Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

В землянке командира, куда он прибежал по вызову, кроме командира, находился круглолицый парень одного с ним возраста в накинутом на плечи черном пальто. Светлая рубашка, галстук, жилетка ну никак не вязались с фуфайкой командира, и Петр с неприязнью посмотрел на гладковыбритые щеки гостя.

– Так вот, Петр, – с хрипотцой сказал командир, – с сегодняшнего дня поступаешь в полное распоряжение товарища Пятого… – Он помолчал. – Товарищ Трокс – немец, член подпольного обкома партии.

Петр ошарашенно глотнул воздух. Только этого не хватало, чтобы он, партизанский разведчик, у которого на счету несколько подорванных эшелонов, подчинялся немцу… Пусть «нашему», но все-таки немцу.

– Так вот… – как ни в чем не бывало продолжал командир, словно не замечая выразительного взгляда бойца, – с этого дня товарищ Трокс для тебя единственный командир. Понял? Так-то… Выступаете через четверть часа. До молокозавода вас проводит твой взвод, дальше пойдете одни… Я правильно сказал, товарищ Пятый? – неожиданно обратился к парню командир и, увидев утвердительный кивок, продолжил: – Возьмешь тол, взрыватели, в общем, все то, что скажет товарищ Пятый.

Высокий парень встал, пожал руку хозяину землянки, и не говоря ни слова, вышел. Петр задержался на пороге, и, подождав, пока за гостем закроется дверь, вдруг горячо заговорил:

– Товарищ командир, за что вы так… Да чтоб я немцу подчинился…

– Смирно! – резко прозвучала команда. Командир удовлетворенно посмотрел на вытянувшегося Петра и негромко сказал: – Так вот, Кудряшов… За жизнь Пятого отвечаешь лично. Если что случится, – командир достал платок, высморкался и негромко закончил, – расстреляю сам, без суда. Кругом! Шагом марш!

Петр, вспомнив это, недовольно посмотрел на неподвижную фигуру и переспросил:

– Пятый, так кем ты до войны был?

– Вроде как студентом… – послышался негромкий голос.

– Ишь ты! – удивился Петр и даже приподнялся со стула. Покачал головой. – Ну ты даешь… А я думал ты официантом работал в кабаке… – Он покрутил пальцами в воздухе, подбирая выражение, чтоб не обидеть собеседника. – Уж… больно у тебя вид… лакейский.

– Спасибо.

– А я вот в кузне у бати работал, – вздохнул Кудряшов, – коней ковал, плуги чинил… Эх… – Он помолчал, потом, словно пораженный какой-то мыслью, снова спросил: – Слушай, а ты хоть стрелять умеешь?

– Немного.

– Хм-хм, немного, – ухмыльнулся Петр. – Нам, брат, надо не немного, а здорово стрелять… Я вот из «ручника» люблю… Как полосанешь, бывало…

Пятый вдруг приподнялся и сделал жест рукой. Петр мгновенно исчез за батареей…

– Трокс, – раздался за дверью голос, – через полчаса начинается банкет, будьте готовы.

– Яволь, герр унтершарфюрер, – подобострастно произнес Троке, мгновенно окидывая комнату взглядом и делая шаг к дверям.

Но дверь не открылась. Очевидно, унтершарфюрер, отвечающий за официантов, направился дальше. Немного выждав, Трокс легонько стукнул по батарее.

– Одевайся, – он протянул Петру темный костюм и рубашку, – быстро.

Кудряшов, отвыкший в лесу от городской одежды, неуклюже одевался.

– Быстрее, – спокойно произнес Трокс. – Так… ничего, сойдет… Иди за мной, нигде не останавливайся… – Держись надменно, на вопросы не отвечай… Пошли.

Они вышли в коридор и быстро поднялись по лестнице, ведущей на кухню. В огромной, отделанной кафелем кухне быстро сновали повара и официанты из офицерской гостиницы. Трокс и Петр, не останавливаясь, прошли к двери, ведущей в холодильник.

– Трокс! – послышался веселый оклик. Толстый шеф-повар, из-под белого халата которого выглядывали начищенные сапоги и черные галифе, быстро шел им навстречу. – Веди в свой холодильник: пора расставлять холодные закуски.

Они втроем подошли к тяжелой, обитой железом двери. Трокс открыл большим ключом дверь, и они вошли в помещение, уставленное блюдами с закусками, окороками, колбасами. В углу на мешковине лежали замороженные туши. Шеф-повар подошел к ним и с сомнением покачал головой.

– Какие из них антрекоты… Тьфу… Вот помню, я служил в берлинском ресторане… – Он небрежно отодвинул носком сапога одну из отрубленных ляжек и замер – около стены стоял какой-то плоский ящик. – Трокс, это что за ящик?

– Это, господин шеф-повар, русская икра. – Трокс сделал быстрый шаг к стене. – Последний ящик… Да вы сами можете посмотреть…

– То были другие ящики, Трокс, я отлично помню…

Немец сделал движение, словно хотел взять ящик в руки. Трокс нагнулся ему помочь, но тут же выпрямился. Его правая ладонь неуловимым движением взлетела снизу вверх, и шеф-повар без звука, хватаясь руками за горло, осел на пол.

– Прикрой дверь… – Пятый коротким взмахом вогнал под левую лопатку фашиста финку и быстро выдернул. – Вставляй запалы.

Петр привычным движением ставил на взрывателях время, пускал их вход и вставлял в расставленные и замаскированные всякой снедью ящики с толом. В пять минут всё было кончено.

– В кухне работают посудомойками три наши женщины. Выведешь их через мою комнату. Учти, нас спасет только решительность. Вперед.

Они вышли из холодильника. Пятый осмотрелся – в кухне шла обычная суета. Казалось, что их пятиминутного отсутствия никто не заметил. Проходя мимо посудомойки, Трокс сделал неожиданный шаг в сторону и толкнул женщину, которая несла гору десертных тарелок. По полу разлетелись осколки.

– Русская свинья! – взревел Трокс, наступая на замершую от испуга женщину. – Тварь! Почему здесь русские? – дрожа от негодования, спрашивал он побледневшего унтер-офицера. – Унтершарфюрер Блюмке распорядился на сегодняшний банкет не пускать русских!

Унтер-офицер еле шевелил помертвевшими губами, с ненавистью глядя на любимчика шеф-повара Трокса, который, как поговаривали, работает на гестапо.

– Арестовать русских! – бросил через плечо Трокс.

Петр мгновенно вытащил из кармана парабеллум и молча показал им на дверь. Женщины, опустив голову, обреченно побрели к выходу из кухни.

– Куда же ты, Петр Никитович, после операции делся? – спросил Росляков, когда они немного успокоились. – Я потом все обыскал, а так и не смог тебя найти… Как в воду провалился… Мне даже пришлось, – Владимир Иванович виновато улыбнулся, видимо, вспомнив что-то малоприятное, – на бюро обкома партии объясняться из-за тебя… Да… дела… То-то я смотрю, что у Андрея что-то такое-эдакое есть. – Он повернулся к Петрову, но, увидев на его лице улыбку, сконфуженно замолчал.

– Да, дела… – повторил вслед за Росляковым Петр Никитович. – Кто бы мог подумать, что встретимся мы. Я-то думал, что ты действительно немец. Говорил ты лихо. Кстати, откуда так хорошо язык знаешь?

– Оттуда… – Росляков улыбнулся. – Я ведь не соврал тебе, что студентом был. Я училище военное кончил. Язык там изучал.

– Постой, – Геннадий Михайлович перебил Рослякова, – разве ты, Володя, не из обкома комсомола в органы пришел?

– В тридцать восьмом году меня взяли в обком комсомола работать. Работать в аппарате, да не где-нибудь, а в областном… Это было здорово! Тут-то мои беды и начались. Грамотенки к тому времени у меня было два класса и три коридора. Говорить-то я мог, а вот написать что-то было трудновато. Думаю, что в обкоме все ахнули, когда узнали, чего я стою. Да я и сам все прекрасно понимал. А когда мне было учиться? Помучился я с год, потом пришел к первому секретарю да и говорю ему: Гриша, так, мол, и так, отпусти ты меня Христа ради учиться куда-нибудь. Ничегошеньки у меня не получается. Отпусти. Тот не стал уговаривать, а выложил список военных училищ и молча мне сунул. Я подумал, да и выбрал специальность на всю жизнь…

В коридоре раздался длинный звонок.

– Вот они, – негромко сказал Петр Никитович, привставая в кресле. – Андрюшенька, давай цветы и пойдем встречать.

– Гражданин Зажмилин, – голос Рослякова звучал монотонно, – расскажите, как и при каких обстоятельствах была проведена операция «Лесник», направленная на уничтожение партизанского отряда?

– То, что Лось ушел, встревожило Готта и Глобке сильно, но паника началась позже, когда привели полупьяного Непомнящего и тот сознался, что привлек Лося к изготовлению документов для двух групп диверсантов. Их заброску отменить было уже невозможно, а кроме того, и Готт, и Глобке боялись за свою шкуру гораздо больше, чем за жизнь трех десятковагентов… – Зажмилин сидел на стуле прямо, глядя в микрофон магнитофона. – Непомнящего в ту же ночь убрали. Имитировали сердечную недостаточность. Начальство в штабе фронта знало, что он пьет как лошадь, и этому особо не удивились.

Потом Готт стал готовить операцию… Мне предстояло проникнуть в партизанский отряд. Глобке выяснил в ближайших лагерях военнопленных, все ли эшелоны пришли в порядке. Один из начальников эшелонов долго мялся, но под давлением Глобке сознался, что из эшелона был побег через пол вагона. Причем он утверждал, что оба беглеца погибли под колесами поезда. Тогда Готт, прикинув время побега, стал готовить к роли меня. Мне вкатили сильную дозу морфия, и я заснул, а когда проснулся… У меня было такое ощущение, что под поезд попал я сам. Я не мог ходить, а только ползал. Избит я был виртуозно. Кроме этого, мне нанесли два ранения, имитируя пулевые. Ночью меня вывели на пустырь перед лагерем, и я вышел на пулеметы. Поднялась стрельба. Я кое-как выполз на косогор и буквально скатился в руки Смолягиной. Глобке подозревал, что кто-то из деревенских женщин имеет связь с партизанами. Скорее всего Смолягина, жена учителя как-никак…

– Подозревали немцы связь с партизанами Дорохова?

– Да… После убийства одного из лучших курсантов и агентов в доме Дорохова Глобке решил, что Дорохов не так прост, как кажется. Он даже установил за ним наблюдение. Но какое наблюдение можно установить за человеком, выросшим в лесу? – Лозовой презрительно усмехнулся. – Глобке направил меня к Смолягиной потому, что психологический портрет, который он составил на Смолягину, оказался гораздо проще, чем портрет Дорохова. Посудите сами: Дорохов вырос в лесу, значит, у него природный дар охотника распознавать малейшую фальшь вокруг себя. Дорохов недоверчив, его трудно растрогать слезливой историей. Дорохов замкнутый по природе человек, значит, его сложно вытянуть на разговор. Не пьет, трудно вывести из душевного равновесия. Другое дело Смолягина – женщина молодая, более подчиняется чувствам, чем рассудку. Остальное я должен был определить и додумать, находясь в тайнике у Смолягиной. Несколько дней я действительно приходил в себя. После чего Смолягина стала меня проверять – проверять, конечно, очень неумело и наивно. Мало-помалу контакт со Смолягиной креп. Я много рассказывал о своей «семье», о своей матери. Прочую чепуху… Много говорил о своем долге солдата. Смолягина явно колебалась, но не хотела выводить меня на партизанский отряд. Но и время не ждало. Готт приказал мне форсировать события. Тогда я имитировал уход от Смолягиной, и сердце ее дрогнуло. Она повела меня к Алферовой, не подозревая, что за нами по следу идут немцы. От Алферовой я попал в отряд. Оказалось, Лось находился именно у них. Надо сказать, что Смолягин отнесся ко мне с недоверием, а Лось опознал меня и заорал: «Лесник! Фашистская гадина! Почему боек спилил?..» Меня посадили в землянку и запретили выходить, поставили часового. Я должен был захватить документы партизанского отряда. К тому времени я понял, что отряд – своеобразная пересылочная база и выполнял чисто разведывательные операции… Связной из отряда уйти не мог – Глобке обложил болото намертво. Рация у них не работала – село питание. Во время обстрела немцами островка часовой был убит. Взяв его «шмайссер», я подкрался к землянке командира и комиссара. Они были там… Я выпустил в них всю обойму и выскочил из землянки. Первое, что я увидел, был Лось с карабином в руках. Я бросился бежать и почти добежал до берега, но вдруг почувствовал удар в голову и больше ничего не помнил. Очнулся у Готта в кабинете. Меня спросили про отряд, и я вынужден был сказать, чтобы не сознаться в собственной трусости, что отряд полностью уничтожен. Может быть, поэтому Лосю и удалось уйти…

– Как вам удалось легализироваться после войны?

– Еще в начале войны я воспользовался документами на имя Лозового. Я знал, что он умер в одном из концлагерей, а его деревня почти полностью уничтожена. А в сорок пятом… я остался в небольшом концлагере, а через неделю нас освободила Красная Армия… После войны я осел на Украине – подальше от тех мест, где меня могли опознать свидетели.

– Посмотрите внимательно на эту фотографию. Вы знаете, кто на ней изображен?

– Да, это Глобке.

– Вы знаете его настоящую фамилию?

Лозовой напрягся, и в его глазах мелькнул страх.

– Вы знаете его настоящую фамилию?

– Косяков.

– Где он скрывается в настоящее время?

Лозовой молчал, тяжело дыша и вытирая пот скомканным платком.

– Нет, не знаю.

– Послушайте, Зажмилин, в это с трудом верится. Если Глобке, он же Косяков, знал, что вам известна его настоящая фамилия и вы остались живы, значит, ему вы были нужны. А это значит, что вы располагаете сведениями, где он находится в настоящее время…

– Он… во Львовской области… в Яворове, работает на мельнице. Фамилия Пасичный Станислав… Миронович.

Яворов встретил чекистов проливным дождем. Андрей вышел из вагона первым. Раскрыл зонтик и огляделся. От входа в вокзал к нему направился приземистый русоволосый парень с портфелем, который держал над головой наподобие зонтика.

– Товарищ Кудряшов? А где остальные?

– В вагоне… Вон какой дождь у вас хлещет.

– За месяц впервые… Ну что ж, машина ждет. Меня зовут Сергей… Сергей Иванович Белоус.

В машине было душно, и, хотя дождь хлестал не переставая, Андрей открыл окно. Около мелькомбината они остановились.

– Пойду узнаю. – Сергей потянулся. – Как дождь, так правую руку ведет… Еще в армии на учениях сломал.

Вернулся он через пять минут.

– Только что ушел обедать.

– Куда? – в один голос спросили Андрей и Петров.

– Домой… Он живет рядом.

Кудряшов и Петров переглянулись.

– Может, это и к лучшему… Поехали.

Машина свернула на узкую улочку. Потом еще раз завернули и наконец остановились около магазина «Продукты».

– Все, дальше нельзя… – Белоус расстегнул пиджак. – Может быть вооружен.

Лестница была старая, с массивными чугунными перилами и выщербленными мраморными ступенями. Стены обшарпанные, с многочисленными надписями и рисунками. Около пятнадцатой квартиры они остановились. Андрей встал по левую сторону двери. Сергей – по правую. Чуть ниже и выше площадки прижались к стенам члены группы захвата. Пожилой мужчина с длинными, словно приклеенными усами осторожно нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаркающие шаги.

– Кто? – раздался невнятный, но сильный баритон.

– Станислав Миронович, це я – Хлопяник с ЖЭКа. Опять у вас с жировкой не все ладно… Будь ласка, давайте сверим.

Послышались щелчки, потом забренчала цепочка, и дверь, скрипнув, начала открываться. И тут же Сергей резким ударом ноги ее распахнул. Андрей влетел в прихожую через секунду, но все было уже кончено. Худощавый мужчина с треугольными, оттопыренными ушами с изумлением рассматривал наручники на своих руках.

Около управления Кудряшов заметил Геннадия Михайловича, который высматривал кого-то среди проходящих сотрудников.

– Андрей Петрович, с Росляковым плохо… Только что звонила его жена. Бери мою машину и к нему…

Андрей ворвался в квартиру полковника. Высокий седой врач складывал чемоданчик.

– На этот раз, Владимир Иванович, ты легким испугом отделался, – сердито басил он, хмуря брови и косясь на лежащего в кровати Рослякова. – Но с меня хватит… Раз ты меня уговорил, второй – конец. Сейчас в госпиталь, потом на месяц в санаторий… – Он заметил, что Владимир Иванович сделал отрицательный жест рукой и поднял ладонь. – Хватит, Володя. Собирайся, полковник, машина за тобой придет через полчаса. Я уже звонил…

Когда за доктором закрылась дверь, Владимир Иванович заметил прижавшегося к стене Андрея.

– Что это, – спросил он слабым голосом, – доступ к телу уже открылся? Ты почему, боец, не на работе?

– Владимир Иванович, ребята волнуются, вот и прислали меня. Может, что нужно…

– Эх, боец, боец…

Кудряшов понимал, что хотел сказать полковник, да и сам Владимир Иванович знал, что Андрей его понимает: нового сердца не вложишь. А может, это и не надо? Росляков смотрел на Андрея и думал о том, что в каждом его «бойце» со временем начинает жить маленькая частичка его, Рослякова, и этим можно гордиться.

На совещание к начальнику управления Андрей попал только к концу. Он осторожно присел рядом с Петровым и на его вопросительный взгляд тихо прошептал:

– Страшного ничего. Врач сказал, что это сильное переутомление…

А генерал продолжал говорить:

– …Только что закончено дело о гибели партизанского отряда Тимофея Смолягина. Нет теперь таинственной гибели – есть патриоты, до конца выполнившие свой долг чекистов и коммунистов. Выявлены подлые каратели и гестаповские агенты. Органами государственной безопасности арестованы и будут преданы суду опасные государственные преступники Зажмилин и Косяков, их ждет справедливое возмездие. Никто не забыт, и ничто не забыто – это не фраза! Это суть нашей работы. Ведь, помимо карающей функции, органы госбезопасности выполняют функцию защитника советских граждан, функцию исключительно благородную! Так и в этом деле… Да, Смолягин, Хромов, Дерюгин, Нувонцев, Рыжиков, Попов, Алферовы, Дорохов и другие партизаны – это герои Великой Отечественной войны. Они были разведчиками чекистского отряда в фашистском логове и принесли неоценимую помощь Родине.

Стол Мария Степановна решила поставить в саду под яблонями, и для этого пришлось выкосить траву между ними. Большой смолягинский стол, потемневший от времени и в доме казавшийся неуклюжим, в саду словно преобразился. Причудливая резьба заиграла, а по крышке пошли, побежали блики, словно само солнце тоже пришло в гости и выискивало место, где бы присесть.

– А вот и Дороховы, – сказала Мария Степановна.

По проулку шли Василий Егорович с женой и детьми. Варвара Михеевна семенила рядом с мужем, который шагал тяжело, но размашисто, сжимая руки сыновей.

– Виктор, Василий, где вы там? – раздался голос Смолягиной. – Юрий Иванович, берите мужиков и к столу.

Прохоров встал, одернул пиджак, словно гимнастерку, и поднял граненый стакан.

– Друзья мои, други… – Все молча смотрели на него, а он, забывшись, примолк и глядел куда-то поверх голов, как будто видел сквозь ветви разлапистой яблони извилистую лесную дорогу, которая упирается в гать Радоницких болот. – Други, – повторил Прохоров, – давайте помянем Тимофея и его отряд…

Выпили молча и тихо поставили стаканы на стол.

Блеснули слезы в глазах Марии Степановны, закусила губу и отвернулась Груня, низко-низко наклонила над скатертью голову Варвара Михеевна.

Шелестел ветер в ветках яблони, терпко пахло смородиной, окружавшей стол широким полукругом. Одиноко стоял этот стол среди зелени, словно тот островок, на котором принял последний бой партизанский отряд. Василий Егорович понял это и тяжело приподнялся со скамейки.

– Я вот что скажу… – глухо и негромко обронил он. – Вот сидим мы, вспоминаем, думаем… Ты, Виктор, фронт прошел, горя хлебнул и ты, Мария, всю жизнь вдовой проходила. Варюшка моя, что все эти годы… вдвое против меня гнет тащила… Груня, Юрий Иванович. Разные мы люди, да судьба у нас одна сложилась – Родину защищать. Верил я в Родину, в строй наш… и по этой вере, как по гати, прошел… Потому и выстояли мы и стоять так будем всегда!

1

К окраине городские огни редели, в районе аэропорта от сплошной электрической россыпи оставались отдельные, беспорядочно разбросанные на темном фоне светляки; тем отчетливей выделялась параллельная курсу взлетающих самолетов цепочка ртутных светильников над Восточным шоссе, которая пронизывала широкое кольцо зеленой зоны и обрывалась перед традиционным жестяным плакатом «Счастливого пути!».

Здесь покидающие Тиходопск машины врубали дальний свет и на разрешенных сорока прокатывались мимо стационарного поста ГАИ, чтобы, оказавшись в черном желобе отороченной лесополосами трассы, ввинтиться наконец с привычной скоростью в упругий душный воздух.

Сейчас высоко поднятая над землей стеклянная будочка пустовала, не знающие об обязательности ночных дежурств, с облегчением нажимающие акселератор водители не придавали этому значения, как не обращали внимания па проскальзывающие в попутном направлении радиофицированные машины с номерами одинаковой серии.

Скрытые от посторонних глаз события этой ночи становились явными только через восемнадцать километров, там, где половину трассы перегораживал желто-синий УАЗ с включенным проблесковым маячком, мельтешили белые шлемы и портупеи.

Видавший виды нелюбопытный «дальнобойщик», привычно повинуясь отмашкам светящегося жезла, выводил свою ФУРУ на встречную полосу, объезжая яркое световое пятно, в котором мельком отмечал косо приткнувшуюся к обочине «шестерку» еще одного глупого частника, на своем опыте убедившегося, что ночная езда таит гораздо больше опасностей, чем преимуществ.

А другие глупые частники, завидев беспомощно растопырившуюся дверцами легковушку, примеряли ситуацию на себя, до предела снижали скорость, обращая бледные встревоженные лица к скоплению служебных машин, к занятым не поддающейся беглому пониманию работой людям в форме и штатском, но резкие взмахи жезлов и злые окрики затянутых в черную кожу гаишников заставляли их топить педаль газа и восполнять недостаток увиденного предполо-жсниями, среди которых было и успокаивающее – о происходящей киносъемке.

Действительно, софиты и яркие прожектора на восемнадцатом километре присутствовали и, подключенные к упрятанным в спецмашины генераторам, ослепительно высвечивали белый порошок безосколочпого стекла па жирном черном гудроне, впечатанные в него обкатанные кругляши гравия, потеки мазута, камешки и блестящие латунные цилиндрики, каждый из которых Сизов обозначал бумажными трафаретками с аккуратно вырисованными цифрами. И съемка действительно велась, только не кинокамерой, а тремя фотоаппаратами и видеомагнитофоном.

Щелк, щелк… Откатившийся к самой кромке трассы жезл регулировщика – точь-в-точь как те, которыми размахивают ребята из группы заграждения и которые никто не думает фотографировать. След рикошета на лоснящемся асфальте, рваный клочок металла с остатками желтой автомобильной краски, темные, сливающиеся с фоном пятна – еще одну лампу сюда, нет, в самый низ я поверни, под косым углом – щелк, щелк…

Исторгнутые из окружающего мрака мириады комаров и мошек загипнотизированно роились в неожиданном море света, кусали, норовили залезть в нос, уши, глаза. Когда Сизов устанавливал последнюю трафаретку, копошащаяся масса облепила лицо, вгрызлась в губы и веки. Освободив руки, он резко выпрямился, хлестнул по щекам, размазывая катышки напитавшейся кровью слизи, брезгливо полез за платком.

Щелк – гильза под каллиграфически выписанным номером: семнадцать, щелк – непонятная выщерблинка, щелк, щелк…

Вспышки блицев били по слезящимся от тысячеваттных ламп глазам, усиливая раздражение. Он закрылся ладонью, попятился в тень, отвернулся к шелестящей лесопосадке и, ничего не видя, уставился в темноту.

Со стороны распахнутой, точно на секционном столе, машины доносились лающие команды Трембицкого: «Камеру ближе! Доктор, мешок… Лицо – крупно! Струнгуляциоппая, что ли? Шею давай!»

Отснятые мате риалы увидит ограниченный круг людей, в конечном счете они навечно осядут в архивной пыли рядом с пухлыми картонными папками, помеченными зловещим красным ярлычком СК. Сизов еще не знал, какого объема будет дело, сколько фамилий напишут на обложке, но очень отчетливо представил стандартный бумажный квадратик в правом верхнем углу, обыденно-канцелярский вид которого не соответствует исключительности того, что он обозначает: смертная казнь. Раньше писали ВМН – высшая мера наказания, сути это не меняло.

– Что высматриваете в роще?

Мишуев подошел, как всегда, неожиданно.

– Все гильзы отыскали?

– Семнадцать. – Сизов, щурясь, повернулся. – Утром будет видно – все или нет.

– Посмотрите на обочине, там могут быть еще…

Опытный человек, даже не заглядывая в багажник брошенной «шестерки» и не зная, что лежит на обочине под брезентом, мог предвидеть ядовитый красный ярлычок в конце работы, которая сейчас разворачивалась на восемнадцатом километре.

Об исключительности дела свидетельствовали многие внешние признаки. Недаром столько машин, недаром собралось все руководство прокуратуры области и УВД, недаром начальник отдела борьбы с особо тяжкими преступлениями лично дает указания, а старший оперуполномоченный собственноручно отыскивает и нумерует гильзы.

Сизов выругался.

Считается, если все подняты по тревоге, задействованы лучшие сотрудники, начальство лично присутствует и осуществляет контроль – это и есть высшая организация работы. Только один человек на месте происшествия придерживался другого мнения. Он полагал, что для дела было бы гораздо полезней, если бы большинство присутствующих мирно спали в своих постелях, набираясь сил для завтрашнего: оценки ситуации, анализа фактов, логических выводов, принятия глобальных управленческих решений.

А сейчас что: информации – ноль, улики рассеяны… Собрать, зафиксировать, закрепить их – дело узких специалистов, и они занимаются своей работой: важняк областной прокуратуры Трембицкий, судебно-медицинский эксперт, два криминалиста. Чем им поможет многочисленное начальство? Только следы затопчут!

Завтра утром восстановленная по крупинкам картина происшедшего попадет в справки и отчеты, из которых тот же прокурор области почерпнет куда больше полезной информации, чем из собственных отрывочных и бессистемных наблюдений. А отыскивать гильзы вполне мог молоденький сержант, для этого не нужны опыт и знания сыщика с двадцатилетним стажем оперативной работы.

Так думал майор Сизов, шаря по заросшей травой обочине лучом мощного фонаря и впустую напрягая уставшие глаза. Впрочем, многие считали, что характер у него тяжелый.

Очередной приближающийся по трассе автомобиль не среагировал на огненные отмашки поста заграждения, подкатил вплотную. Значит, свои. Разве кого-то еще здесь нет?

Сизов выпрямился, незаметно массируя одеревеневшую поясницу. Номер он разобрать не мог, но по движению среди прокурорского и милицейского начальства понял, кто прибыл на восемнадцатый километр еще до того, как грузный Сергей Анатольевич выбрался наружу.

Вот уж кому сам бог велел спать-почивать: осведомленность, достаточную для осуществления общего руководства, представит суточная сводка, положенная ровно в восемь па широкий полированный стол, а вникать в подробности куратору административных органов совершенно ни к чему. Но нет – презрел неудобства, окунулся в самую гущу событий, работает наравне со всеми. Правда, толку… Велика еще сила инерции, ой, велика!

«Отставить неуместную иронию!» – почти услышал Сизов излюбленный окрик Мишуева. Правда, его самого начальник до сих пор одергивать избегал. Но, похоже, скоро начнет.

Откуда-то сбоку вынырнул Веселовский.

– Видели? – кивнул в сторону неразличимых отсюда брезентовых холмиков. – Мясорубка!

Сизов пожал плечами.

– Дальность почти километр, мощность соответствующая. А тут – с десяти метров… – И без всякого перехода спросил: – Глаза не болят?

– А чего им болеть? – удивился Веселовский. – Я как огурчик – даже спать перехотел!

– Может, тебя и комары не грызут? – брюзгливо спросил Сизов, расчесывая зудящую щеку.

– Грызут, сволочи, спасу нет! Почти всю кровь выпили.

– Ну то-то же, – нравоучительно пробурчал Сизов и попытался не щуриться.

– Наших можно увозить? – совсем рядом спросил начальник У ГАИ.

– Еще немного, – резко ответил Трембицкий. – Доктор хотел посмотреть выходные…

Силуэт следователя напоминал вставшего на задние лапы волка.

– Привет, Вадим! – окликнул Сизов. – Скоро заканчиваем?

– Кто там? – рыкнул важняк, вглядываясь в темноту, и сделал несколько шагов вперед.

– Ты, Игнат? – продолжил он обычным голосом. – Здорово. Думаю, за час уложусь. Оставлю оцепление, по свету надо сделать дополнительный осмотр. Сейчас все равно ни черта не видно и спать охота. Комары еще проклятые…

Оборвав фразу, Трембицкий заторопился туда, куда переместились прожектора и софиты и где судебно-медицинский эксперт уже поднимал брезент.

Потянуло холодным ветром, сильнее зашумела роща, и Сизов подумал, что, если оказаться здесь одному, этот шелест покажется зловещим.

Между деревьями мелькнул свет, желтый круг выплыл на обочину, увлекая за собой две темные фигуры.

– У нас появилась версия, что стрелять могли из засады в лесополосе…

Фигуры приблизились. Мишуев с тяжелым аккумуляторным фонарем в руке водил по месту происшествия Сергея Анатольевича и старательно изображал осведомленного, компетентного, активного руководителя. Иногда эта роль ему удавалась, особенно если зрители не были профессионалами. Осветив Сизова, подполковник запнулся.

– Вы нашли гильзы на обочине?

– Ни одной.

– Надо будет утром тщательно все прочесать.

Мишуев огляделся.

Пойдемте, Сергей Анатольевич, осмотрим машину.

Сизов понял, что Мишуев прокладывает маршрут таким образом, чтобы не столкнуться с Трембицким. Следователь руководил осмотром и не терпел, когда кто-либо забывал об этом.

Начальство переминалось у своих машин, отмахивалось ветками от комаров, переговаривалось вполголоса.

Сизов подошел к стоящим в стороне сыщикам, вгляделся в огоньки сигарет, кое с кем поздоровался.

– Есть что-нибудь?

– Кажется, пет. – Фоменко протянул жменю семечек. Сизов покачал головой.

– Заедаешь?

Фоменко втянул голову в плечи и оглянулся.

– Слышно, да? Я ж дома, вечером, в постели, под одеялом, – нервным шепотом зачастил он. – Кто ж знал, что ночью поднимут…

– И чего ж ты здесь наработал? – с явственно различаемым презрением спросил Сизов.

– А что, все нормально, я ж на подхвате – прожектор носил, шнуры наращивал…

– Полный ноль, – ни к кому не обращаясь, сказал Веселовский, неотрывно глядя в сторону вскрытой «шестерки». – Может, наш начальник что-нибудь сейчас отыщет…

Мишуев подвел Сергея Анатольевича к распахнутому багажнику, посветил внутрь, начал что-то объяснять, но Сергей Анатольевич внезапно отскочил в сторону, зажал рукой рот и, круто повернувшись, бросился в темноту. Мишуев обескураженно замолчал, посмотрел туда, где находился начальник управления, потоптался на месте и нерешительно пошел следом.

– Перестарался, – сказал Фоменко. – Зачем непривычному человеку такое показывать?

– А то не знаешь, зачем, – проговорил Сизов и сплюнул.

Через некоторое время Мишуев и Сергей Анатольевич присоединились к группе руководителей. Мишуев говорил что-то громко и возбужденно, потом направился к сотрудникам своего отдела.