Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Андрей переступил с ноги на ногу.

– Да ты садись, Андрей Петрович, в ногах правды нет.

– Вот, Владимир Иванович, – Петров взял один из документов: – «…Приказываю организовать разведывательнодиверсионную школу для подготовки агентуры из числа военнопленных и лиц, пострадавших от советской власти, лишенных прав, раскулаченных, преданных фюреру и рейху. Особое внимание обратить на тех лиц, родственники которых были репрессированы. Легенды курсантов должны подбираться на основе их индивидуальных качеств и интеллекта. Школа должна быть размещена так, чтобы ни у курсантов, ни у преподавательского состава не было контакта с местным населением. Использовать на подсобных работах в школе и на ее территории разрешается только солдат охраны и самих курсантов. Преподаватели подбираются только из кадров гестапо с опытом разведывательно-диверсионной работы в тылу противника… Подготовленные агенты формируются в группы разведчиков и диверсантов для выполнения заданий в тылу противника, снабжаются по легенде и экипируются соответственно в форму солдат и офицеров Красной Армии или гражданских лиц. Службе безопасности выявлять изменников фюреру и колеблющихся и проводить экзекуции по их уничтожению…» Ну как, Андрей Петрович?

– Хотел бы я посмотреть на этих «преданных фюреру».

– Даст бог – посмотришь: пробы ставить негде! Петров не спеша перевернул несколько страниц.

– А вот это поинтересней.

«Герр штандартенфюрер СС…

Довожу до вашего сведения, что при проведении контрольных мероприятий службой безопасности школы в одной из групп, предназначенных для заброски в тыл противника, выявлено три курсанта, готовивших побег. В соответствии с инструкцией служба провела с ними игру. После ареста группа была расстреляна. Однако через два дня установлено следующее: из общей могилы исчезло тело курсанта по кличке Лось. Прочесывание местности результатов не дало, так как после акции целый день шел сильный дождь, уничтоживший следы. Обыски в деревне Ворожейки результатов также не принесли. Докладываю на ваше решение.

Начальник школы Н-125 штурмбаинфюрер Адольф Готт».

– Я чувствовал, что в школе что-то произошло… – горячо начал Андрей, но, встретив добродушный взгляд полковника, смутился.

Росляков кивнул.

«Герр штандартенфюрер СС…

Сообщаю вам, что в районе дислокации школы неоднократно замечалась работа коротковолновой радиостанции русских. Судя по почерку радиста, можно предположить, что работает первоклассный специалист. Выходит на связь крайне редко, но все же нами установлена периодичность его работы. Пеленгаторная служба установить точное место его нахождения не смогла. Прочесывание близлежащих лесов крайне затруднено из-за непроходимых болот. В связи с тем, что в районе школы не было активных действий партизан или парашютистов, предполагаю, что в районе Радоницких болот находится разведгруппа русских, которая ведет активное наблюдение за школой. В связи с этим полагал бы: установить вокруг школы дополнительное кольцо постов полицейских из Радоницкой комендатуры. Провести в Гераньках и Ворожейках ночные обыски с целью выявления лиц, сотрудничающих со скрывающейся группой русских.

Штурмбаннфюрер СС Готт»

«Герр штандартенфюрер СС…

На Ваш запрос сообщаю, что тело курсанта Лося обнаружить не удалось. Полагаю, что он был обнаружен группой, скрывающейся на Радоницких болотах. С целью обезопасить школу от расшифровки полагаю провести следующие мероприятия: 1. Немедленно начать ранее Вам доложенную операцию «Лесник». 2. В случае положительного исхода начать немедленную операцию по захвату группы русских или ее ликвидации. Прошу Вашего разрешения.

Штурмбаннфюрер СС Готт»

«Герр штандартенфюрер СС…

Операция «Лесник» развивается по намеченному плану. Согласно Вашего указания после фотографирования архивы и личные дела курсантов и заброшенной агентуры уничтожены. Фотопленки направлены в Ваш адрес. Личный состав школы после проведения операции по захвату разведгруппы русских передислоцируется, как оговорено, в пункт «Д».

Штурмбаннфюрер СС Готт»

«Герр штандартенфюрер СС…

Операция «Лесник» закончена. В связи с создавшейся обстановкой прошу разрешения на немедленную ликвидацию разведгруппы русских силами гарнизона полевой жандармерии ГФП-650 и полка пехоты, дислоцирующегося в поселке Гераньки. Вывод агента Лесник предполагаю провести в момент боя, что обеспечит ему легенду и даст возможность использовать ого в дальнейшем.

Штурмбаннфюрер СС Готт»

Андрей почему-то вдруг подумал, что какой-нибудь год назад он даже и представить себя в роли контрразведчика не мог. Он невольно усмехнулся и, сдерживая улыбку, наклонил голову и еще раз пробежал глазами документы.

– Мне кажется, что картина начинает проясняться, – раздался глуховатый голос Рослякова, – как думаешь, Андрей Петрович?

– Да как-то сразу… – замялся Андрей, оторванный от своих мыслей, – не соображу… Только думаю, что не Лося ли Дорохов спас? По-моему, его.

– По-моему, тоже. – Полковник подошел к окну и из-за занавески достал большой термос. Разлил горячий кофе по стаканам и под укоризненным взглядом Петрова виновато развел руками. – Не могу без него, проклятого… Ну, фантазируй, боец, фантазируй.

– Так как Смолягин ничего не сообщил в Центр о личном составе школы, думаю, что Лось или был убит Лесником, внедрившимся в отряд, или умер от ран.

Кудряшов растерянно замолчал – иссякла фантазия.

Может быть… Мне думается, Владимир Иванович, что надо искать Лесника. Кто он, что он…

– Лося тоже… Эту версию отбрасывать нельзя. Кстати, посмотри, Андрей, по архивам контрразведки СМЕРШ этого фронта, нет ли где упоминания о захвате заброшенных групп из этой школы.

– Слушаюсь, – Андрей встал. – Разрешите идти?

– Дерзай, боец.

Росляков и Петров молча пили кофе.

– Ну как, Владимир Иванович, старший опер? – невинно спросил Петров.

– Толк будет… – Росляков сполоснул стакан и спрятал термос за штору. – Пишет, чертяка, здорово. Посмотри его отчеты, залюбуешься. Психологию людей понимает…

– Да я и смотрю, – в тон вставил Петров, – что ты вроде как воспитателем его стал.

– Не воспитателем, – Росляков добродушно погрозил ему пальцем, – а наставником.

– Ты, Андрюша? – Петр Никитович повернул лицо к двери.

– Я, папа, – Андрей прошел в комнату и, наклонившись, поцеловал отца в щеку. – Как ты?

– Хорошо, хорошо… – Отец сделал попытку привстать с кресла, в котором сидел, но Андрей ласковым прикосновением руки заставил его снова опуститься.

– Я сам… Папа, я купил сосисок и торт. Сейчас я быстренько отварю рожки, и будем ужинать. А потом – чай.

Андрей прошел на кухню и, достав из портфеля покупки, разложил их на столе. Взял с полки кастрюльку и, налив в нее воды, поставил на газовую плиту. В прихожей снял костюм и повесил на плечики. Рубашку долго пристально осматривал, скомкал и бросил в ванную. Надел синий тренировочный костюм и вошел в комнату.

– Ну, как работа? – спросил отец.

– Нормально. А у тебя как?

– Хорошо. – Петр Никитович улыбнулся. – Целый день слушал приемник… Здорово все-таки. Раньше я на него как-то и внимания не обращал, а сейчас, как говорится, единственная связь с миром.

– Ну, ты это брось, папа, единственная, – с укоризной сказал Андрей и присел на подлокотник. – А я? Сейчас почитаем с тобой газеты… Так, ты передовицу будешь слушать?

Отец кивнул. Он ждал этой минуты целый день. Той самой, когда Андрей присядет на подлокотник и, развернув свежие газеты, начнет читать. От газет пахнет типографской краской, и этот запах Петра Никитовича сразу же успокаивал, убеждал, что он живет и что он нужен.

После того как газеты были прочитаны, Андрей стал накрывать на стол.

– Почему ты не женишься?

– Рано мне, батя. – Андрей ласково провел рукой по руке Петра Никитовича. – И работы много… успею еще.

– А мне вот внучонка хочется понянчить, – неожиданно теплым и дрогнувшим голосом произнес отец. – Детей я очень люблю, Андрюша…

– Будет время, папа, понянчишь… Давай-ка лучше ужинать.

После ужина Петр Никитович улегся на диван и, включив приемник, стал слушать последние известия, а Андрей на цыпочках вышел в коридор и, стараясь не шуршать бумагой, развернул заранее приготовленный сверток.

– Батя, тут Дед Мороз приходил, – шутливо сказал Андрей, усаживаясь рядом с отцом, – и принес тебе подарок на Новый год.

– Какой? – удивился Петр Никитович.

– Магнитофон… «Спутник» называется…

Отец Андрея ослеп шесть лет назад. Тяжелое ранение, полученное при взятии Праги, сказалось через двадцать пять лет. Петр Никитович тяжело переживал свою слепоту. Ночами не спал, ворочался. За два месяца он похудел, осунулся, сразу почувствовал себя стариком. Таким отца Андрей видел только, когда умерла мать Андрея, Елизавета Васильевна, или, как ее звал отец, Лизанька. Все в ее руках спорилось, горело. Зная о тяжелом ранении мужа, она все заботы по хозяйству взяла на свои плечи. Как-то незаметно и умело оберегала мужа и сына от домашних дел, как ей казалось, хлопотливых и скучных. Отец и Андрей занимались своими делами, особенно не раздумывая, откуда берется на столе каждый вечер ужин, по утрам выглаженные и пахнущие свежим ветром рубашки, отутюженные брюки. Петр Никитович работал заместителем директора педагогического техникума по воспитательной работе и преподавал в нем историю КПСС. Работы было много, хлопот хоть отбавляй. По вечерам за ужином он обычно рассказывал жене о своих делах, заботах. Елизавета Васильевна слушала его внимательно, горестно вздыхала, что-то советовала, негодовала вместе с ним, переживала. Андрей учился в институте на пятом курсе. В тот год его избрали секретарем комсомольского бюро курса и членом комитета комсомола института. Забот прибавилось, и дома он показывался поздно вечером, так же, как и отец, торопливо проглатывал ужин и с набитым ртом рассказывал матери о своих заботах. Мать и для него находила какие-то советы, а самое главное – участливость и доброту.

Поэтому, когда Елизавета Васильевна легла в больницу, отец и сын думали, что все это ненадолго и скоро снова в квартире зазвучит ласковый и заботливый голос матери. Но Елизавета Васильевна из больницы не вышла.

Невыносимо тяжко стало в квартире Кудряшовых. Все напоминало об утрате. Каждая вещь, каждая мелочь, казалось, хранили тепло ее рук, и от этого боль становилась еще ощутимей. Петр Никитович постарел и сдал. И только Андрей поддерживал его. Он сам, не понимая этого, своими разговорами о комсомольских делах заставлял отца как-то забыться. Они еще больше сблизились – отец и сын. Они вдруг почувствовали, что нужны друг другу каждую минуту, постоянно.

Андрей к тому времени закончил политехнический институт и работал на заводе инженером, а Петр Никитович по-прежнему в педагогическом училище. Встречались они вечером и, на скорую руку приготовив ужин, садились за стол и рассказывали, перебивая друг друга, о своих делах.

Однажды Андрей заметил, что отец шарит утром руками в поисках очков по крышке стола, хотя очки лежали на самом видном месте, и предчувствие беды сжало ему сердце. Он молча подал отцу очки, а тот вдруг крепко сжал Андрею руку и вздохнул. После этого случая Андрей стал провожать отца на работу и встречать. Но отец видел все хуже и хуже, врачи разводили руками – тяжелое ранение головы. Вскоре отцу пришлось уйти на пенсию. Из дома он не выходил. Целыми днями сидел в пустой квартире и что-то писал. Писал торопливо, засиживаясь по ночам. На укоры сына отвечал односложно: «Андрюша, пойми, сынок, мне надо закончите до того…» Тут он замолкал и снова брался за авторучку. Но буквы с каждым днем становились все больше, строчки в рукописи все реже. А Андрей, возвращаясь домой, все чаще заставал отца сидящим в кресле с закрытыми глазами.

Однажды Андрей взял несколько листов и прочитал: это были его воспоминания. Жизнь отца, деда… Андрей, работавший к тому времени в отделе пропаганды обкома комсомола, усмехнулся. В его столе лежало несколько громадных рукописей воспоминаний старых комсомольцев, участников гражданской войны. Были они несовершенны и к печати не годились, но… у Андрея не хватало сил сказать об этом этим заслуженным людям. Он понимал их. Прожив жизнь, они хотели рассказать о ней его поколению, но не умели…

Читая торопливые записи, Андрей вдруг понял, что отец этим живет. А когда Петр Никитович не смог продолжать записи, Андрей понял, что отец потерял дело, которое давало ему силы жить.

– А зачем мне магнитофон? – удивленно спросил Петр Никитович, поворачиваясь лицом к сыну.

– Понимаешь, отец, я подумал, что ты сможешь продолжать свою работу… Ну ту, которую ты начал и не закончил. – Андрей ласково погладил отца по плечу. – Это очень просто: вставляешь кассету, включаешь магнитофон на запись и диктуешь. Да это и удобней, чем писать авторучкой. Я слышал, что сейчас все писатели пользуются только магнитофонами…

Плечо отца под рукой Андрея вздрогнуло. Отец прижался щекой к его пальцам и изменившимся голосом спросил:

– А ты что, читал?

– Читал, папа.

Отец молчал, и Андрей, поняв молчаливый вопрос, спокойно и тихо произнес:

– Я думаю, отец, это нужное дело… И для тебя, и для меня… Ты должен продолжать работу. Ты просто обязан довести ее до конца. Я буду помогать тебе, папа. На машинке печатать я умею. Ты будешь надиктовывать на кассету, а я по воскресеньям перепечатывать.

Из-за невысоких бугров и пологих холмов, которыми так богата подмосковная земля, кокетливо извиваясь, бежит речка с удивительно чистым и звонким именем – Истра. Недолог ее путь, не глубока она, не широка. Тысячи ключей питают ее на всем пути, и, наверное, от этого так холодна ее вода, а течение быстро. Иногда кажется, что Истра живет как живое существо и радуется и хочет радовать всех.

Около высокого холма, на котором опальный Никон выстроил Новоиерусалимский монастырь, делает Истра крутой изгиб, огибая широкий луг вблизи березовой рощицы. На этом лугу стоит небольшая деревенька Никулино. Десяток домов, столько же огородов, на которых ровными рядами тянутся к солнцу нежно-зеленые побеги картофеля да пачками стрел растет лук. Около самой речки, на отшибе, стоит маленькая закопченная кузница, возле которой в беспорядке валяются сломанные бороны, плуг с выщербленным ножом и еще какие-то металлические полоски, бруски, прутья.

Двери в кузницу широко распахнуты. Там, около гудящего пламени горна, ловко переворачивая клещами раскаленную заготовку, стоит невысокий мужчина с небольшой черной бородкой и взлохмаченной головой. Полинявшая от пота косоворотка с оторванными рукавами распахнута на груди. Кожаный фартук испачкан ржавчиной, гарью, копотью и бог знает еще чем, и кажется, что сними его сейчас Никита Иванович и поставь на пол, и будет фартук стоять словно каменный, повторяя складную фигуру старого кузнеца. А в глубине кузницы ловко гоняет старые, латаные-перелатаные меха Петр, сын Никиты Ивановича, чумазый парень с широкими плечами и мускулистыми руками. Русые волосы вьются колечками, домотканая рубаха заправлена в старые порты, подпоясанные веревкой.

– Нут-ко, Петруха, подсоби.

Петр, бросив ремень, которым качал меха, быстро подходит к отцу и, приняв из его рук клещи, без видимых усилий перебрасывает светящуюся заготовку на наковальню и берет в руки молот.

Кует он играючи, шары мышц перекатываются под кожей, кудряшки лезут в глаза, и он, досадливо морщась, сердито шевелит бровями, словно хочет этим движением подправить волосы. Слетает при каждом ударе окалина, сыплются искры, а на черном металле наковальни отчетливо начинает появляться золотистый контур серпа.

– Будя, парень… – Отец отбрасывает молоток и снова сует поковку в гори. – Нут-ко, Петруха, пошевели меха, чтой-то тускнеть железо стало.

И снова мерно вздыхают меха, попискивая благодаря незаметной дырочке, которую, как ни искал Петр, так и не смог найти. Да и нужно ли искать ее? Может, как раз этой незатейливой песни и не хватает для работы, для того, чтобы каждый день был наполнен грохочущей радостью, гудящим пламенем горна…

И снова падает молот на наковальню, снова старый кузнец ловко переворачивает почти готовый серп и, наконец, как-то по-особому звякнув молотком, кидает темно-красный, словно бровь матерого глухаря, серп в ведро с водой и, разогнувши спину, бросает:

– Шабаш, Петруха, подмети пол… Чичас мать харч принесет, обедать будем. Нам ишшо с тобой десяток серпов этих сработать надоть. Возьми ведро, сходи на речку…

Петр, прикрывшись ладонью, внимательно смотрит на косогор, за которым спряталась их деревня.

– Смотри-ка, батя, хтой-то на лошади скачет… – Петр показывает рукой на отчаянно несущегося во весь опор всадника.

– Мишутка Калугин… – определяет Никита Иванович, зорко всматриваясь в седока. – Ишь, шельмец, как ловок! – В голосе его звучит одобрение. – Десять годков, а скачет ладно… Чтой-то он несется, как угорелый? – вдруг с зародившейся тревогой спрашивает он сам себя, забыв, что рядом стоит Петр.

Всадник остановил лошадь прямо перед ними. Разгоряченная кобыла тонко и нервно перебирает ногами, а Мишутка, вертя головой и стараясь все время смотреть на Никиту Ивановича, тонким срывающимся голосом кричит:

– Бяда, дядя Никита! Война началася… Папаня прислал до вас, чтоб, значит, сразу в деревню бежали… Чичас по радио будут выступать… Бяда, дядя Никита!

Никита Иванович вздрагивает, лицо каменеет, и только серые губы что-то беззвучно шепчут. Он долго смотрит вслед умчавшемуся Мишутке, потом оборачивается к застывшему Петру, как-то тяжело и по-новому смотрит на сына.

– Так… – не раскрывая губ, наконец, выдавливает он, – отработались, значит, мы с тобой, Петруха… Полезли-таки гады… Чтоб им ни дна ни крышки не видать… Собирай инструмент и догоняй…

Он широким шагом направляется в деревню, а Петр, сорвавшись с места, начинает собирать инструмент и поковки, складывает все в кузницу и, быстро накинув амбарный замок на петли, резко поворачивает ключ. Окидывает взглядом кузницу и бегом догоняет отца.

Врытый в землю стол под старой яблоней в саду Кудряшовых был накрыт наспех. В глубокой тарелке вперемешку с квашеной капустой лежали соленые помидоры и огурцы. Шмат сала был не порезан. В кринке холодело молоко. На запотевшем ее боку появились капельки воды, медленно стекавшие вниз и оставлявшие на крутых боках кринки темные потеки. Отдельно стояли моченые яблоки, источавшие кислый и в то же время аппетитный запах. Яркое летнее солнце стояло почти в зените и сквозь колышущуюся листву яблони бросало длинные желтые блики на накрытый стол и две лавки вдоль него.

На лавке, уставившись в стол невидящими глазами, сидит жена Никиты Ивановича Дарья Сергеевна, невысокая, рано постаревшая, в синем сатиновом платке. Она тихо вытирает уголком платка заплаканные глаза и украдкой поглядывает на хмурого мужа и взволнованного Петра, который старается есть с достоинством, то и дело поглядывая на отца, словно примеряется к его неторопливым движениям. Никита Иванович, погруженный в свои думы, этого не замечает. Его морщинистое лицо побагровело, словно он что-то мучительно обдумывает, стараясь найти такие слова, чтобы остались в памяти надолго. Наконец он кладет вилку на стол, неторопливо вытирает загорелой ладонью рот и, бросив взгляд на жену, начинает медленно говорить:

– Вот что, Петруха, ты один у нас с матерью… Дед твой, да и я всю жизнь были солдатами справными… Не посрами нас, Кудряшовых… всех русских людей, земляков своих не посрами…

Петр слушал напряженно, не поднимая глаз. Ему вдруг почему-то показалось, что голос стал у отца другим: требовательным и жестким, и от этого у него вдруг заволновалось сердце, и ему захотелось встать, как перед учителем. Он тихонечко положил вилку на стол и, выпрямившись, старался медленно и незаметно прожевать картошку, которую перед самым началом разговора положил в рот.

– На рожон не лезь… – Никита Иванович сурово посмотрел из-под лохматых бровей на сына. – Слушай командира и смекай, как лучше выполнить его приказ… Но и живота своего не жалей. Помни: друга раз выручишь, он потом тебя тысячу раз спасет! Не знаю уж, как получится, по ежели в разные части попадем, пиши матери… Через нее спишемся. Помни, каждое письмо матери – весточка не только от тебя, но и от меня… А ты, мать, ключи от кузницы спрячь. Вернемся, надо будет хозяйство налаживать… Неладно как-то все, – с беспокойством быстро проговорил он, – серпов маловато сробили, да и жатку не отремонтировали… Эх, бяда, бяда!

Старший Кудряшов вытащил из кармана часы на цепочке и, отколупнув крышку ногтем большого пальца, бросил взгляд на циферблат.

– Однако пора нам, парень… – каким-то поскучневшим голосом сказал он. – Прощавайся с матерью, Петруха.

Дарья Сергеевна обняла притихшего Петра и вдруг, не выдержав, тихо заплакала, прижимаясь всем телом к широкой его груди. Худенькие ее плечи вздрагивали, и высохшие тонкие руки жадно и нежно гладили плечи и шею сына. В груди Петра поднялось огромное чувство нежности. Он вдруг понял, что, может быть, видит мать в последний раз, и, крепко сжав ее в своих объятиях, быстро зашептал:

– Мама, ты не беспокойся… Все хорошо будет… Мы с батяней скоро вернемся, мама… Ты себя береги… это… ну, не беспокойся, мама.

Никита Иванович, молча смотревший на них, встал.

– Давай-ка, мать, поцелуемся, что ли… Ну, ну… Ты-то уж меня не на первую войну провожаешь! Чего ты, мать, в самом деле… – говорил он, с любовью и волнением гладя волосы жены. – Да и Петруха у нас парень ладный, хоробрый… Справный солдат получится из него… Не сумлевайся.

Возле сельсовета собралась вся деревня. Уходящие на фронт стояли окруженные родственниками. Кое-где слышались рыдания, быстрый говор. Возле двух полуторок, рядом с председателем колхоза и секретарем парткома стоял пожилой лейтенант в плохо пригнанной форме и усталым лицом. В нем Никита Иванович узнал инструктора райкома партии Зеленцова и направился к нему. Молча пожал руку и негромко сказал:

– С нами поедете, Денис Алексеевич?

Зеленцов кивнул головой, но тут же добавил:

– Только до военкомата… Я ответственный за мобилизацию от райкома партии.

Народ прибывал. Пришли даже старики, которые, сколько Петр помнил, обычно сидели на завалинке сельсовета и тихо обсуждали последние новости. Мать цепко держалась за его рукав и, жадно вглядываясь в его глаза, тихо шептала:

– Петрушенька, ты уж, сынок, поосторожней там… Один ты у меня ненаглядный… один…

– Да ладно, мама, – смущенно проговорил Петр, осторожно оглядываясь по сторонам и стараясь высвободить руку. Но кругом стояли его друзья – ребята его села, и их, точно так же, как и его, держали за руки матери и с полными слез глазами что-то тихо нашептывали, изредка касаясь уголками платка глаз. Взгляд Петра скользил от одной группки людей к другой, изредка останавливался на знакомых лицах, словно старался запомнить их.

– Твой, что ли, парень, Никита? – кивнул в сторону Петра Зеленцов.

– Мой… восемнадцать исполнилось… Не думал не гадал, что придется вместе с сыном воевать, – грустно добавил Никита Иванович.

– Ты тоже… на фронт? – спокойно спросил Зеленцов, не глядя на него.

– А как же, Денис Петрович, – так же спокойно произнес Кудряшов, – чай мы с тобой солдаты старые – нас учить этому ремеслу не надо… Ты-то, Денис, уж и форму нацепил, как я погляжу.

Митинг кончился быстро, и тут же раздалась команда: «По машинам!»

И только все расселись на новых лавках в кузовах полуторок, как те, поднимая шлейфы пыли, тронулись.

Медленно, медленно уплывали назад знакомые до боли дома. Медленно, медленно отставали бежавшие за машинами жены и матери, спотыкаясь, что-то крича и протягивая руки. Дарья Сергеевна пробежала шага два и, бессильно опустившись на землю, невидящими от слез глазами смотрела на мужа и сына. Такой она и осталась в памяти Никиты Ивановича и Петра. Такой и вспоминал ее Петр всю жизнь.

– Что это ты, боец, уж больно скромен на совещаниях? – Росляков с шутливой строгостью посмотрел на Кудряшова.

Андрей смущенно пожал плечами.

– Ты не красней.

– Да вы, Владимир Иванович, сами все ставите на свои места, так что и добавить нечего.

– Ты же оперативный работник, Андрей. Слушай, думай, анализируй… А вдруг тебе придет в голову мысль, которая может оказаться ценней двухчасовой беседы. Верно я говорю, Петров?

Геннадий Михайлович серьезно кивнул головой.

– Хорошо, – довольно произнес Росляков и нажал кнопку звонка. Дверь открылась, и на пороге показался дежурный. – Попросите войти Марию Степановну Смолягину.

Смолягину полковник встретил около дверей и, бережно поддерживая под руку, провел и усадил ее в кресло.

Мария Степановна была одета в темное платье с высоким воротничком и домашние валенки в литых галошах. На голове пушистый платок с длинными косичками по углам. Она спокойно опустилась в кресло и с любопытством осмотрела кабинет. Встретилась глазами с Андреем, чуть улыбнулась и, опустив глаза, поправила на груди концы платка.

– Мария Степановна, – голос Рослякова прозвучал мягко, – вы уж нас извините, что потревожили, но, как говорится, нужда заставила… Конечно, много лет прошло с тех пор, трудно вспомнить, но вы должны нам помочь. Речь идет о тех людях, которые служили у немцев, в полиции или там еще где-то. Вспомните, пожалуйста, как они выглядели, какие-то характерные приметы. Ну, скажем, родинка, манера говорить, какие-нибудь увечья, бросающиеся в глаза.

Смолягина выпрямилась в кресле и внимательно посмотрела на полковника.

– Постарайтесь вспомнить, Мария Степановна, это очень важно для нас.

– Немного таких у нас было, – наконец выговорила она, – немного… Во-первых, конечно, Хлыст. Настоящей фамилии его никто не знал. Ходил он в галифе и гимнастерке. Зимой в полушубке командирском и валенках… Худой такой, голова вперед вытянулась… лицо костлявое, а уши… уши треугольником. Вот так вот висели. – Мария Степановна показала руками в воздухе треугольник. – Нос мясистый и с горбинкой, – продолжала она, напряженно потирая виски, – волосы всегда зализанные, беленькие, словно у мальчонки летом…

– Вы не видели его в немецкой форме? – спросил майор.

– Нет, такого не было… он в штатском ходил.

– Мария Степановна, а вот людей с Выселок вы видели? Бывали они в селе?

– Почти ни разу… – Смолягина задумалась, припоминая, потом нерешительно добавила: – Вот только однажды. Они вместе с Хлыстом на машине остановились около моего дома, и шофер из колодца набирал воду. В машине сидел начальник, наверное: уж больно Хлыст вертелся на сиденье, когда слушал того.

– Простите, Мария Степановна, – Андрей подошел поближе, – помните, вы рассказывали о пареньке, которого прятали в погребе? Вспомните, пожалуйста, как он выглядел, куда был ранен? Не помните ли вы фамилию его?

– Тощой он был больно, Андрей Петрович, – Смолягина повернулась к нему, – тощой, прямо кожа да кости, стриженный наголо, но волос маленько отрос, небритый… Перевязывала я его, он раненый был. А вот с лица не помню его. Фамилия его, ежели не запамятовала, не то Лозовой, не то Лозинов…

– А откуда он, как он попал в эти края, ничего не говорил?

– Нет… Вот только сказал, что из эшелона бежал, и все…

– И еще один вопрос, Мария Степановна. – Андрей словно проверял свои мысли, словно хотел что-то услышать от Смолягиной. – Мария Степановна, вот когда вы нашли этого паренька, откуда слышалась стрельба? Не помните?

– Кажись, с Выселок, – она подумала, – нет, точно с Выселок. Окромя, как на Выселках, нигде собак не было. А там немцы сторожили с собаками, это я наверное помню. Все село смеялось, когда этому прихвостню собаки портки порвали, Дорохову Ваське.

– Как это было? – негромко спросил Петров.

– Да он воду одно время возил туда. И как-то ехал через село, а навстречу фашисты шли с собакой. Васька-то пехом шел и лошадку под уздцы вел. Ну а фашист и спустил собаку на него. Он, было, бежать, а хромой, далеко не убег, догнала его псина. Ну и порвала портки начисто.

– И никто не остановил?

– Остановил, как же: «свой» ведь, из полицейской управы через окно офицер что-то закричал, потом выскочил на улицу и по морде этому солдату съездил.

– Вы ведь, Мария Степановна, хорошо его знаете. Что это за человек, Василий Дорохов?

– Человек! Вы скажете, Андрей Петрович. Сволочуга натуральная! Наши мужья в партизанском отряде воевали, а он фашистам прислуживал. – Смолягина покраснела от негодования и нервно теребила платок. – Да и до войны такой был, только не показывал. Сколько он наших парней в лесу изловил и ружей поотымал, так и не сочтешь!

Смолягина замолчала и, отвернувшись, смахнула слезинку. Андрей хотел задать еще один вопрос, но остановился и молча посмотрел на Петрова, который в раздумье вертел в руках шариковую ручку. Росляков встал и прошелся по кабинету. Распахнул занавески, и в кабинет ворвалось яркое зимнее солнце. На столе, в стеклах книжного шкафа заиграли солнечные зайчики. Даже по темному металлу сейфа, стоявшего в углу комнаты, прошли светлые блики. Неслышно открылась дверь, и в комнату вошел дежурный офицер. Он подошел к столу и вполголоса сказал: «Товарищ полковник, срочные телеграммы».

Росляков быстро пробежал их глазами и, сложив в папку, отодвинул на край стола.

– Мария Степановна, – полковник налил стакан воды из графина и пододвинул Смолягиной, – и последняя просьба к вам: у нас есть несколько фотографий… Не могли бы вы их посмотреть в сказать, кто на этих фотографиях вам знаком?

– Конечно, – Смолягина с трудом улыбнулась, – конечно.

– Андрей Петрович, пригласите понятых.

Петров разложил на столе несколько фотографий, потом обернулся и произнес:

– Товарищи понятые, вы присутствуете при опознании фотографий государственного преступника. Прошу подойти к столу и быть предельно внимательными. Прошу и вас, Мария Степановна.

Смолягина, несколько побледневшая, тяжело поднялась из кресла и подошла к столу. Она внимательно рассматривала фотографии, даже подносила к настольной лампе, горевшей на столе. Положила, снова взяла.

– Вот на этой, – она взяла среднюю фотографию и протянула Рослякову, – вот на этой Хлыст. Только он в немецкой форме, а вот у нас в деревне он никогда ее не носил.

– Прошу внимания, – Петров протянул понятым фотографию, – прошу рассмотреть номер фотографии – номер два. Значит, на фотографии номер два Марией Степановной Смолягиной был опознан государственный преступник, разыскиваемый органами государственной безопасности.

Когда полковник Росляков и остальные распрощались со Смолягиной и Андрей проводил ее до дверей, Петров раскрыл папку и прочитал:

– Косяков Юрий Иванович, тысяча девятьсот второго года рождения, уроженец г. Киева, активный участник молодежной группы контрреволюционной организации «Центр действия». 8 апреля 1924 года приговорен Киевским губернским судом к высшей мере наказания – расстрелу. Однако ВУЦИК заменил утвержденную Верховным судом УССР меру наказания на 10 лет лишения свободы. Из мест заключения бежал… Позже появился в Польше, примыкал к различным белоэмигрантским организациям. Был завербован германской разведкой. Неоднократно выполнял террористические и диверсионные задания на территории Украины, Белоруссии. Агент гестапо с тридцать шестого года. Как видите, послужной список богатый. Я думаю, что Косяков скорее всего работал в школе на службу безопасности.