогонку не купишь… Как твоя кликуха?

– Что? – не понял лейтенант.

– Кличка, милый! – парень усмехнулся. – Отныне забудь свое имя навсегда. А то греха не оберешься! Да и тебе проще будет. Мы люди конченые. Если нас чека поймает, то со времени поимки до момента погребения пройдет ровно десять минут – как раз столько необходимо, чтобы ямку вырыть…

Сонина передернуло, и это не укрылось от цепких глаз собеседника.

– Милок, контрразведка СМЕРШ с нашим братом не церемонится… – Парень негромко засмеялся. – Эк, тебя коробит… Ничего, поживешь здесь и обретешь… душевное спокойствие… Ну, давай, располагайся, а я на занятия. Через пятнадцать минут будет построение в коридоре, так ты выходи, а то по шее схлопочешь от господина унтершарфюрера.

Сонин остался один и устало опустился на кровать, уронил голову на руки и застыл. События минувшей недели потрясли его, и ему необходимо было собраться, сосредоточиться, чтобы взвесить все, обдумать… За неделю из военнопленного его пытались сделать предателем и агентом гестапо! Тысячи людей видели его на крыльце вместе с гестаповцем, который «благодарил» за предательство двух товарищей. Теперь он в разведшколе гестапо… Перед ним, как в старом забытом сне, промелькнули знакомые лица ребят и девушек, студентов архитектурного института… Практика в Ростове Великом… Архитектура Древней Руси… Как давно, как невероятно давно это было. И он был счастлив… Ему казалось, что то радостное, приподнятое настроение не покинет его никогда…

Дверь комнаты резко распахнулась, на пороге стоял немецкий офицер.

– Встать! Следуйте за мной…

Они прошли по длинному коридору, несколько раз поворачивая, и наконец остановились около кабинета.

– Входите…

Сонин вошел и остановился около порога.

– Ближе.

Сонин сделал еще несколько шагов и остановился напротив огромного письменного стола с сидящим за ним гестаповцем. Тот внимательно и с неприкрытым презрением рассматривал его.

– Отныне ваша кличка будет Лось… За малейшее неповиновение – расстрел… – Немец говорил по-русски отлично, без малейшего акцента, чуть грассируя… – Из вас будут готовить разведчика и диверсанта для работы в тылу Красной Армии. И вы должны быть готовы выполнить любое задание, без нареканий и размышлений… Сейчас от вас требуется одно – беспрекословное выполнение всех приказов командования и прилежание… Все! Можете идти…

Потянулись дни занятий. Радиодело, топография, стрельба, вождение автомобиля, установка мин… Времени на размышление не оставалось, а когда появлялась свободная минута, то всех курсантов собирали в большой комнате, и один из преподавателей читал выдержки из фашистских газетенок, которые издавались на оккупированной территории.

«Боже, – с трудом сдерживая себя, думал Сонин, – и это были когда-то русские люди! Сами-то они хоть верят в это дерьмо?.. Предатели, ничтожные и подлые… Бежать, любой ценой бежать… Пусть лучше убьют, чем есть один хлеб с этой бандой!»

Но просто бежать лейтенант не мог и не хотел. Он был солдат, а солдат всегда и везде на посту. Сонин тонко и четко рассчитал этот шаг. Как архитектор, он отлично рисовал, в институте преподаватели хвалили его способность в рисунке точно передавать индивидуальные особенности человека. Лейтенант на досуге стал делать наброски портретов курсантов, преподавателей и щедро одаривал ими всех. Несколько раз он замечал, как за его спиной останавливался один из преподавателей: высокий, лысый, в поношенной форме. Стоял долго, изредка хмыкал, дыша в его затылок устоявшимся перегаром самогона и чеснока. Звали его Непомнящий. Числился он преподавателем топографии, хотя занимался в разведшколе тем же, чем и до войны на воровских малинах. Не спеша и довольно квалифицированно подделывал советские документы: паспорта, военные билеты, удостоверения, справки. Одно плохо – почерк у него был, как говорится, курица лапой лучше пишет. Гестаповцы ругали его, но поделать ничего не могли: лучше писать не мог никто.

Парня, с которым лейтенант жил, звали Лесником. Где и как он попал в плен и как его настоящее имя, Сонин так никогда и не узнал, да он и не спрашивал… хотя очень интересовался. Как-то Сонин заметил, что Лесник что-то прячет в укромном местечке в углу комнаты под половицей. Он сделал вид, что не обратил внимания на отпрянувшего в сторону Лесника. Через несколько дней, когда убедился, что Лесник его не подозревает, он поднял половицу и увидел там завёрнутый в тряпку пистолет.

Первым желанием Сонина было схватить пистолет и сунуть в карман, он даже руку протянул, по вовремя опомнился. Время его кое-чему научило… Он аккуратно опустил половицу, отошел в сторонку и, присев, посмотрел, нет ли следов в бликах солнечных лучей на крашеном полу. Вроде нет… На всякий случай взял мокрую тряпку и добросовестно вымыл пол.

Лесник пришел через час из бани. Он молча прошел к кровати и плюхнулся на нее. С его красного, распаренного лица градом катился пот. Он вытирал его полотенцем, болтавшимся на шее. Лесник, прикрыв глаза, внимательно осмотрел комнату, особенно долго рассматривал заветную половицу.

– Ты что, пол мыл, что ли?

– Да так… от скуки… – равнодушно произнес Сонин, зевая и разминая папироску. – Живем, как свиньи, кругом грязь… Хоть бы в лес пустили – грибков пособирать…

– Как же, пустят… – пробормотал собеседник. – Слышал, намедни ночью пальба была?

– Ну!

– Ну, вот и ну… Пятерых солдат на тот свет и полтора десятка раненых… Вот тебе и ну!

– Кто же их? – равнодушно бросил Сонин, садясь на кровати.

– Партизаны… – Лесник встал, разделся и, залезая под одеяло, буркнул: – Перебьют они нас, сволочей… И правильно сделают!

В эту ночь Сонин не спал. Беспорядочные мысли роились у него в голове, рождались варианты побега из школы и тут же отвергались. Одно он точно понимал: один он из школы не вырвется. Длинно тянулась ночь, и нудно серо начинался день. Как обычно, сначала пробежка, потом два часа физподготовки, потом радиодело…

Когда началось радиодело, в класс заглянул Непомнящий и что-то тихо сказал преподавателю. Тот посмотрел на Сонина и кивнул на дверь.

– Срочная работа подвалила. – Непомнящий подмигнул Сонину. – Мне одному до завтра ковыряться, а вдвоем мы за два часа управимся… Надо готовить документы – скоро две группы забрасываются.

Сонин кивнул и молча пошел за Непомнящим. В маленькой глухой комнате тот достал из сейфа груду красноармейских книжек, удостоверений, предписаний со старательно вытравленными фамилиями и именами. На всех были приклеены фотографии курсантов в форме бойцов и командиров Красной Армии.

– А вот тебе их «настоящие» фамилии, – угрюмо хмыкнул Непомнящий; потирая виски. – Черт, башка болит… Ты это, шуруй, а я пойду полежу.

Так было не раз и не два… Сонин знал, что раньше чем к вечеру тот не появится. А появится в стельку пьяный. Редкая удача пришла ему в руки. И лейтенант работал. Он быстро вписывал фамилии в документы. Потом раскладывал их и запоминал:

«Лоб крутой, нос короткий, на кончике слегка раздвоенный, лицо круглое, губы узкие, волосы темные… Звание лейтенант. Кирпичников Митрофан Васильевич, кличка Верный… Лоб узкий, покатый, нос прямой, лицо узкое, подбородок острый, уши прижаты к черепу… Рядовой Борисов Игорь Кириллович, кличка Подросток…»

Это было трудно. Глаза слезились, от напряжения голова отказывалась работать, мысли путались. А он снова и снова твердил приметы, фамилии, клички.

Когда Непомнящий ввалился в комнатенку, документы были готовы. Он внимательно их просмотрел и одобрительно хлопнул Сонина по плечу. Достал из кармана бутылку самогона и несколько бутербродов с колбасой, громыхнул об стол стаканом.

Сонин пить не стал.

– Лесник спросит, откуда, – пояснил он.

– Как хочешь… Ты это… Про то, что делал, помалкивай…

Сонин кивнул.

– Ладно, топай.

Непомнящий закрыл за ним дверь и тяжело опустился на кровать. Включил приемник и какое-то время прислушивался к визгливому голосу, крутнул ручку настройки. В комнату ворвался голос диктора Совинформбюро. Непомнящий слушал долго, потом громыхнул кулаком по столу и выругался. Налил стакан самогона и залпом выпил, взял с хлеба колбасу и долго с отвращением жевал.

«Может, я не ошибся… – думал он. – Может, дойдет лейтенантик…»

В дверь постучали.

– Кто?

– Открой, это я…

Непомнящий рывком распахнул дверь. На пороге стояли Хлыст и высокий, парень с сутулыми плечами. Поношенная красноармейская форма висела на нем мешком.

– Есть приказ, – не здороваясь, начал Хлыст, – переснять личные дела курсантов и преподавателей. Это фотограф, работать будет у тебя в помещении. Поможешь ему…

Непомнящий кивнул и, повернувшись, подошел к столу. Молча сгреб в сторону готовые документы.

– Можешь располагаться…

Фотограф работал быстро. Через час проявленная пленка висела на шнурке, предусмотрительно протянутом от стены к стене. Непомнящий молча наблюдал за ним, лежа в кровати. Фотограф просмотрел пленку, удовлетворенно хмыкнул. Снова зарядил аппарат и так же методично отщелкал и ее.

– Ты зачем дублируешь? – безразлично спросил с кровати Непомнящий.

– На всякий случай… Вдруг не получится первая…

– А… Ну давай, вкалывай. А я спать буду…

Через полчаса он храпел, а фотограф, проявив дубликат, стал неторопливо укладываться. Утром, когда Непомнящий собирался на построение, он вдруг заметил на столе два рулончика. Быстро развернул один. Улыбнулся, потом аккуратно завернул оба рулончика в огрызок газеты и сунул в карман. После построения он зашел к Хлысту.

– Вот. – Он положил на стол небольшой пакет. – Возьми… И на туфту меня не ловите… Кишка слаба.

Хлыст развернул газету, просмотрел пленку и кивком отпустил Непомнящего. Потом нажал кнопку звонка.

– Фотографа…

– Уничтожить дубликат! – Он окинул взглядом сутулую фигуру, вытянувшуюся перед ним. – Напиши докладную на мое имя… Шерлок Холмс хреновый! Нашел кого подозревать!

И все-таки Сонин нашел себе товарищей для побега, хоть было это просто невозможно. Два курсанта – Бирюк и Старик – явно были себе на уме. Сонин обратил на них внимание на занятиях по топографии. Случайно им попалась карта области. Курсанты добросовестно изучали ее, но по тому, как они изредка переглядывались, подмигивали, Сонин понял: то, что надо.

– Меня зовут Юрий, – негромко сказал он, когда они присели перекурить на поваленный ствол осины, – фамилия Сонин… Лейтенант… Где располагаемся, знаю… Вывести смогу… Идете?

Только безрассудная смелость и решимость молодости могли толкнуть его на такой шаг. Ошибка стоила бы ему жизни. Но Сонин решился потому, что мало-помалу к нему вернулось то, что необходимо бойцу: уверенность в своих силах.

Оба его собеседника переглянулись и только спросили:

– Когда?

Сегодня… Попробую достать оружие…

После ужина, когда все разошлись по комнатам, он решительно подошел к лежащему Леснику и сказал:

– Я знаю, что ты прячешь оружие.

– Я?

– Да, ты… – Сонин удержал его на постели. – Я собираюсь отсюда уходить… Или ты пойдешь со мной, или я тебя…

– Идиот, – Лесник, отстранив Сонина, подошел к знакомой половице. – Я сам хотел тебе предложить… Если не доверяешь… – Он мгновение в упор смотрел на Сонина, словно прикидывая, что сказать: – На, возьми. Где встречаемся?

– Будем выходить старой канавой. Она около лаборатории начинается – я все осмотрел…

– Понял, выходи первым, а я через полчаса.

Сонин открыл глаза – над ним склонилось бородатое лицо.

– Вы очнулись? Кто вы? Откуда?

Лицо спрашивающего человека было спокойно и приятно. Крутые брови с изломом, черты лица детские, взгляд синих глаз твердый и вопросительный.

События минувшего дня промелькнули перед глазами Сонина. Сначала то, как они выходили… Лесника почему-то не было. Они ждали его минут десять, потом Сонин, чувствуя какую-то непонятную тревогу, достал пистолет и внимательно его осмотрел – бойка не было: спилен.

– Ребята, – тихо прошептал он, – нас предали, надо немедленно уходить…

У них хватило ума не пойти старой канавой, но и уйти не удалось. Через полчаса пущенные по следу собаки вывели гестаповцев прямо на обессиленных беглецов. Потом их били… Потом Хлыст, помахивая пистолетом, вывел их за ограду. По бокам шли автоматчики. Сонин смутно помнил разбитую, медленно идущую навстречу заплетавшимся ногам лесную дорогу… Потом он помнил огромное отверстие дула автомата и брызжущий блеклый огонек из него… Потом кусты, наваленные на тело и больно колющие лицо… Смутно помнилось, как он перевалился через борт откуда-то взявшейся телеги и, шатаясь на дрожащих ногах, побрел прочь, стараясь ступать по краю канавы, чтобы ноги были в воде…

«Собаки не возьмут, – билось у него в голове, – собаки не возьмут… Уйду!»

– Кто вы, откуда, как вас зовут? – ровно и, как показалось Сонину, по-доброму спрашивал бородач.

– Я из гестаповской школы… бежал, – прошептал Сонин и, чувствуя, что может потерять сознание, лихорадочно зачастил: – Пусть записывают… скорее… я продиктую.

И почти в беспамятстве, жутким усилием воли заставляя открываться глаза и рот, он начал:

«Лоб крутой, нос короткий, на кончике слегка раздвоенный, лицо круглое, губы узкие, волосы темные, звание лейтенант, Кирпичников Митрофан Васильевич, кличка Верный…

Лоб узкий, покатый, нос прямой…»

Слова вылетали хрипло, надсадно, но отчетливо и медленно, словно память отдавала их нехотя, оставляя их за собой надолго, на всю жизнь.

– Андрей, – Реваз шлепнул на стол лист бумаги. – Росляков сообщает, что учитель выехал поездом Москва – Батуми. Билет взял до Махинджаури… Где будем брать?

– А что ваше руководство советует?

– Шеф сказал, что лучше не придумаешь – там и возьмем.

Лозового Андрей увидел сразу, как только тот вышел из вагона.

Кудряшов сидел за рулем красных «Жигулей» и делал вид, что внимательно читает газету. Машина стояла посреди площади, напротив Дома быта и подозрений вызвать не могла: день был в разгаре, и машин вокруг стояло много. Андрей подал знак, и тут же к Лозовому подошел Реваз, одетый в потертые джинсы и такую же куртку. На голове фирменная кепка.

– Здравствуй, отец, куда ехать, дорогой?

Лозовой быстро и цепко оглядел пария.

– Что ты смотришь на меня, как будто это я приехал отдыхать, а ты меня везти хочешь? – засмеялся Реваз. – Какой санаторий, отец?

– Да я, собственно…

– Комнату надо? Молодец. Настоящий джигит отдыхает один и диким образом! Где комнату надо? Кобулети, Махинджаури, Батуми? Да ты не смотри на меня так, видишь, мой автобус стоит, – Реваз показал на небольшой автобус, стоящий около платформы, – видишь, написано «Курортторг». Курортом торгую, – засмеялся Реваз. – Так куда, отец?

– Мне бы в Батуми лучше…

– Вах, отец, считай, попал прямо в цель: комната на одного, с видом на море, веранда… Два рубля за ночь? Пойдет?

Лозовому, видимо, понравился лихой кавказец, и он, улыбнувшись, сказал:

– Пойдет.

– Молодец, отец, садись в автобус…. Рубль с тебя.

– Почему так дорого? Я могу и троллейбусом…

– Кавказскую поговорку знаешь – в хорошей компании плохая дорога пухом покажется. Видишь, там четыре человека сидят, только тебя одного до пятерки не хватает, а ты меня расстраиваешь. Прямо на место доставлю, даже магарыч не возьму… Поехали, дорогой!

Лозовой медленно вошел в автобус и сел на среднее сиденье.

Кудряшов знал, что будет дальше. Он вздохнул, и «Жигули» медленно тронулись за небольшим автобусом с надписью «Курортторг».

– Ваше имя, отчество, фамилия?

Вмиг постаревший Лозовой молча поднял серое лицо на Андрея.

– Я повторяю, гражданин арестованный… Имя, отчество, фамилия?

– Лозовой.

– Я спрашиваю вашу настоящую фамилию…

Хотя Дормидонт Васильевич знал о предстоящей высылке и конфискации имущества, приход сельсоветовцев его обескуражил. Обычно степенный и рассудительный, с зычным голосом, с чуть презрительным взглядом и уверенными движениями хозяина в своем доме, сейчас он смешался на минуту и даже растерянно оглянулся на дом, словно ждал чьего-то совета. Председатель сельсовета, его бывший батрак Степан Холостов, невысокий небритый мужичок в порыжевшей солдатской шинели нараспашку, с умным и твердым взглядом, по-хозяйски постучал кнутом по коновязи и, не глядя на Дормидонта, произнес:

– Собирайся, Дормидонт Васильевич, лошадь ждет…

Дормидонт от этих слов моментально пришел в себя, прикрикнул на пустившую было слезу жену и стал молча выносить давным-давно приготовленные узлы, с достоинством опуская их в телегу. Потом посмотрел на старый свой дом, медленно с чувством тревожного недоумения окинул взглядом пустые амбары и сараи, словно никак не мог смириться с мыслью, что больше никогда ни он, ни жена не увидят эти сероватые, теплые на вид стены.

Они сели с женой в телегу, возница небрежно оглянулся и, сплюнув сквозь зубы, поддернул вожжами. Тронулись.

– Счастливо оставаться, люди добрые… – с хрипом выдавил из себя Дормидонт Васильевич, с трудом сдерживая лютую ненависть, вдруг пробившуюся сквозь невозмутимость последних недель. – Век не забуду вашей доброты!

– Катись, катись… – Холостов с усмешкой посмотрел в бледное лицо Дормидонта. – Мы тоже век тебя не забудем. Да и детям расскажем!

Дормидонт устало привалился к большому узлу с самоваром и надолго затих, рассуждая сам с собой о своей жизни. Прошел час. Дорога тянулась по лесу, и вид зелени его немного успокоил. Он подставлял лицо легкому ветерку, а сам думал о Митьке, единственном сыне, который был теперь неизвестно где…

Года три назад Дормидонт, дождавшись Митьку под утро с гулянки, привел в овин и, крепко прикрыв ворота, сурово на него посмотрел.

– Хорош, нечего сказать. Весь искобелился, смотреть тошно. Одни девки на уме…

– Дык, папаня, – пьяно икнул Митька.

– Папаня… О деле когда думать начнешь? Мне, штоль, жить-то надо… Я свое пожил, все на веку повидал… Что делать думаешь? Раскулачат нас скоро…

– Дык, папаня… Перестреляю паскуд! – Митька поднял кулаки на уровень перекошенного от злобы лица. – Передушу гнид коммуновских!

– Передушу, перестреляю… – отец с издевкой посмотрел на него. – Щенок ты, – вздохнул Дормидонт. – Ладно, слушай меня и запоминай. Завтра возьмешь Урагана и ускачешь в район. Там продашь его на базаре… – Он резко взмахнул рукой, предупреждая вопросы сына. – Не перебивай, времени нет. Продашь и пешком пойдешь в область. Пешком, чтоб надлежащий вид принять. Документы тебе даст Смородинов Гаврила Петрович, который чайную на базаре держит, с ним договоренность есть… В городе придешь на стройку и попросишься ради Христа на работу, землю копать или бревна таскать – берись за все! Выжить надо! Выжить во что бы то ни стало… Если увидишь кого из деревни на стройке, тут же беги. Меняй места и фамилии, пока не удостоверишься, что чисто за тобой. Выжидай, сынок, выжидай… Меня – может, и не свидимся боле – не вспоминай…

– Папаня… – бросился к нему враз протрезвевший Митька, сжимая крупное тело старика в объятиях. – Папаня!

– Сынок… – Дормидонт прижался сухими губами ко лбу своего единственного чада. – Помни, сынок, враги они нам, смертельные враги! Вреди, как сумеешь, жги, топи, но остерегайся и жди, помни – наступит и наш час, когда мы, Зажмилины, заплатим коммунии сполна… А вот тогда умойся их кровью, сынок…

Митька, переменивший несколько имен, осел в Подмосковье. Поступил на рабфак, а перед войной окончил пехотную школу. Войну встретил с затаенной радостью. Вспоминал отца, и решение пришло быстро и несложно: в первом же бою перебежал он на сторону фашистов и стал снова Дмитрием Зажмилиным, но ненадолго.

Сначала был концлагерь со сравнительно мягким режимом – на военнопленных не обращали внимания, но и не кормили. Зажмилин старался выслужить себе иное обращение. В бараке, где он жил, стали исчезать военнопленные: ночью поговорят, а наутро – расстрел.

Потом его пригласили в комнату коменданта лагеря. Вместо привычного худого с нездоровым румянцем на лице коменданта там ждал его молодой гестаповец в чипе штурмбанфюрера. Он кивнул и показал рукой на кресло, стоящее около степы.

– Господин Зажмилин, вы нам подходите, – неожиданно произнес гестаповец на чистом русском языке. – Вам присваивается чин унтершарфюрера, и с этого часа вы становитесь нашим человеком.

«Я всю жизнь был вашим человеком, – мелькнуло в голове Зажмилина, и он изогнулся в поклоне, – пришло наше с папаней времечко…»

Но спокойной жизни у него не получалось. Дважды пришлось ходить ему в тыл Красной Армии, и дважды он чудом вернулся живым. Первый раз помогло умение стрелять навскидку, второй – бомбежка станции, на которой его задержал патруль. После возвращения он получил бронзовую медаль и перевод в разведывательно-диверсионную школу, в которой стал специальным агентом службы безопасности.

– Дедушка, а что, мне теперь дядю Андрея надо отцом называть? – Андрюшка крутился вокруг Петра Никитовича, который был взволнован и отвечал на вопросы невпопад.

– А это уж как ты хочешь, пострел… – Петр Никитович ласково потрепал Андрюшку по голове. – Тебе виднее, ты у нас взрослый…

– Дядя Андрей хорошим отцом будет, – как всегда неожиданно изрек Андрюшка. – Полезных вещей у него много… На охоту вместе ездить будем. Ты с нами, дедушка, поедешь?

– Я – старенький… Вы уж сами… Только осторожно там…

– Я за ним присмотрю… – серьезно и снисходительно заявил Андрюшка, – Я сильнее всех в группе и почти плавать научился. Нас в садике в бассейн водили… Дедушка, я есть хочу… Долго они там расписывать будут?

– Не расписывать, а расписываться… Скоро придут, а ты, если есть хочешь, то возьми со стола бутерброд и компот попей из кастрюли на кухне.

Андрюшка подбежал к празднично накрытому столу и задумчиво на него посмотрел.

– Ну что, взял бутерброд?

– Эх, дедушка… – Андрюшка покачал головой, – я потерплю… Если я буду сейчас бутерброд брать, я же точно что-нибудь разобью… А мама с… папой ругаться будут.

– Милый… – улыбнулся Петр Никитович, в такой день разбить значит к счастью… Ты бери, что хочешь, не стесняйся…

В прихожей раздался звонок.

– Вот они расписанные! – закричал Андрюшка, бросаясь к двери. Он распахнул дверь и замер.

– Дедушка, тут дяди пришли…

– Приглашай в квартиру, – сказал Петр Никитович, вставая с кресла и беря в руки палку.

– Здравствуйте, Петр Никитович, – Росляков в смущении посмотрел на Петрова, – мы с работы Андрея… Я начальник отдела, в котором он работает, а это наш секретарь парткома Петров Геннадий Михайлович…

– Что-нибудь случилось?

– Да нет… Вы не волнуйтесь… Просто пришли познакомиться. Но, кажется, не вовремя… Вы гостей ждете?

– Что вы… – Петр Никитович неуверенно показал рукой на комнату. – Проходите… располагайтесь… Андрюша, проводи гостей. Сейчас и наши молодые приедут…

– Как молодые? – не понял Петров, обводя взглядом стол и комнату. – Вы хотите сказать, Петр Никитович, что мы попали на свадьбу?

– Именно… – засмеялся Петр Никитович. – Именно…

– Это моя мама замуж выходит… за папу, – уточнял Андрюшка, в упор разглядывая смутившихся гостей.

Росляков и Петров молча опустились в кресла и ошарашенно поглядывали, не зная, как начать разговор.

– Вы, Петр Никитович, давно на пенсии? – наконец спросил Росляков. – Я думал, что вы еще работаете…

– Давно… – односложно ответил Кудряшов. – Как… ослеп, так и ушел… Я раньше в педагогическом техникуме работал.

– Простите, где? – Росляков внимательно посмотрел на собеседника.

– В педагогическом.

– Простите, – заволновался Росляков, – вы не были участником подполья нашего города?

– Ну это громко сказано – подполья… Я выполнял задание партизанского отряда в городе, но это был эпизод… В основном я партизанил, а когда область освободили, то пошел воевать с регулярными частями. А почему вы спросили?

– Понимаете, Петр Никитович, – Росляков взволнованно закурил, – ветераны подполья устраивали встречу в этом году, а вас не было… Комитет ветеранов послал вам приглашение в техникум, а вам, видно, не передали…

– Не передали… – согласился Кудряшов. – А жаль… Так мне хотелось с одним человеком встретиться…

– С кем? – поинтересовался Петров.

– Да я, честно говоря, даже имени его не знаю, – с досадой бросил Петр Никитович. – Встреча была недолгой… А в те времена все под псевдонимами были. Знаю, что звали его Пятый и все…

– Как? – в один голос переспросил Росляков и Петров, переглядываясь…

– Пятый…

– Это… я, Петр Никитович, – хрипло вымолвил Росляков, поднимаясь с кресла. – Я вас… Тебя, Петр, только сейчас узнал… Жив остался?

Кудряшов взволнованно поднялся навстречу Владимиру Ивановичу, зацепил рукавом стоящую на столе вазу с цветами и… раздался грохот.

– На счастье! – завопил Андрюшка, бросаясь к деду.

Росляков и Петр Никитович стояли обнявшись и только похлопывали друг друга по плечам. Ошеломленный Петров сидел в кресле и улыбался. Андрюшка бегал вокруг стола и радостно кричал:

– Дедушка на счастье вазу грохнул! Ура!

– Слышь, Пятый, а ты кем до войны был? – Петр Кудряшов покосился на кровать около окна, на которой, не снимая фрака, лежала высокая неподвижная фигура.

Петр Кудряшов, партизан из отряда «Победа», невысокий плотный парень, с круглым, розовощеким лицом и белесыми бровями, пятый день, как он сам выражался, «давил клопа» в комнате официанта офицерской гостиницы «Шварцбург» Хельмута Трокса. Комната была небольшая, находилась она в полуподвале, и от этого в ней было холодно и промозгло. Единственная батарея под окном была вечно холодная. И неудивительно – она не была подсоединена к центральному отоплению, а просто вмазана в стену под полукруглым окном, что выходило на улицу. Батарея маскировала лаз, по которому можно было проникнуть в подвал соседнего дома, теперь разбомбленного. Петру осточертела и комната, и ее чисто немецкий порядок, и чистота, ее хозяин – круглолицый, среднего роста немец, которому он не то чтобы не доверял, но… присматривал за ним. Петр даже не мог его называть по имени – так ему было ненавистно все немецкое – и поэтому называл его дипломатично – Пятый, как представил немца командир партизанского отряда перед их выходом в город. Кудряшов помнил этот день, как будто это было вчера.