Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Похоже, что ты прав… Андрей Петрович, прошу все материалы сразу докладывать мне.

Андрей повернулся и направился к двери.

Хотя елочный базар был недалеко от дома, сходить за елкой Андрей сумел только часам к двенадцати. День был морозный, солнечный, Андрей шел не спеша, поглядывая на прохожих, торопившихся по своим делам, на разукрашенные витрины магазинов. Около ворот хоккейной площадки, временно использованной под елочный базар, стояла небольшая очередь. Андрей встал в конце и, развернув газету, начал читать. Очередь двигалась медленно: люди, входившие в ворота, выбирали елки не торопясь, долго переставляли прислоненные к бортам деревца, словно самую красивую и желанную нарочно припрятали. Прочитав газету, Андрей сунул ее в карман и, задумавшись, достал из пальто пачку сигарет. Прикурил.

– Граждане, не курочьте елки, все оне одинаковые… – Продавец, небритый мужчина лет сорока, одетый в черный полушубок и огромные валенки, стоял около выхода и, опираясь о длинную рейку с отметками, притоптывал ногами. От мороза его лицо посинело, он то и дело шмыгал носом и, на мгновение приложив рейку к выбранной ели, кричал: – Два двадцать… лотерейку на сдачу не возьмете?

К воротам пробился мальчишка лет семи. Он ухватился за металлические прутья и, затаив дыхание, во все глаза смотрел на людей, выбирающих елки.

– Андрюша, где ты? – раздался знакомый голос, и Андрей удивленно обернулся.

В конце очереди он увидел Наташу Померанцеву.

– Наталья, – позвал он, взмахивая рукой, – где ты ходишь, я уже полчаса тут стою? Давай сюда… да быстрей, сейчас моя очередь.

Наташа слегка покраснела, но подошла.

– Здравствуйте, Андрей, – шепотом сказала она ему на ухо, – я вот с сынишкой за елкой пришла, а народу столько, что уж собралась уходить, больно холодно.

– Ну вот сейчас и выберем… – ответил он и, бросив взгляд на мальчишку, по-прежнему стоявшего около ворот, спросил: – Это ваш, Наташа?

Она кивнула. Потом перевела взгляд на стоявшего у ворот сына, какое-то мгновение смотрела на него и вдруг быстро посмотрела на Андрея.

– Андрюша, иди сюда, – позвала она.

Мальчик подошел и хмуро взглянул на Андрея.

– Это дядя Андрей, – сказала Наташа, поправляя ему шапку, – он работает вместе со мной. Сейчас мы с ним будем выбирать елку. Хочешь?

– Ага, – сказал мальчишка и шмыгнул носом. Он как-то по-птичьи наклонил голову и стал рассматривать Андрея.

Елку выбирали долго. Андрюшка бегал от одной кучи к другой, весело кричал, хватал ели за длинные колючие лапы и бегал то к Андрею, то к Наташе, тащил их за руки к выбранной елке и, захлебываясь, говорил:

– Не… дядя Андрей, ты только посмотри на эту… Ма… а там есть такая здоровая, здоровая, ну прямо до неба… Пойдем туда, ма? Ну, пойдем…

Наконец ели были выбраны. Наташа взяла небольшую и очень кудрявую, а Андрей выбрал чуть больше. Они с отцом любили, чтобы новогодняя елка стояла прямо на полу, упираясь макушкой в потолок.

Обе елки нес Андрей. Андрюша шел сзади и поддерживал свою елку за макушку. Около дома Андрея они остановились.

– Наташа, я мигом занесу елку, а потом помогу вам, – сказал Андрей и добавил: – А то давай зайдем ко мне на минутку… И Андрюшка погреется заодно, а то замерз, наверное.

– Андрей, неудобно как-то, – сказала Наташа, не поднимая на него глаз, – ни с того, ни с сего и в гости…

– Ничего, ничего… Пойдем, Андрюшка, ко мне в гости?

Мальчишка шмыгнул носом и, бросив взгляд на мать, серьезно сказал:

– Можно зайти. Только ненадолго, а то нам еще игрушки покупать. Правда, мама?

– Отец, – сказал Андрей, входя в прихожую, – у нас гости. Наташа, не стесняйся… Снимай валенки, Андрюшка, сейчас будем пить чай… Папа, это Наташа с сынишкой в гости к нам зашли. Помнишь, мы в театре вместе сидели?

– Конечно, конечно, помню, – засуетился Петр Никитович и, встав с кресла, в котором сидел, стуча палочкой, вышел в прихожую. На его лице светилась добрая улыбка. – Это хорошо, что вы к нам в гости пришли, а то мы с Андреем сидим одни все время. Ни к нам гостей, ни мы в гости… Ну, малыш, давай с тобой знакомиться. – Он присел на корточки и протянул руки.

– Ну тут же я, – удивленно воскликнул мальчик, – тут, а вы куда-то вбок смотрите… Я так не люблю.

Наступившую тишину нарушил голос Петра Никитовича.

– А я, Андрюшенька, не вижу… Вот руки не туда и протянул.

Мальчик вздрогнул и робко прижался к Наташе. На его лице появилось удивление, потом жалость. Вдруг он громко вздохнул и сказал:

– Ничегошеньки?

– Ничегошеньки.

– Ни полбуквочки?

– Андрей, – резко одернула Наташа, – как ты можешь так?

Но мальчик не слушал. Он подошел вплотную к Петру Никитовичу и, взяв его руку в свою, погладил ее.

– Ты, дедушка, не расстраивайся… Я сейчас тебе все расскажу, и ты как будто все, все увидишь.

У Петра Никитовича дрогнула рука, и он ласково погладил вихрастую голову.

– А я и так знаю, какой ты… Хочешь, расскажу? Ты маленький и непоседливый. Волосы у тебя курчавые, на носу веснушки. Уши торчком, а нос загогулиной… Так?

– Нет… – радостно засмеялся Андрюшка, – нос не загогулиной, загогулиной это у дяди Андрея, а у меня римского профиля.

Пока Петр Никитович разговаривал с Андрюшкой, Андрей вытащил елки на балкон. Быстро подмел пол на кухне и только собрался поставить чайник на газовую плиту, как в кухню вошла Наташа.

– Ну, Андрей Петрович, знакомьте меня с вашей кухней… – Она забрала чайник из рук Андрея, быстро поставила его на плиту, чиркнула спичкой. – Андрюша, возьмите у меня в сумке пирожные и конфеты… Масло сливочное есть у вас? В холодильнике?

Она открыла холодильник, достала масло. Когда Андрей вошел в кухню со свертками, Наташа посмотрела на него и, вдруг улыбнувшись, сказала:

– Что-то наши притихли… Посмотри, Андрюша, пожалуйста, а то я своего сына хорошо знаю – наверняка куда-нибудь полез.

Андрюшка и Петр Никитович сидели рядом на диване и о чем-то тихо беседовали. Мальчик, увидев входящего в комнату Андрея, наклонил к себе голову Петра Никитовича и громким шепотом спросил:

– Дедушка, а что, дядя Андрей в футбол умеет играть?

– Умеет, а как же.

– В конце концов, – рассудительно сказал мальчик, – и в очках играть можно… Они же на носу, а не ногах. А мне нравится у тебя, дедушка. Во-первых, можно с ногами на диване сидеть, а во-вторых, поговорить есть с кем… Дядя Андрей, – тут же перевел он разговор, – а это твое ружье висит.

– Мое.

– А ты что, солдат или охотник? – с уважением спросил Андрюшка и добавил с завистью: – Эх, мне бы такое! Дядя Андрей, возьми меня на охоту… Пожалуйста.

– Возьму, если мама отпустит.

– Не-е… – Мальчишка сморщил нос и сокрушенно покачал головой. – Мама не отпустит. Скажет, мал ты еще… Эх, а мне бы такое ружье!

Чай пили в большой комнате. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стоял чайник и старый чайный сервиз.

– Дедушка, а ты когда елку будешь ставить? – Мальчик лукаво посмотрел на Андрея и мать. – Может, тебе помочь надо? Так ты мне так и скажи…

– Конечно, Андрюшенька, – обрадовался Петр Никитович, – приходи помогать… А может, – он посмотрел невидящими глазами на стол, – ты ко мне и Новый год придешь встречать? Приходи, малыш, мы с тобой поиграем, а потом я тебе сказки буду рассказывать.

– А к вам на седьмой этаж Дед Мороз заходит? – подозрительно спросил Андрюшка и напряженно посмотрел на него.

– А как же, – серьезно ответил Петр Никитович, – каждый Новый год. Вот в прошлом году он дяде Андрею рубашку подарил, а мне шахматы… Приходи – и тебе что-нибудь подарит.

– Ой, что вы, Петр Никитович, – вспыхнула Наташа, – как можно? Не выдумывай, Андрей, вставай из-за стола и будем одеваться… и так засиделись.

– Наташа, – Андрей коснулся ее руки, – а в самом деле, приходите к нам на Новый год. Ну что вам… нам в одиночестве такой праздник встречать.

Она покраснела и нерешительно посмотрела на сына.

– Мам, пойдем… – Андрюшка хитро наморщил нос и добавил: – Может, Дед Мороз и тебе подарок подарит!

– Кудряшова мне… Кудряшова… – Андрей прислушивался к еле слышному взволнованному голосу в телефонной трубке. – Андрея Петровича…

– Слушаю вас, Кудряшов у телефона, – крикнул Андрей, пытаясь перекрыть шум и треск в трубке.

– Андрей Петрович? Здравствуйте… Смолягина звонит… Андрей Петрович, радость-то какая! Отыскался мой постоялец. Жив, оказывается… Приехал намедни с ребятишками в гости.

– Кто отыскался? Я не понял вас, Мария Степановна. Кто приехал и с какими ребятишками?

– Ну тот самый, которого я в погребе прятала. В школе он работает, на Украине, а сейчас приехал на каникулы. Лозовой его фамилия. Слышите меня, Андрей Петрович?

– Кажется, я вас понял… Отыскался тот самый человек, которого вы прятали в погребе и которого потом отвели в отряд?

– Да, да…

Андрей задумался и какое-то мгновение рассматривал телефонную трубку, словно мог в ней увидеть таинственного постояльца Марии Степановны.

Новость обрадовала его. Как-никак, отыскался живой свидетель трагической гибели отряда Смолягина. А может, этот человек внесет и в дело Дорохова какую-то ясность: ведь последние дни отряда, несомненно, проходили перед его глазами. Как только он остался жив, каким образом ему удалось спастись?

В дом Смолягиной Андрей постучал около двух часов пополудни. Мария Степановна дверь открыла сразу.

– Здравствуйте, Андрей Петрович, – радостно всплеснула руками она, – а мы вас ждали еще вчера. Долго спать не ложилась… Да и поговорить о чем было: как-никак после войны первый человек, который моего Тимошу последний раз видел. – Она прикрыла глаза рукой. – Ой, да чего же мы в сенях-то стоим! Проходите в дом, Андрей Петрович, проходите.

В доме никого не было. Но по торжественной чистоте, по необыкновенному порядку чувствовалось, что в доме появились гости. В горнице, пожалуй, ничего особенного не изменилось, а вот в двух маленьких комнатах, что были справа и слева от русской печи, высокие кровати были накрыты чистыми покрывалами и еще стояло по одной раскладушке. В сенях Андрей разглядел четыре больших рюкзака и коричневый чемоданчик, наподобие тех, которые берут в дорогу командированные ненадолго люди. Кудряшов разделся и с радостью прошел в натопленную горницу. Сел на знакомый деревянный диван и, потирая замерзшие руки, поежился.

– Чайку, Андрей Петрович?

– С удовольствием.

Он молча прихлебывал из большой чашки крепкий чай, откусывая от куска сахара. Еще никогда он не пил такого вкусного, дарящего хорошее настроение чая!

– Андрей Петрович, – сказала Смолягина, – а я о вас сказала, что вы корреспондент газеты и книгу пишете о партизанском отряде.

– Почему?

– Да так… – Смолягина неловко потупилась и чуть слышно вымолвила: – Неудобно гостю сказать, что вы… Что подумает? Еще подумает, что не доверяю ему…

«А может, это и к лучшему? – подумал Андрей. – Зачем человека настраивать на другой лад? Приехал он в места, где когда-то воевал, встретил человека, спасшего ему жизнь, полон впечатлений, воспоминания нахлынули. Может, как раз в такой момент он и вспомнит какую-нибудь деталь, штрих, которого не хватает в деле о гибели отряда Смолягина».

– А где же они? – спросил Андрей, оглядывая горницу.

– На Выселки пошли. – Мария Степановна посмотрела на часы и негромко ахнула: – Господи, да уж три часа! Сей момент должны возвратиться… Вы уж не обессудьте, Андрей Петрович, обед ставить надо гостюшкам моим.

Последние слова Мария Степановна произнесла ласково, словно говорила о своих детях. Она неслышно поднялась со стула и принялась хлопотать около печи. Открыла заслонку, и по горнице пахнуло смолистым жаром и запахом кислых щей. Запах был такой смачный, что у Андрея невольно свело скулы и он проглотил слюну. Мария Степановна, напевая, подхватила ухватом большой чугунок и вытащила его на край печи. Потом снова запустила ухват в печь и вытащила чугунок поменьше. Прикрыла печь заслонкой и, протянув руку вверх, открыла задвижку дымохода побольше.

Андрей думал о том, что этот приезд, в сущности, совершенно чужого человека перевернул жизнь Марии Степановны Смолягиной.

Куда делась та тихая, внутренне сосредоточенная женщина, которую увидел он в первое свое посещение Ворожеек? Откуда появилась эта жизнерадостность, материнская забота?

– Идут… – вдруг сказала Мария Степановна, останавливаясь посреди избы. Она торопливо поправила платье и провела рукой по седым волосам. И тут же в сенях что-то загрохотало, раздался веселый смех, говор, дверь в избу распахнулась, и в комнату вошли четверо ребят лет четырнадцати и невысокий человек в пожелтевшем командирском полушубке и шапке-ушанке.

– Ребята, ребята, – укоризненно, но весело произнес он, – а кто ноги будет вытирать? Мария Степановна, хоть вы на моих орлов повлияйте: совсем от рук отбились.

Ребята смущенно переглянулись, выскочили в сени и через минуту вошли обратно, но уже без валенок, в одних носках. Мужчина тем временем снял полушубок и аккуратно повесил на гвоздь возле двери, сверху приспособил шапку и длинный домашней вязки шарф. Пригладил редкие седые волосы и, достав из кармана пиджака пластмассовый футляр с очками, бережно водрузил их на нос.

Андрей с любопытством рассматривал гостя. Лицо круглое, со смеющимся вздернутым носом и крупными хрящевыми ушами. Через лоб тянется тонкая ниточка давно зажитого шрама, на переносице она пропадает и появляется снова чуть ниже левого глаза, спускается вниз по щеке и заканчивается красноватым рубцом. Плечи сутуловатые, как у человека, просиживающего много времени за столом. Синий костюм сидел на нем несколько мешковато, но чувствовалось, что владелец привык к нему и носит с удовольствием. Застиранная кремовая рубашка, а на ней дешевенький черный галстук на резинке.

– Ну и погодка, – произнес он, потирая руки, и только тут взглянул на Андрея. – Здравствуйте…

Это Андрей Петрович Кудряшов, – быстро произнесла Смолягина, расставляя на столе тарелки, – из газеты… Помните, я вам рассказывала, Константин Павлович?

– Лозовой, – коротко представился тот и крепко пожал руку Андрею, – учитель истории. Вот приехал с ребятишками своими посмотреть на места, где когда-то воевал… Вернее, не воевал, а горя хлебал. Вот если бы не Мария Степановна, не сидел бы сейчас за этим столом, а лежал бы где-нибудь возле Выселок… – Он замолчал и, окинув взглядом притихших ребят, вполголоса продолжал: – Да, не каждый человек может так поступить, не каждый. А вы, Андрей Петрович, давно в газете?

– Недавно, – коротко ответил Андрей, – я был комсомольским работником до недавнего времени, писал, печатался.

– Что ж, писать, как говорится, дар божий. Успехов вам на этом поприще. Я слышал, будто вы хотите книгу писать о партизанах?

– Документальную повесть. Сейчас собираю материал, так вот и с Марией Степановной познакомился. И вас, Константин Павлович, буду просить помочь, если не откажете.

– Ну, помощник, положим, я плохой, а что знаю – все ваше… Ребята, помогите Марии Степановне, – негромко, но с силой сказал он. – В прошлом году, – снова повернулся Лозовой к Андрею, – мой класс занял первое место в Синельниковском районе по сбору металлолома. Нас премировали поездкой в Москву, а мы подумали с комсомольским активом и решили поехать по местам партизанских боев. Что ни говорите, Андрей Петрович, – понизил голос Лозовой, – а надо нашим ребятам не только рассказывать о героизме, но и показывать, где это и как было. Я в этом глубоко убежден…

Потом они обедали. Кислые щи, сваренные Марией Степановной, хвалили все и так долго, что хозяйка совсем смутилась от этих горячих и дружных похвал.

Лозовой вел себя свободно. Шутил, смеялся, но Андрею почему-то казалось, что делал он это ради Марии Степановны, которая радостно суетилась возле стола, то и дело вскакивала, чтобы еще что-то подать, что-то убрать. Андрей заметил, что Лозовой нет-нет да ласково, с трогательной заботой вскочит, примет из рук хозяйки очередную ношу и вскользь укорит, чтобы не суетилась. Ребята вели себя за столом тихо, словно понимая, что что-то здесь недоговаривается, словно чувствуя, какими незримыми нитями связаны их учитель и эта женщина.

После обеда школьники ушли гулять по селу, а Лозовой и Андрей, присев на низенькую скамейку около поддувала печи, закурили. Константин Павлович курил не торопясь, со смаком глотая дым, а затем выпуская его тоненькой струйкой в закопченную дыру. Пиджак он снял и остался в кремовой рубашке и галстуке. От всей его фигуры веяло чем-то таким школьным, что Кудряшов почти наяву представил, как он выходит к доске, на которой развешены Карты. На ходу кладет журнал на стол, потирает руки и, зорко оглядевши притихший класс, берет указку. Говорит он таким же тихим голосом, иногда прерывает урок шуткой, иногда строго смотрит на не в меру разговорившихся учеников и, чуть повысив голос, продолжает рассказывать.

– Да, Андрей Петрович, – неожиданно произнес Лозовой и посмотрел на Кудряшова, – хоть и недолго я был в отряде, но Тимофей Смолягин произвел на меня неизгладимое впечатление. Сильная личность! Ведь он был учителем до войны! На фронт я ушел в первые дни войны из-под Харькова… Осталась жена, два сына в деревне… Попал в окружение, тяжело ранили при выходе. Очнулся – никого нет, лежу, в лесу тихо, только где-то далеко отзвуки боя. Понял, что наши прорвались и ушли, меня то ли убитым посчитали, то ли в пылу боя не заметили, что упал, – только нет никого… Встал, прошел несколько шагов, чувствую, падаю… Когда очнулся: не помню. Пополз, сколько полз, тоже не помню. Полз на лай собак, очевидно, деревня была близко. Очнулся от удара ногой в лицо. Поднял голову – фашисты! Бросили за колючую проволоку, а там таких, как я, тысячи полторы, и почти все тяжело раненные… Недели две прошло. То ли я живучий, то ли молодой просто был, но немного оклемался. Потом погнали на какой-то полустанок и погрузили в теплушки. Кто по дороге падал – пристреливали… – Лозовой вздрогнул, по лицу его прошла судорога. – Потом поезд тронулся, и повезли нас…

Лозовой достал новую сигарету и, прикурив от окурка, несколько раз крепко затянулся. Какое-то время он молчал, сидел задумавшись, словно еще раз переживая и осмысливая происшедшее с ним. Андрей тоже молчал, с нетерпением ожидая продолжения. Он понимал, что торопить нельзя, через силу сдерживался, чтобы не сказать: «Ну а что дальше?»

– В теплушке вместе со мной был парень один. По-моему, его звали Олегом. Он где-то оторвал штырь металлический, и часа за два работы мы вынули из пола доску. Сидим, смотрим, а спускаться жутко, грохот, все мелькает, аж мороз по коже идет… Знаете, Андрей Петрович, – усмехнувшись, произнес Лозовой и посмотрел на Кудряшова поверх очков, – я уж к тому времени и в атаку ходил, и бомбежки видел, и сам убивал, и в меня стреляли, а тут такое безотчетное чувство страха сдавило сердце, что пошевелиться не могу… Олег спустился первый, долго висел, словно примеряясь, потом разжал руки и пропал в грохоте. Не знаю; повезло ему или нет, но после него решился и я. Была уже глубокая ночь. Повис я над землей, а руки разжать не могу… В ушах стук колес стоит, ветер бьет пылью и камушками… Потом, слышу, стук колес вроде реже стал. Понял, поезд на подъем пошел, и разжал руки. Лицо в кровь рассадил, ладони… Да вот след еще до сих пор, – Лозовой прошел пальцем по шраму на лице, – а вот потом промашку дал. С перепугу, наверное, вскочил, как только последний вагон прогрохотал надо мной, а меня с тормозной площадки фриц заметил и выстрелил. Меня отбросило с насыпи под откос. Отполз я в болото и отлежался. Гать нашел, ну и пополз по ней. Ночью ползу, днем заберусь в кусты и отлеживаюсь. Голову и грудь кое-как перебинтовал чем попало…

На вторую ночь выполз я на какой-то косогор. Обрадовался до смерти, что сухо стало. Нашел палку и заковылял, А через сотню метров на колючую проволоку напоролся. Завыла где-то сирена, пальба поднялась, я снова в болото. Как мог, быстро уполз, вскочил, даже шагов сто пробежал, потом у меня из раны на голове кровь хлынула, упал. Очнулся: слышу, собаки лают. Ну, думаю, пропал ты, Костя! От овчарок не уйдешь! Собрал все силы и побрел. Сколько шел и куда, не знаю. Помню, вышел на поляну и вижу, какая-то женщина хворост собирает. Я что-то крикнул… – Константин Павлович тяжело перевел дыхание и проглотил слюну, несколько раз сильно затянулся дымом. – Как все дальше было – убей меня бог, ничего не помню! Только через дней пять в себя пришел. Недели две я у нее отлеживался. А как почувствовал, что могу ходить, говорю ей, что, мол, так и так, хозяйка, спасибо вам, а мне надо к своим подаваться. Тут меня Мария Степановна и свела к девушке, что на краю болота жила. Груня, кажется, звали ее, а та к Смолягину в отряд переправила. Боец, конечно, из меня никудышный был – голова кружилась, рвало часто, но помогал, делал, что в моих силах было. Снаряжал магазины ребятам к автоматам, финки точил. Несколько раз в дозоры ходил…

В тот день, когда отряд бой принял, я тоже в дозоре был. Фашистов заметил издалека. Как было условлено, крикнул кряквой… Ну а дальше такое началось, что небо с овчинку показалось. Мины рвутся, кругом очереди автоматные. Слышу, Тимофей командует: «Отходить всем по старой гати!» Мы туда, а там засада. Кинулись к топи, что в середине Радоницких болот. Сколько шли, не знаю, только светать уже стало. Оглянулся: я один… Дня два отсиживался в болоте, потом вышел на сушь… Три дня ждал, что кто-нибудь из ребят выйдет – никого. Ну и тронулся я на восток. Через пару месяцев к своим вышел. На полковую разведку наскочил. Потом госпиталь, фронт. Кончил войну в Вене. Вернулся в свое село, а там никого… Жену с детьми немцы в хате сожгли, в селе тоже, кроме двух-трех стариков, никого не осталось… Тяжко мне там было, вот и подался в Полтаву. Поступил в педагогический институт, окончил и пошел учительствовать. Так вот до сих пор и стою у доски… – Лозовой поднял на Андрея тяжелый, уставший взгляд, задумчиво поковырял кочергой в угольках. – Жениться не смог по новой, так и коротаю жизнь бобылем… Спасибо, ребятишки у меня в классе хорошие. Заходят, не оставляют одного…

Лозовой замолчал. Наморщив лоб, он оперся на кочергу и, казалось, совсем забыл о присутствии Андрея. В избе было тихо, и только ходики мерно постукивали на стене. Света они не зажигали. Возможно, Лозовому было удобней так вспоминать, далекие годы, а Андрею казалось неудобным встать и нарушить такую минуту.

– Не видел я смерти Тимофея Смолягина, но знаю – умер он как герой, – неожиданно глухо, с еле сдерживаемым волнением выдавил Лозовой. – До сих пор простить себе не могу, что не ослушался его приказа и не остался рядом с ним… До сих пор простить себе не могу…

– Константин Павлович, – спустя некоторое время обратился к нему Андрей, – а что вы думаете о гибели отряда? Не странно ли то, что сразу, одним махом, погибает весь отряд? Пусть он был малочисленным, но они же все погибли во время боя… Значит, гитлеровцам кто-то помогал?

– В общем, конечно, тут на первый взгляд много странного, – согласился с ним Лозовой и достал новую сигарету. – Отряд был малочисленным – раз, занимал, по военным понятиям, гибельную позицию – два, имел связь с большой Землей – три, а самое главное, он практически не вел боевых действий. Все это мне показалось странным, когда я попал в отряд… Но спрашивать, сами понимаете, Андрей Петрович, не принято. – Лозовой горько усмехнулся. – Хотя, конечно, могли бы доверять и побольше, все-таки, что ни говори, ели из одного котелка и не всегда досыта… Я как-то раз даже попытался сказать, что, дескать, позиция у нас хуже не придумаешь, да и место не ахти: болота, сырость. Но мне Тимофей так сказал: «Ты, Костя, вопросов не задавай. Базу отряда и его позицию выбирали соответственно его задаче. Понял? Вот так-то, парень!» Естественно, что после такого ответа вопросов у меня не возникало.

– Долго вы в отряде были, Константин Павлович? – как бы невзначай спросил Андрей.

– Чуть больше месяца, а потом тот бой… Вы уж не обессудьте, Андрей Петрович, – неожиданно виновато улыбнулся Лозовой. – Мало что я вам могу рассказать об отряде.

– Ну а о его бойцах? Ведь вы их знали.

– Даже и их мало… – Лозовой встал и, подойдя к двери, включил свет в горнице. Посмотрел на карманные часы, висевшие на ремешке в нагрудном кармане пиджака, озабоченно покачал головой, словно отмечая, что время позднее. – Устал я с непривычки, Андрей Петрович. Ребятам что: хоть целый день на ногах, и все нипочем, а в мои годы уже не побегаешь, стареть стал.

– Далеко ходили сегодня?

– Да не очень, до Выселок и обратно. Посмотрели могилы… – Лозовой проглотил комок в горле, – товарищей моих… Рассказал я им немного, показал, где бой шел. Думаем сходить на то место, где Груни избушка стояла. Потом туда, где я выходил из болота. Может, удастся на базу пройти. Лед-то, по-моему, еще крепок. Ребята фотографировали. Приедем в школу, фотостенд устроим. Вы надолго сюда, Андрей Петрович? Может, с нами и сходите? А потом в газете сможете выступить: следы от этой войны долго люди будут находить.

– А к Дорохову не заходили? – негромко спросил Андрей, внутренне подобравшись, словно ждал услышать нечто важное.

А кто это? – удивился Лозовой и застыл посреди комнаты. – Не знаю такого…

А разве Мария Степановна не рассказывала вам его историю? – в свою очередь, удивился Кудряшов, вставая с перевернутой табуретки, на которой сидел возле поддувала. – Странно… Дорохов, как он говорит, тоже был в отряде, только не на болоте, а на берегу. Разведчиком партизанским… Вам разве не приходилось об этом слышать?

– Нет… – растерянно произнес Лозовой и дрожащей рукой снова надел очки, – первый раз слышу. Послушайте, Андрей Петрович, да вы меня прямо к жизни заново возвращаете! Надо же такое – еще один мой боевой товарищ жив! Спасибо вам большое… Это же надо! – Лозовой взволнованно заходил по горнице, невнятно говоря и жестикулируя.

Андрей не перебивал его. Он ждал, пока Константин Павлович успокоится, чтобы продолжать разговор. А Лозовой все ходил по горнице, и на его возбужденном лице были написаны неподдельное волнение и радость. Неожиданно он остановился и, вынув из кармана маленькую склянку, вытряхнул на ладонь таблетку и сунул в рот.

– Нитроглицерин, – тихо сказал он, виновато поглядев на Андрея, и покачал головой. – Что поделаешь, Андрей Петрович, годы… А тут радость такая… Только, – он закрыл глаза и несколько мгновений сидел не шевелясь, ожидая, пока подействует лекарство, – только почему же Мария Степановна мне ничего об этом не сказала? Ведь мы так долго с ней говорили… И о Тимофее, и о ней самой. Непонятно… Может, забыла? Невозможно такое… А, Андрей Петрович?

– Тут сложная история, Константин Павлович. – Андрей помолчал, обдумывая ответ. – Во время войны, как утверждает Дорохов, он был послан Тимофеем Смолягиным на службу к фашистам. Сначала воду им возил… – Тут Андрей замолчал, прикидывая, стоит ли говорить все, как было на самом деле: – Часть у них стояла в районе Выселок какая-то секретная, вот он туда воду и возил.

– Да что, там же школа шпионская была! – вскрикнул Лозовой и тут же снова схватился за сердце. – Мы же только перед самым боем догадались об этом… Нам и задача была дана: обнаружить школу гестапо… Я же именно на нее напоролся в ту злополучную ночь, Андрей Петрович! Может, этот Дорохов как раз и был тем разведчиком, который раскрыл ее? Может, как раз он помог Тимофею раскрыть провокатора, которого к нам заслали? Так это же живой герой вашей будущей книги, Андрей Петрович!

Сердце Андрея сжалось от волнения, но перебивать беспорядочную речь он не торопился. Он знал по работе с людьми еще из комсомола, как важно дать человеку выговориться. Как важно уметь выслушать человека, не перебивая его, мысленно выстроить схему дальнейшего разговора. Слушая, Кудряшов сопоставлял сведения из архивов, обнаруженных белорусскими чекистами, и тем, что рассказал Лозовой.

– Какого провокатора? Все думают, что отряд погиб в результате карательной операции фашистов… Во всяком случае, это похоже на правду, – вымолвил он, когда Лозовой умолк.

– И я так думаю, Андрей Петрович, – негромко сказал Лозовой и, присев на диван, обхватил голову руками. – Потому что провокатор был разоблачен еще до боя. Сообщить гитлеровцам расположение он не мог: новые люди за пределы острова не отпускались… Появился этот человек непонятно. Однажды утром я готовился заступать на боевое дежурство и ждал, когда со мной будет говорить Смолягин. У нас так было заведено: каждый, заступающий на дежурство, инструктировался командиром. Ждал, ждал, потом подхожу к комиссару, а он в этот момент вышел из командирской землянки. Подхожу и говорю, что так, мол, и так, боец Лозовой готов заступить, а он вдруг перебил меня и говорит: «Слушай, Лозовой, ты можешь оказать первую помощь раненому?» Ну я докладываю, что прошел курсы санинструкторов в свое время и, если медикаменты есть, то могу. Комиссар огляделся и говорит: «Заходи в нашу землянку, и чур – держи язык за зубами!» Захожу. На топчане лежит парень в порванном красноармейском обмундировании, в крови весь. Снял остатки гимнастерки, вижу два пулевых ранения. Одно в голову, другое в область живота. Вижу, дела плохие: бредит, жар. Говорю, обращаясь к Смолягину: «Товарищ командир, не жилец этот парень…» Только сказал, как он глаза открывает и шепчет: «Врешь, выживу…» – и снова потерял сознание. Действительно, через денек стало ему получше. Оказалось, что я с первого взгляда не рассмотрел его ранения, на животе верхние ткани задеты, а на голове контузия от пули. Близко пролетела, вот у него и вздулась кожа, а потом лопнула. Сами понимаете, Андрей Петрович, какой из меня лекарь за двухнедельный курс санинструктора… – Лозовой усмехнулся, зло сощурил глаза, хмыкнул. – Все продумали, сволочи! Даже раны изобразили, словно его в упор расстреливали. Потом начал он рассказывать, как из лагеря военнопленных бежал, как поймали его, как расстреливали. Такую историю рассказал, что хоть тут же его к награде представляй! Ну, я так думаю, командир все-таки решил его проверить. И точно. Поймали его через неделю около командирской землянки: подслушивал, гад!

Провокатор оказался… – Константин Павлович передернул плечами, и брезгливая гримаса пробежала по его лицу. – Ну, разговор в отряде с ним был короткий – вывели ночью на гать и без стрельбы убрали… Да, наверняка это помог отряду наш разведчик. Уточнил, выяснил все… Нет, Андрей Петрович, завтра же иду к Дорохову… Завтра же! И ребят с собой всех возьму: пусть послушают рассказ старого партизана… Но только почему Мария Степановна и словом о нем не обмолвилась?