Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

До Писцова доехали сравнительно быстро. У старенького милицейского «газика» был хороший мотор, хотя он дребезжал кузовом так, что у Андрея заломило в ушах. Дорогой, выслушав Андрея, Игнатьев помолчал и хрипло произнес:

– Старожилы? Как же, есть… Тетка Зинаида, почитай, года с тридцатого живет…

– Мне с ней поговорить надо, вы бы пригласили ее в отделение.

– Кого? Тетку Зинаиду пригласить? – капитан с сомнением покачал головой и усмехнулся. – Медведя из лесу легче в отделение пригласить, чем ее… Отвезти я вас отвезу, а там уж вы сами…

Деревенька была маленькая, и казалось, что ее занесло снегом по самые трубы. Из шести домов, что вытянулись вдоль дороги, дымок курился только в четырех. В отдалении виднелись еще три дома, но признаков жизни в них не было заметно. Машина проехала в самый конец деревни и остановилась. Игнатьев выглянул из кабины и отрывисто сказал:

– Дома… В огороде дрова колет.

Они вошли по аккуратно расчищенной дорожке во двор и тут же увидели тетку Зинаиду, которая колола дрова у высокой поленницы. Ей было лет шестьдесят. В солдатской телогрейке, серой деревенской юбке и больших валенках. На голове лихо заломлена старенькая шапка-ушанка. На звук шагов тетка на мгновение подняла голову.

– Здравствуйте, тетка Зинаида… – не очень решительно произнес Игнатьев и, сняв шапку, поклонился. – Тут до вас товарищ приехал. Поговорить ему надо с вами…

– Пущай говорит, – милостиво разрешила тетка, лукаво посмотрев на Андрея. – Только, судари вы мои, недосуг мне стоять, так что вы поколите мне дрова, а я тем временем и поговорю.

Делать было нечего, Игнатьев, покачав головой, скинул дубленый полушубок и стал колоть дрова, а Кудряшов, усмехнувшись на теткину ловкость, присел рядом с ней на здоровенный комель березы, который лежал чуть в стороне от поленницы.

– Зинаида…

– Степановна…

– Зинаида Степановна, не помните ли вы, кто жил в деревне во время войны? – скороговоркой выпалил Андрей.

– Эк, милый, как же не помню? Всех помню. Только девять домов в Писцове было, сейчас четыре осталось… Старики помирают, а молодые норовят в город податься иль на центральную усадьбу, к кину поближе.

Тетка Зинаида задумалась, полезла в карман телогрейки, достала пачку «Примы». Ловко закурила и, с удовольствием затянувшись, бросила взгляд вдоль улицы, словно что-то припоминая.

– С краю Белохвостовы жили, – проговорила она, – потом хохлы – Костенки, дале Ножкины… Настька беркулезная, сводная сестра Алферова Ивана.

Андрей замер.

– Как вы сказали?

– Настька беркулезная. У Настьки мать-то при родах померла, вот ее Алфериха и кормила грудью почти с год. Считай, совсем родными с Иваном почитались. Померла она в сорок четвертом. Доконал беркулез.

– А жену Ивана Алферова вы знали?

– Груньку-то? Как не знала… – тетка обидчиво поджала губы, – я Груньку век помнить буду… Гнилой сруб мне продала… Мужика-то ее перед самой войной в лесу браконьеры порешили, так она посередь самой войны примака в дом привела.

– Какого примака? – не понял Андрей.

– Обыкновенного. Ты коли, коли, милый, – прикрикнула она на устало разогнувшегося Игнатьева. – У нас свой разговор, а у тебя свой… Обыкновенного, с руками и ногами. Жила-то она на кордоне алферовском, а потом сюда перебралась, к Настасье. Так до самого конца войны и жила…

– Вы не ошибаетесь, Зинаида Степановна? – переспросил Кудряшов.

– Как это ошибаюсь? – возмутилась тетка Зинаида. – Да я у нее в сорок четвертом году вот этот самый сруб и купила. Даже бумага с сельсовета есть.

– Ничего не понимаю, – произнес Андрей. – Разве Алферова не погибла во время войны?

– Кто, может, и погиб, только не Грунька… – ехидно заявила тетка Зинаида, выбрасывая окурок и сплевывая на снег. – Эта баба нигде не погибнет. Мужичонка, правда, ей плохонький попался, болел, почти из избы не показывался. Его Грунька пристроила в госпиталь, в котором работала…

– А куда она потом девалась?

– Кто его знает… – Тетка пошамкала губами. – Сруб и избенку продала и уехала с госпиталем.

– Вестей никаких от нее не было?

– Как не было? Было. Году в пятидесятом письмецо мне пришло, все про Ваську Дорохова расспрашивала. Этот хлюсг у фашистов служил, – тетка понизила голос и, оглянувшись, подмигнула. – Я баба прямая, я не стала церемониться… Взяла да и снесла его в Гераньки к уполномоченному.

Андрей и Игнатьев переглянулись.

– А чего это вас всех до Груньки потянуло? – с любопытством спросила тетка Зинаида. – Этот самый учитель-то уж больно интересовался, словно свататься к ней хотел. И Маруська потом прибегала.

– А разве Смолягина не знала, что Алферова осталась жива? Она раньше не интересовалась?

– Милок, не те времена были, чтоб кем-то интересоваться! Да Маруська к тому ж, окромя себя, никем никогда не интересовалась…

– Спасибо, Зинаида Степановна, большое спасибо…

– А вы чего, уходите? – огорчилась тетка Зинаида. – А то б покалякали еще… Дров-то вон сколько…

– Мария Степановна, – Лозовой встал из-за стола и аккуратно смахнул пылинку с рукава пиджака, – скажите, а почта есть в деревне?

– А как же… Пятый дом от меня.

– Позвонить по межгороду можно оттуда?

– Вообще-то телефона нет, но можно попросить Веру, она по служебному закажет.

Лозовой надел пальто, шапку.

– Так говорите, Вера… – Он задумчиво повертел в руках перчатки. – Надо директору школы позвонить… Волнуется, наверное…

– Знаешь что, Константин, пойду-ка я с тобой. Мне-то Вера не откажет – крестная.

Вера оказалась молоденькой девчушкой, круглолицей и розовощекой.

– Номер телефона?

– Львов, пожалуйста… – Лозовой замялся. – Директор в доме отдыха сейчас… На лыжах катается.

– Костя, я пойду… По хозяйству дел много. Ребятишек-то кормить надо.

– Да, да, Мария Степановна… Какие разговоры. Я поговорю и домой.

Львов дали через час. Лозовой осторожно приложил трубку к уху и негромко сказал:

– Это я… Да, да, заканчиваем. Много материалов собрали. Для нашего музея боевой славы… Да, я же говорю, что нашел уникальные материалы, но, к сожалению, в очень плохом состоянии. Что вы говорите? Нет, ничего невозможно разобрать… Хорошо, конечно, захвачу… Да, знакомых тут встретил… по отряду партизанскому. Кого? Дорохова Василия Егоровича, сейчас лесником работает… Да… Жив, здоров… А вообще надо с вами посоветоваться… да, как музей по-новому оформить. Хорошо, как приеду, зайду… До свидания.

Лозовой положил трубку и какое-то время стоял, словно забывшись.

– Поговорили, Константин Павлович?

– Что?

– Поговорили с директором? – Вера с улыбкой смотрела на Лозового.

– А… да, да. Спасибо. Сколько я вам должен?

– Рубль сорок три…

– Андрей Петрович, – голос Рослякова звучал глухо, – быстро к начальнику управления со всеми материалами по смолягинскому отряду и Егорову скажи.

Когда Кудряшов и Игорь вошли в кабинет начальника управления, там были Росляков и Петров.

Начальник управления негромко беседовал с Росляковым, то и дело что-то переспрашивая.

– Здравствуйте… Прошу поближе. Начинайте, Владимир Иванович.

Росляков встал и четко доложил весь ход дела, отмечая наиболее интересные детали.

– Так, так… Значит, вы говорите, Владимир Иванович, Лозовой приходил к, вам с заявлением. А до этого он нашел следы партизанки Алферовой. Вы нашли, где проживает Алферова?

– Так точно, товарищ генерал.

Кудряшов встал и открыл папку.

– Когда свидетельница упомянула, что Алферова работала в госпитале, я дал запрос в Центральный архив министерства обороны, и мне пришел ответ, в котором был указан номер госпиталя, дано подтверждение того, что Алферова работала в нем санитаркой. Последний город, в котором находился госпиталь, Батуми. Там он был расформирован и превратился в обыкновенную клиническую больницу. Алферова проживает в Батуми – вот справка адресного бюро.

– А ваше мнение, кто предатель?

– Лозовой, – уверенно заявил Кудряшов. – Первое, что меня насторожило, это его удивление, что остался жив еще один свидетель – Дорохов. И только когда Лозовой понял, что Дорохов его не знает, он успокоился. Потом розыск Алферовой… И, наконец, откуда рядовой боец партизанского отряда может знать кличку пусть даже разоблаченного вражеского агента Лесник? Эту кличку могли знать только Смолягин, начальник фашистской разведывательно-диверсионной школы Готт и… сам агент Лесник. Может, поэтому Лозовой при беседе с полковником Росляковым и играл на словах «лесничий» и «лесник».

Росляков подтолкнул локтем Петрова и еле заметно ему подмигнул.

Полковник чувствовал, что ему начинает нравиться старший лейтенант. Пусть еще неопытный, резковатый в суждениях и поступках, но, безусловно, – в этом полковник был уверен – влюбленный в свою новую работу. Владимир Иванович понял и то, что Кудряшова отличало от многих молодых оперработников: умение работать с людьми, умение их выслушать, ненавязчиво и спокойно поддерживать беседу.

– Вы правы, Андрей Петрович. – Голос генерала прозвучал резко. – Дополнительные сведения по Лозовому есть? Доложите.

Воинская служба подтвердилась, место рождения тоже, старожилы деревни по фотографии его опознали. Но странно…

– Не понял, почему странно.

– Я внимательно читал протоколы опознания, товарищ генерал, и мне показалось, что опрашиваемые больше помнят то, что он им привез в подарок после войны, а не его самого. Опрашиваемые – старики. Причем, один из них полуслепой, второй… – Андрей смущенно замолчал, – спившийся тип… Он за стакан водки кого хочешь опознает. Другие жители деревни или приезжие, или молодежь послевоенных годов рождения. Так что опознание нельзя считать верным.

– Согласен. Владимир Иванович, какие меры приняты по отношению к Лозовому?

– Изучаются все связи, по месту жительства установлено наблюдение. Кроме этого, чтобы обезопасить Алферову, дана ориентировка нашим коллегам в Батуми. Я предполагаю, что Лозовой может у нее появиться…

Надо немедленно командировать в Батуми Кудряшова. Пусть он проведет допрос Алферовой в качестве свидетеля и опознание Лозового на месте. Возможно, это и будет последняя точка. Еще что-нибудь есть?

– Разрешите, товарищ генерал?

Росляков посмотрел на приподнявшегося Егорова.

– Перед самым вызовом к вам я получил сведения о Сонине. Самое интересное, что он умер, как значится в документах, в том самом госпитале, где работала Алферова.

– Уж не тот ли это «примак», – задумчиво произнес генерал, – о котором так красочно рассказывала Кудряшову бабка Зинаида? Это наводит на мысль, что Сонин может оказаться тем самым Лосем из сообщения гестаповца. Андрей Петрович, прошу вас самым тщательным образом разобраться в этой истории. И потом, в командировке могут быть самые неожиданные ситуации. Судя по последним сведениям, Лозовой начнет активно действовать очень скоро. Поэтому постоянно держите меня и руководство органов госбезопасности Аджарии в курсе дела. Ясно?

– Так точно, товарищ генерал.

До Батуми Андрей летел долго. Самолет посадили из-за метеорологических условий в Сухуми. Часа два пришлось ходить по небольшому двору Сухумского аэропорта и проклинать субтропики. В небольшом кафе Андрей съел жидкий люля-кебаб, который расползся, как студень на сковородке. Народу было много, все были раздражены и зло посматривали на большой громкоговоритель. Очень много было детей. Они капризничали, бегали, дрались друг с другом, тут же мирились и снова дрались. Андрей смотрел на них и вспоминал, как часа за четыре до его отъезда в аэропорт вдруг раздался звонок. Он пошел открывать – на пороге стояли раскрасневшаяся Наташа и Андрюшка.

– Дядя Андрей! – заорал он, бросаясь ему на шею. – А где дедушка Петя?

– Здесь я, шалун… – Отец, шаркая тапками, вышел в коридор и повернул улыбающееся лицо на голос Андрюшки. – Ну-ка, пошли в комнату, я тебе подарок приготовил!

Услышав про подарок, мальчишка рванул в комнату, потащил за руку дедушку Петю, оставив Наташу и Андрея одних.

Здравствуй, Андрюша… – тихо сказала Наташа и о вызовом посмотрела на него.

– Привет. Что это ты на меня так смотришь? – с улыбкой спросил Андрей, принимая из ее рук сумку. – Словно хочешь поцеловать, да не знаешь с какой стороны подступиться…

– Я не знаю? – Наташа гордо тряхнула головой и вдруг неожиданно для себя самой обняла Андрея за плечи и поцеловала прямо в губы и тут же, смутившись своей смелости, густо покраснела.

– Молодец… – только и сумел произнести Андрей, потянулся к ней, но Наташа строго и в то же время шаловливо погрозила ему пальцем.

Часа через два они пошли провожать Андрея на автобус. Шли молча. Андрею вдруг показалось, что между ними появилась какая-то призрачная ниточка из невысказанных слов и мыслей, и он, взглянув на Наташу и встретясь с ее взглядом, нежно улыбнулся и крепко пожал ручонку удивленно посмотревшему на него Андрюшке. Автобус подошел сразу же. Андрей смущенно, словно он в этом был виноват, еще раз пожал ручонку Андрюшке и, выпрямившись, посмотрел на Наташу. Она мгновение колебалась, потом обняла его, еще коснувшись губами щеки, тихо прошептала:

– Приезжай скорее.

Автобус быстро удалялся от остановки. А Андрей стоял и смотрел в заднее стекло на две уменьшающиеся фигуры и чувствовал, что они оба ему бесконечно дороги.

Самолет приземлился в Батуми поздно вечером. Андрей вышел за ворота летного поля и растерянно посмотрел вокруг. Куда идти, он не знал. Кто-то тронул его за рукав.

– Кудряшов?

– Да… А вы, простите, кто?

– Реваз Колидзе. Прошу, Андрей Петрович, в машину.

Они сели в белые «Жигули», которые сразу же сорвались с места, словно пришпоренные. Реваз вел машину классно, на грани, как говорят, «фола».

– Ты не удивляйся, Андрей, что я тебя встречаю. Это мне Игорь звонил. Понял? – чуть хрипловатым голосом произнес Реваз и громко захохотал, отчего «Жигуль» даже немного вильнул.

Наконец до Кудряшова дошел смысл сказанного. Конечно же, не за «личные заслуги» его встречал в аэропорту сотрудник Комитета государственной безопасности Аджарской АССР Реваз Колидзе. Игорь побеспокоился о нем и позвонил своему старому другу по институту.

– Андрей, остановишься у меня дома, – тоном, не допускающим возражения, сказал Реваз. – Ты когда-нибудь на Кавказе в гостях был?

– Нет… – несколько неуверенно пробормотал Андрей, ошарашенный напором Реваза.

– Тогда знай, отказываться и говорить «нет», чего-то не хотеть на Кавказе ни в коем случае в гостях нельзя! – Реваз с шутливой угрозой поднял палец вверх. – А то резать будем! – И он захохотал.

Дом Колидзе был большой, двухэтажный. На первом этаже находился гараж и кухня, на втором – четыре комнаты и большая веранда, тянувшаяся вдоль передней и боковых стен дома. Андрея ждали. Жена Реваза, Цисаниа – невысокая женщина, с тонкими красивыми чертами лица и удивительно выразительными глазами, робко, так показалось Андрею, протянула ему руку и сразу же стала хлопотать вокруг стола. Зато две дочки Реваза, немного освоившись, прилипли к Андрею, словно к родственнику.

– Сегодня отдыхаем, завтра работаем… – остановил Реваз Андрея, хотевшего спросить что-то у него, и поднял бокал.

Утром, когда они ехали на работу, Реваз рассказывал об Алферовой.

– Живут в однокомнатной квартире, получил ее муж как участник войны. Она работает в десятой горбольнице старшей сестрой, прибыла сюда вместе с эвакогоспиталем в 1944 году, да так и осталась. Муж ее – участник войны, инвалид, работает в «Союзпечати» киоскером. Замуж вышла в пятидесятом году. Вот и все, что удалось узнать. Мало, да? – Он вопросительно посмотрел на Андрея и сокрушенно покачал головой. – Больше никто ничего про них не смог сказать… Все в один голос говорят: хорошие, простые и отзывчивые… Словно сговорились!

– А муж кто?

– Алферов Юрий Иванович, под судом не был, под следствием не был… и так далее.

«Алферов? Странно. Может быть, однофамильцы, – подумал Кудряшов, – такое бывает… Не часто, но бывает».

– Небогато, – протянул Андрей, хотя, честно говоря, он не рассчитывал на что-то большее. – Ладно, спасибо, Реваз, и на этом. Ты со мной пойдешь на беседу?

– Конечно, дорогой! – захохотал Реваз и шлепнул его по плечу.

Нужный им дом находился в центре города напротив городского базара. Они молча поднялись на пятый этаж, и Реваз позвонил. Дверь открыла полная женщина с седой косой, уложенной короной на голове.

– Здравствуйте, Агриппина Ивановна. Это вот товарищ, который хотел с вами поговорить и о котором я вам говорил…

Алферова чуть кивнула и жестом пригласила войти. Квартира была небольшая. Комната метров шестнадцать, из нее выход на кухню. В комнате стояла недорогая стенка, письменный стол у окна, телевизор, два кресла и диван-кровать. Было чисто и уютно.

Андрей вежливо улыбнулся, сел на диван и не спеша оглядел комнату. Реваз устроился на стуле напротив Андрея и незаметно подмигнул: дескать, начинай.

На кухне неожиданно послышался кашель и, тяжело опираясь на костыли, вышел худой мужчина без ноги. Он молча поздоровался с Андреем и Ревазом.

– Юрий Иванович, – глуховатым голосом представился он, опускаясь на диван рядом с Андреем.

– Так что у вас за вопросы ко мне? – спросила Алферова, не глядя на Андрея.

– А вы, простите, разве не догадываетесь?

– Думаю, что да… Вы хотите расспросить меня об отряде Смолягина?

– Верно. Нас интересуют некоторые обстоятельства гибели партизанского отряда Смолягина. Я бы вас очень просил, Агриппина Ивановна, чтобы вы рассказали о людях, с которыми вам пришлось встретиться перед боем, после него…

– Что ж, спрашивайте… Простите, не запомнила имя и отчество?

– Кудряшов Андрей Петрович.

Андрей помолчал, выжидая паузу, которая помогла бы направить разговор в нужное русло.

– Простите, Агриппина Ивановна, знакома ли вам фамилия Дорохов?

– Конечно, – воскликнула она. – Это напарник моего бывшего мужа, тоже лесничий… А что с ним? Я одно время пыталась его разыскать, но… ничего не получилось.

– Односельчане считают его гитлеровским пособником и подозревают, что он повинен в гибели партизанского отряда.

– Кого? Василия? – Алферова привстала со стула. – Да вы в своем уме? Васька Дорохов был в партизанском отряде разведчиком… Это я точно знаю… Ох, господи, да что же это делается! – совсем по-бабьи всхлипнула она. – Дорохова подозревают! Да Тимофей Смолягин-то даже своей жене Марии не доверился, а только Василию одному… Это же кремень, а не мужик…

Вы успокойтесь, Агриппина Ивановна, успокойтесь… Вы могли бы рассказать о партизанском отряде все, что вы знаете? Как можно подробнее.

Алферова задумалась, подперев ладонями щеки, и сразу же неуловимо напомнила Андрею его маму, которая, задумавшись, принимала такую же позу.

– В июле сорок первого Тимофей ко мне приехал и просил показать, где были зимовки моего мужа Ивана, которого перед самой войной кто-то застрелил в лесу. Собралась я, и пошли мы с ним в лес. Дорогой он мне и намекнул, что, может, в нашем районе партизаны появятся, так чтоб я не удивлялась. Договорились мы о том, что связной придет по паролю. Когда уж фашисты пришли, долго никого не было, и я стала забывать о поручении Тимофея. Один раз он сам пришел, спрашивал, не был ли кто. Говорю, нет, Тимоха, никто не был. Потом стали появляться люди у меня. Придет ночью, я его по паролю привечу, накормлю, пакет от него приму или ему передам, ну, в общем, не очень мне хлопотно было. Один раз Тимофей мне мимоходом сказал, если от Василия Дорохова какая весточка будет, так чтоб я немедленно шла на Ивановский плешак и ему в дупле оставила эту весточку. Я, понятно, удивилась. Васька-то к немцам лесничим устроился, и сказала ему это, а Тимофей на меня так посмотрел, что у меня и язык отнялся. Тут я и поняла, что к чему. Ну, потом-то Тимофей мне в открытую сказал, что Василий наш человек, но об этом ни одна живая душа вокруг не знает, даже его Мария. Так и сказал, даже Мария!

Так и шло у нас… Только однажды просыпаюсь от страшного грохота, – Агриппина Ивановна болезненно поморщилась, словно через столько лет до ее ушей долетел грохот боя, – бой идет на болотах. Я быстро собралась и хотела уходить, да не успела. Фашисты нагрянули на мотоциклах с собаками, человек тридцать, и полицаи… У меня с Тимофеем уговор был: если немцы появятся, то знак ему подать. Растопила я печь вовсю, а в печь нет-нет да и подброшу соснового лапника: он такую искру дает, что над трубой за версту в сумерках видно. Немцы-то ничего, а один полицай заметил и своим сказал. Ну они на меня и набросились. Очнулась я только под утро в километре от хаты своей, как шла или ползла, не помню… А Тимоха Смолягин и все наши погибли… – Алферова тихонечко вытирала мелкие слезы, катившиеся по ее щекам.

Тяжело заскрипел диван под Юрием Ивановичем, насупился Реваз, внимательно слушавший Алферову.

– Домой, сами понимаете, возвращаться не могла и уползла я на одну из зимовок Ивана – там был запасной склад отряда – и там отсиделась… А уж когда фашистов поперли от нас, тогда подалась в село, где жила Иванова молочная сестра, там пожила… Потом около нас эвакогоспиталь открыли, пошла туда санитаркой работать, да так, видимо, и присохла к этой специальности. Потом кончила курсы медсестер и стала работать. Вот и все…

Она страдальчески улыбнулась и смахнула со стола невидимую ниточку.

– Скажите, Агриппина Ивановна, а вы поддерживали связь с женой Смолягина Марией?

– Нет… Тимофей запретил ей приходить ко мне, а мне с ней встречаться. Один только раз от нее пришел солдат. Нет, она его привела. Бежал солдатик из эшелона военнопленных… Выходила она его да и переправила в отряд. В Ворожейках-то фашист на фашисте сидел… Гестапо было, полицаи… Я, помнится, еще отругала ее на чем свет стоит. Говорю, что ж ты, дуреха, курьи твои мозги! Тимофей строго-настрого приказал никого в отряд не приводить, а ты… Что за человек? Откуда?

Машка-то хорохорится. Баба она с гонором. Он, говорит, наш. Я только и сказала, что дура ты, Машка, так дурой и помрешь. Спрятала я солдатика у себя, на болота не повела… А как Тимофей пришел, так ему все и выложила. Тимоха поговорил с пареньком и забрал с собой…

– Не видели вы его больше?

– Нет…

– Так, Агриппина Ивановна, можете вы подтвердить, что Дорохов Василий был разведчиком в партизанском отряде Смолягина?

– Конечно… Могу и письменно подтвердить…

– Это обязательно… У меня еще один вопрос к вам… Не интересовались вы дальнейшей судьбой своих товарищей?

– Как не интересовалась? – усмехнулась Алферова. – Еще как интересовалась… Как немцы ушли, я с госпиталем уехала. Там разговоры всякие были, говорили, что отряд весь погиб. Я, честно говоря, думала, что и Василий погиб. Потом госпиталь перевели, и уехала я… Как-то написала в село письмецо, хотела узнать о Василии, как он, жив остался или нет… Ответа не было.

Агриппина Ивановна замолчала, задумчиво накручивая на палец бахрому скатерти. Молчал и Андрей, молчал Реваз, молчал и муж Алферовой. Негромко откашлялся Юрий Иванович, покосившись на Андрея, достал пачку «Беломора» и закурил. Дым медленно поднимался желтоватыми и синими волокнами, а вверху разгонялся небольшим сквозняком.

– Простите, – Кудряшов покосился на ее мужа, который, насторожившись, перестал курить, – вот вы, Агриппина Ивановна, сказали, что жили у молочной сестры Ивана Алферова… Вы одна жили или с кем-то?..

– Да вот он рядом с вами сидит: муж мой – Юрии Иванович. Он тоже у Смолягина в отряде был…

Андрей почувствовал, что у него сжимается сердце.

– Так вы Сонин?

Юрий Иванович молча кивнул головой.

– А почему… Алферов?

– Жизнь мне Груня спасла… Вот я и взял ее фамилию.

– Простите, Юрий Иванович, но по архивам Министерства обороны вы умерли от ран.

Сонин невесело усмехнулся.

– Я и сам удивляюсь, что жив… А что касается архивов… Я ведь действительно был при смерти, а врачи, видимо, поторопились в списки внести. Время было сложное. Госпиталь то и дело переезжал с места на место, врачи постоянно менялись. Одни на фронт с эшелоном, другие на их место. Трудно было.

– Юрий Иванович и Агриппина Ивановна, нам необходимо произвести опознание государственного преступника. Карателя, на руках которого кровь многих советских людей… Вы сможете это сделать?

Алферовы переглянулись, и Юрий Иванович кивнул.

– Реваз, срочно двух понятых.

Колидзе тут же исчез из комнаты и через пять минут привел двух пожилых мужчин.

Кудряшов объяснил, как проводится опознание, и разложил на столе несколько фотографий.

– Агриппина Ивановна, пожалуйста, посмотрите на эти фотографии.

Алферова медленно встала и, прижимая руки к груди, подошла к столу.

– Вот на этой… тот солдатик, которого Мария Смолягина ко мне привела…

– Как его зовут?

– Дай бог памяти… Костя Лозовой, кажется.

Реваз оформил протокол опознания.

– Юрий Иванович, теперь прошу вас.

Сонин быстро поднялся и шагнул к столику. Он несколько секунд вглядывался в фотографии и вдруг, побледнев, стал оседать на пол. Реваз и Андрей бросились к нему.

– Там, – прошептал помертвевшими губами Сонин, – на первой… агент гестапо Лесник. Жив остался, сволочь…

«Скорая помощь» приехала быстро.

Тимофей Смолягин сумрачно смотрел на лениво попыхивающий огонь в маленькой печурке, которая не столько грела, сколько дымила. Но и это было хорошо: комаров в землянке почти не было.

– А я верю этому парню, – с силой произнес он, не поворачиваясь к комиссару отряда – Хромову, который сидел, привалившись к мокрой стене. – Два побега. В последний специально готовился… Его данные о Леснике точные. Лозовой признался, что он фашистский агент…

Хромов кивнул и надсадно закашлялся, потом долго и шумно дышал, словно у него поперек горла встал какой-то комок.

– Ты прав, Тимофей… Не спорю. Но проверить бы все до конца… Хотя как? Кто его может опознать?

– Может. – Смолягин встал, потер поясницу. – Может… Есть у меня один человек – Дорохов. Ты о нем знаешь. Да боюсь, у нас времени нет. В этом ты, Кондрат, прав… Думаю, фашисты за нас возьмутся… Вот тебе и проверка, – он невесело усмехнулся. – Если возьмутся, то не соврал паренек, и цены его сведениям нет… Жаль только, что батареи у рации сели… Ты вот что, Кондрат, упакуй сведения в стеклянную фляжку и залей горловину смолой. Положи ее в тай-пик за обшивку…

– Ладно, командир… А черт, опять кружит.

В землянку донесся звук авиационного мотора.

– А с этим предателем что будем делать?

– С Лозовым?

– Ну.

– Держи под арестом. Его надо подробно допросить… Скажи охране, чтоб глаз не спускали. У меня такое впечатление, что заслали его к нам с заданием…

Сверху послышались глухие разрывы, дверь землянки распахнулась, и на пороге появился Лозовой. Губы его беззвучно шевелились. Дрожащими руками он поднял «шмайсер».

Тимофей, прикрывая Кондрата, сделал несколько шагов к порожку и длинно, во весь рост повалился, роняя печурку, ящик, на котором стояла рация и какие-то банки. Барабанила очередь, и пустые гильзы, глухо звеня, посыпались на земляной порожек. Лозовой стал пятиться к выходу. Наверху он остановился и, повернувшись, дико закричал. К нему в грязных окровавленных бинтах, сжимая в руке карабин, подходил Сонин.

Лозовой скатился к воде. Срывая с себя фуфайку, он бежал к качающимся вдалеке камышам, не слыша разрывов мин и не видя, как плюхают и подымают невысокие фонтанчики воды пули. Он знал, что на берегу его ждут…

– Не уйдешь… – Сонин выстрелил.

Лозовой дернулся и, прижимая руки к голове, стал медленно оседать в воду, поворачиваясь, словно желая посмотреть в лицо стрелявшего.

Сонин, покачиваясь, вошел в землянку.

– Командир, командир…

Глаза Смолягина раскрылись.

– Уходи, парень… слышишь, уходи… Я приказываю. Передашь все нашим… Должен дойти… – Голова его откинулась.

Сонин подобрал с земли автомат. Еще раз оглядел покрытый дымом островок и тяжело направился к воде.

– Нашла меня Груня. Мы долго отсиживались в избушке ее мужа, потом, когда пришли передовые части, Груня устроила меня в госпиталь. Ранения были тяжелые, хуже всего, что началась гангрена. Я попросил, чтобы ко мне привели контрразведчиков… Прямо в госпитале я продиктовал все… Все, что помнил, что долгими ночами заучивал наизусть…

– Мы нашли, Юрий Иванович, ваши показания… Смущает только одно – почему там не оказалось сведений о Лозовом?

– Думал, убит… Неужели я промахнулся? Век себе не прощу!

– Не казните себя… Мы не промахнемся!

– Я должен рассказать все.

Если накрыться с головой тряпьем и долго дышать тяжелым воздухом, то покажется, что вроде стало теплее. Ватная истома растекается по измученному телу, кажется, что падаешь в какое-то приятное забытье, и хочется спать, но мозг не дает заснуть, он кричит, он не хочет отдыхать, как того требует онемевшее от усталости тело. А спать нельзя, побег должен быть ночью – так решили все. Их было трое, все трое попали в плен под Москвой, все были из одного полка. Двое были рядовыми, а третий – лейтенант, командир взвода. Все трое попали в плен ранеными: лейтенант контуженный, те двое – один в ногу, другой в голову. Ночью, не сговариваясь, они легли вместе. Лейтенант шептал так тихо, что сам не слышал своего голоса, а они слышали – они хотели его слышать.

– За сараем в проволоке дыра… Там сегодня парня какого-то застрелили… Он, когда падал, порвал ряд проволоки… Можно проползти.

Ползли так, чтобы перед лицом постоянно были ноги переднего. Лейтенант полез первым. Он долго нащупывал обрыв, потом приготовленным клоком шинели осторожно взял нижний ряд колючки и стал аккуратно навертывать на верхний… Получилось. Он буквально вжимал свое тело в грязь, осторожно проползая под проволокой.

Потом он ждал, когда выползут товарищи… Они лежали рядом, не веря в удачу и боясь шевельнуться. Потом отползли дальше, встали и, шатаясь на негнущихся ногах, приседая на каждом шагу, побежали… Бежали долго, а, может, и недолго, бежали, пока не запыхались и без сил повалились на затвердевшую от первых заморозков землю. Сколько лежали, не помнили. Вскочили, услыхав над собой голос:

– Устали, голубчики вы мои ненаглядные, притомились…

Безумными глазами смотрели они на окружающих их немецких солдат и человека, мягко им улыбающегося. Человек с тонкой, прямо-таки осиной талией и узким лицом не спеша подошел к ним и так же не спеша достал «парабеллум». Он медленно прицелился и выстрелил, продолжая улыбаться. Потом еще раз. Подошел к лейтенанту и негромко произнес:

– Вставай, голубок, считай, что сегодня тебе крепко повезло!

В лагере лейтенанта не били, его провели по плацу и отвели в баню, вымыли. Когда он вышел в предбанник, на стуле лежала немецкая солдатская одежда без знаков различия. Приказали надеть – надел… Кивнули на дверь – толкнул и вышел… И отпрянул: огромной буквой П вокруг крыльца, на котором он стоял, был выстроен весь лагерь. Рядом с ним стоял тот же улыбающийся человек. Он ласково положил ему руку на плечо и громко выкрикнул: