Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Немецкие войска вошли во Львов не под барабанный бой. Тем не менее оуновское подполье встречало их хлебом-солью. Пан Вишневецкий за особые заслуги стал редактором газетенки, выходившей на украинском языке. Газета вовсю восхваляла «новый порядок», выла по поводу «застенков НКВД», в которых пан Вишневецкий никогда не был, а потому врал со слов, но вдохновенно.

После освобождения Львова пан Вишневецкий получил свой гонорар – двадцать пять лет – и пошел на отсидку. К удивлению, в лагере он встретил целую группу своих «коллег» по ОУН и как-то незаметно стал главарем. Уголовники пытались установить свои права, но не тут-то было. Оуновцы шутить не любили. После первой стычки за бараком нашли «пахана», вернее, его труп. Потом еще несколько. Удавка с колечком в руках «профессионалов» действовала наверняка. Уголовники приутихли, потом и вовсе смирились, стараясь не идти на конфликт с «панами». В сорок седьмом по этапу пришел новый зэк – Дорохов, которому с ходу дали кличку Хромой. Хотя Вишневецкий и его компания прекрасно знали, по какой статье пришел Хромой, но что-то в нем их настораживало. Вишневецкий пытался несколько раз вытащить Дорохова на разговор – не получилось. Интерес к нему пропал до тех пор, пока Редактор не узнал, что Дорохов написал кассационную жалобу.

– Сука, – решили оуновцы и договорились Хромого припугнуть.

Однажды ночью его вызвали из барака. Там стоял Вишневецкий и его два приближенных.

– Хлопцы, це сука, – показал он пальцем на Дорохова. – Кончайте!

Тут случилось неожиданное. Первый же, кто к нему подступил, неожиданно тонко по-бабьи вскрикнул и сел. Рука у карателя висела плетью. Василий Егорович простым сжатием раздробил кисть. Второму досталось больше. Дорохов чуть отступил, когда оуновец бросился на него с ножом, и по-мясницки, наотмашь ударил по затылку. Со стуком ударилось тело о землю. Василий Егорович обернулся – Редактора и след простыл. На следующее утро оперуполномоченный пытался выяснить, кто покалечил двух человек. Дорохов молчал, Вишневецкий, естественно, тоже. Установилось зловещее перемирие, готовое разразиться жестокой дракой. Так длилось несколько лет.

В начале пятидесятых годов лагерь начал быстро расти. Буквально за месяц прибыла не одна сотня заключенных. Дорохов и еще несколько человек были направлены на строительство бараков. Администрацией лагеря было обещано в случае ударного строительства всей бригаде «премпаек». Строительство закончили к 7 ноября. Этот день был объявлен нерабочим.

Василий Егорович накануне получил еще один отказ на кассационную жалобу. Его вызвал начальник лагеря и, с интересом разглядывая стоящего перед собой, зачитал отказ. Помолчал и вдруг неожиданно сказал:

– Дорохов, послушай моего совета – кончай ты с этим… Ничего ты не добьешься, кроме неприятностей. Меня так уже запрашивали, что ты за фрукт и «не навесить ли ему еще пятерку за грамотность».

Василий Егорович хмуро выслушал и попросил разрешения быть свободным.

– Иди, Дорохов, – с сожалением произнес начальник. За долгие годы в аппарате ГУЛАГа капитан впервые почувствовал если не расположение, то странное для него чувство уважения к этому замкнутому, работящему мужику. И хотя вся его натура сопротивлялась этому, и хотя он сам себя уговаривал, что это фашистский пособник, возможно, каратель, но ни на секунду в глубине души капитан не сомневался в правдивости рассказа Дорохова. После войны он сталкивался с фактами, когда наши разведчики, заброшенные в фашистский тыл, после возвращения в расположение Красной Армии были осуждены. Им не верили даже ближайшие товарищи, думая, что молчание их было связано с перевербовкой гестапо. И наоборот, когда от кого-нибудь из них шли чересчур важные и секретные сведения о продвижении фашистских войск или о работе спецслужб, находились «бдительные» сотрудники, кстати всю войну просидевшие в Москве, которые тут же начинали уверять, что это «игра», «деза», подсунутая гестаповцами. Фронтовики не ломали ни перед кем шапки, вели себя достойно и обособленно. И капитан невольно начал задумываться, сопоставлять и… сам боялся собственных мыслей.

7 ноября пришла почта. Дорохов получил письмо от Вари. Как обычно, он делал так всегда на протяжении всего срока, Василий Егорович надел чистую рубаху и присел в своем бараке на нары, чтобы без помех прочитать письмо. Не успел он и страничку перевернуть, как в барак ввалилась компания во главе с Вишневецким. Они были в подпитии. Ни для кого не было секретом, что администрация «платила» оуновцам «за порядок» водкой.

– Матка бозка! – фальцетом закричал Вишневецкий. – Глядите, хлопцы-панове, Хромой чистую рубаху надел? Праздник Великого Октября отмечает… Ха-ха! Ты что, лишнюю пайку перед буграми отрабатываешь? Кто ты такой? Такой же, как и мы, фашистское отребье, бешеные псы, питающиеся падалью? Под большевика работаешь, сука… Попался бы ты нам перед войной… Я бы тебя, холуй, собственной рукой, – Вишневецкий сделал характерный жест вокруг шеи, – удавил бы!

Дорохов молча сложил Варино письмо и сунул в карман. Как-то криво ухмыльнулся, глядя на хохотавшую кодлу оуновцев, встал и, прихрамывая, направился к выходу из барака. Те его пропустили, но в самих дверях возник Вишневецкий. На улыбающемся лице со звериной ненавистью горели глаза. Дорохов понял, что драки не избежать. С нар наблюдали зэки, но никто не пошевелился, даже не попытался вмешаться.

Дорохов сделал еще шаг и неожиданно резко опустил кулаки на голову Вишневецкого – тот мешком рухнул на пол. Василий Егорович бил его зло, не так, как дрались в юности стенка на стенку – весело, с ухарством и беззлобно. Он бил, как бьют в лагере сук-наседок – с желанием убить. Оуновцы остолбенели. В жуткой тишине были слышны только хряпающие удары, и вдруг…

– Бей панов!

С нар горохом посыпались зэки. Через секунду в бараке шла ожесточенная драка. Особенно жуткая потому, что никто не кричал, не ругался, дрались молча, понимая, что с секунды на секунду может ворваться охрана. Через минуту все было кончено. Зэки полезли на нары, а оуновцы, отплевываясь, подняли Вишневецкого и двинулись к выходу. В дверях один обернулся:

– Ну, быдло вонючее, кровью харкать теперь будете!

В ответ ему помчалась деревянная чурка, которой пользовались «фитили», чтобы забраться на верхние нары. Оуновец пошатнулся и стал оседать на пол, закрыв ладонями разбитое вдрызг лицо.

Василий Егорович получил пятнадцать суток карцера.

Когда он, пошатываясь от свежего воздуха и слабости, вышел, охранники доставили его к капитану.

– Вот что, Дорохов, – мрачно произнес капитан, не глядя на него, – за драку в зоне я мог бы тебя отдать под лагерную тройку. Это, как минимум, пятерка… Но тебе повезло… Не до тебя сейчас. Неделю назад умер Сталин…

Василий Егорович шатнулся вперед-назад.

– Как?.. А как же теперь?.. Как?

– Не знаю… Иди в барак и не высовывайся больше. Иначе… сам понимаешь.

Дорохов доплелся до барака и рухнул на нары. Сколько мыслей пронеслось у него, сколько он передумал – один бог ведает. А может, и не было мыслей, а в голове стучал один и тот же, как пульс, вопрос:

– Как же теперь? Как жить?

В бараке было тихо. Заключенные по застарелой привычке старались не показывать своей реакции на смерть Сталина, но ночью то там, то здесь собирались группки и тихо обсуждали, что их ждет впереди. Они и не подозревали, что сидеть им еще несколько лет, а первыми выйдут на свободу, по злой воле Берии, уголовники, которым была предназначена жуткая миссия – вызвать дестабилизацию целой страны.

– Андрей, как дела? – спросил Игорь, потягиваясь в кресле.

Андрей неопределенно пожал плечами. Говорить было нечего. То ли сказывался недостаток опыта, то ли однобокость информации, накопленной за все встречи и разговоры, но в голове Андрея был сумбур. Правда, где-то в глубине души теплилась надежда на то, что разгадка близка, но это чувство было настолько неопределенно и расплывчато, что Андрей боялся признаться даже самому себе в этом.

– Фактов нет, – наконец произнес Андрей, поднимая взгляд на приятеля. – Просмотрел я последние радиограммы отряда, отправленные задолго до того, когда начался решающий бой. Сообщаются координаты разведшколы и все… У меня создалось впечатление, – вдруг медленно произнес Андрей и, встав, прошелся по комнате, – что эта каратель пая операция не была спланирована фашистами… Что-то произошло в школе, и это «что-то» заставило фашистов немедленно начать операцию против партизан… А уверенные действия карателей убеждают меня, что гитлеровцы знали точное расположение отряда, но откуда… непонятно. Может, в отряд проник агент гестапо? Кто он?.. – Кудряшов задумался и, прищурив глаза, рассматривал на стене календарь. – Меня также волнует тот паренек, которого спас Дорохов незадолго до боя. Понимаешь, если он был курсантом школы, то почему Смолягин не сообщил никаких данных о курсантах в Центр? А если это была игра гестапо? Возможен такой вариант?

Игорь кивнул головой.

– С другой стороны, – Егоров полистал документы в папке. – Вот… установлено, что гибель отряда была вызвана широкой карательной операцией фашистов против партизан по всей области.

– В том-то и дело, что нет. – Андрей порывисто подошел к столу. – Смотри… Каратели начали действовать 2 ноября, а бой на Радоницких болотах произошел на десять дней раньше… Значит, не планировали фашисты эту операцию. Что-то заставило их вопреки приказу начать раньше. Что?

– А из Белоруссии нет новостей?

– Жду. Там найдены материалы гестапо, где упоминаются наши места.

Зазвонил телефон, и Андрей рванулся к своему столу.

– Андрей Петрович, – голос начальника звучал глуховато, – у меня в кабинете председатель Радоницкого райисполкома Прохоров Виктор Матвеевич. Зайди, пожалуйста.

Когда Кудряшов вошел в кабинет Рослякова, тот разговаривал с пожилым человеком, сидящим в кресле рядом с письменным столом.

Прохоров был одет в серый костюм. На белоснежной рубашке красноватый галстук. На левой стороне пиджака несколько рядов орденских колодок. Лицо грубоватое, с крутым подбородком и большим, с горбинкой носом. Курчавые волосы, несмотря на то, что их, очевидно, старательно расчесывали, торчали в разные стороны. Говорил он резко, басовито. Казалось, что он сдерживает голос, чтобы тот не слишком гремел.

– Бюро обкома партии, Владимир Иванович, – услышал Андрей, закрывая за собой дверь, – приняло решение об осушении Радоницких болот. Нам выгода от этого прямая – появятся распашные земли и дешевое удобрение.

– Знакомьтесь, – начальник посмотрел в сторону Андрея, – старший оперуполномоченный Кудряшов. Прохоров Виктор Матвеевич, председатель…

– Да мы знакомы, – загудел Прохоров. – Так вот куда ты, Андрей, ушел? А я был уверен, что ты на партийную работу перейдешь! Жаль, жаль…

Андрей неопределенно пожал плечами, не зная, как себя вести. Он знал Прохорова хорошо. Работая в обкоме комсомола, Андрей курировал комсомольскую организацию Радоницкого района и встречался с ним не раз и не два.

– Да? – вопросительно, но неудивленно произнес начальник отдела и продолжил: – Тогда прошу садиться, Андрей Петрович… Прошу Вас, Виктор Матвеевич, еще раз сначала.

– Пришел я вот по какому делу… В нашем районе живет и работает егерем Дорохов Василий Егорович. Мой товарищ и земляк. Во время войны он служил у фашистов лесничим. Как он мне говорит, а я ему верю, послал его на этот «пост» командир партизанского отряда Тимофей Смолягин. После войны с его делом разбирались. Ни в каких карательных операциях он не участвовал, но за якобы «пособничество» немцам отсидел. Не хотелось бы мне на его месте очутиться, – вырвалось у Прохорова, и он поежился. – Односельчане-то не видят его в упор. Косятся… И их понять можно. Отряд погиб. Мужья, отцы и братья их там были, а Дорохов жив… – Прохоров замолчал.

Молчали и чекисты.

– Много лет прошло, много воды утекло, но я уверен, что Дорохов пошел служить к фашистам только по приказу Смолягина. Иначе быть не могло – не таков он, Василий Дорохов.

– Простите, Виктор Матвеевич, – осторожно вставил Андрей, – я бывал у Дорохова…

Прохоров удивленно поднял брови.

– Я хочу немного пояснить, – Росляков укоризненно покосился на смутившегося Кудряшова. – Руководством управления поручено нам заняться делом о гибели партизанского отряда Смолягина, а Василий Егорович Дорохов, по его словам, один из партизан. Поэтому наше внимание к его судьбе оправдано… Так что ты хотел спросить у Виктора Матвеевича?

– Про детей Дорохова. Где они живут, дома я их не видел.

– У меня… Из сторожки до школы почти пятнадцать верст… А у меня своих двое да Василия двое. Вроде как футбольная команда… – неловко улыбнулся Прохоров.

Росляков бросил взгляд на часы и встал.

– Я прошу меня извинить – у меня сейчас совещание начинается, – полковник смущенно развел руками, – продолжайте без меня.

В комнате было тихо. Негромко шуршал на столе вентилятор, разгоняя табачный дым. Прохоров курил взахлеб. Рука с папиросой подрагивала, от чего дым завивался мелкими колечками.

– Пепел, Виктор Матвеевич.

– А? Что?

– Пепел упадет.

Прохоров решительно потушил папиросу о край пепельницы и, повернувшись к Андрею, сказал:

– Андрей… Ты не возражаешь, если я тебя буду так называть? – И, увидев кивок головы, продолжил: – Понимаешь, Андрей, с Василием Дороховым меня связывает долгая дружба…

Многое передумал Виктор Матвеевич Прохоров, прежде чем решился на этот шаг. Противоречивые чувства обуревали его, заставляли снова и снова вспоминать свою жизнь, жизнь друзей: Василия Дорохова и Тимофея Смолягина, Марии и Варвары и многих других. Почему-то теперь Прохоров оценивал свои поступки иначе, чем раньше. То, что после войны, когда он, боевой, заслуженный солдат, вернулся с фронта в родные края, казалось мелким и незначительным, теперь приобрело весомость.

С тоскливым стыдом вспоминал Виктор Матвеевич себя и Василия Дорохова, которого тогда звали просто Васюхой. Сквозь прожитые годы острее вспоминались обиды, нанесенные им Васюхе, и то, как на это реагировал он сам… незлобно, с какой-то не по годам всепрощающей улыбкой умудренного жизнью человека. Может быть, потому, что был молчалив и застенчив, Васюха вызывал шутливые, а иногда и не очень шутливые насмешки. Вздрогнул Виктор Матвеевич, словно что-то вспомнил, и неожиданно тихим голосом сказал:

– Слушай, Андрей, все равно без этого не обойтись…

Летние вечера в Ворожейках были тихими, словно девичьи вздохи. Солнце пряталось в туман на болоте, как в пуховое одеяло. Небо в том месте нежно меняло окраску: малиновые тона переходили в оранжевые, еще выше в еле заметные зеленые, потом в синеватые, синие. А над самими Ворожейками уже горели, помаргивая, яркие звезды.

Загорались мутные огоньки в избах, да и то ненадолго: керосин жалели не потому, что он был дорог, просто ходить за ним надо было в Гераньки, за пятнадцать верст. Самая яркая лампа – двенадцатилинейка была в доме Маши Уваровой, потому что все уваровские бабы испокон века были кружевницами. А им без света как без рук.

Парни и девки собирались возле колодца. Был там вытоптанный бойкими каблуками пятачок и поваленная грозой береза.

Первым к колодцу подходил Витюха Прохоров с двухрядкой. Пробегал пальцами по кнопкам, наигрывая и то и се, и в общем что-то непонятное. Разыгрывался. Доставал пачку папирос и ловким щелчком отправлял одну в рот – он сам видел, как в Гераньках так делал Афонька Смирный, лучший гармонист в районе, а может быть, и во всей области. Распускал шнурок на вороте фиолетовой футболки, точно такой же, как и у Афоньки, и, наклонившись левым ухом к мехам, медленно и нежно брал первый аккорд. Звук гармони плыл в воздухе, как запах черемухи весной, и тут же возле колодца появлялась Маша Уварова в цветастом: платье и небрежно наброшенном на плечи платке.

Невысокая, ладная, она словно нехотя присаживалась рядом, наполняя Витюхино сердце волнением и болью. Ненароком поводила на него бровью, впиваясь лукавым, обжигающим взглядом. Расправляла оборки на коленях, заставляя Витюхины глаза косить на стройные, загорелые ноги в белых носках и легких туфельках. Вздыхала, от чего гармонь издавала тут же негромкий стон.

– Что-то сегодня парней не видно…

– Здрасьте вам, – обижался Витюха, – а я что, молотилка!

– Какой ты, Витюша, парень! Ты гармонист наш ненаглядный! – звонко хохотала Маша, ненароком прижимаясь к нему плечом.

– Здрасьте! – Из темноты возникала фигура Тимки Смолягина.

Он был тоже в футболке, только белой. Тимофей шагнул поближе к поваленной березе и, поправив пшеничные волосы, разлетевшиеся тут же по сторонам, сел возле Маши.

– Как живете, ребята?

– Ой, не могу, – захохотала Маша, прижимая узенькую ладошку к губам, – Тимоха, да мы же сегодня вместе сено косили, что же ты спрашиваешь? Как избрали тебя секретарем ячейки, так ты совсем обюрократился! Как дела? Как сажа бела…

– А он, Маня, даже галифе выменял на базаре после того, как его избрали, – пустил шпильку Витюха, мучительно завидовавший Тимке, когда тот появлялся в них на посиделках и комсомольских собраниях, – чтоб на настоящего комсека походить… Вишь, какой сурьезный сидит, словно поп на поминках!

– Кстати, о попе, – спокойно и не торопясь сказал Тимка, – не ты ли это, Прохоров, гераньковскому попу в нужник дрожжей насыпал? Цельную неделю вонь по деревне идет…

– Так ему и надо, долгогривому, – горячо выкрикнул Витюха, – чтоб людей не стращал всякой поганью… «Вопиум» недодав ленный! – перевел дыхание и вдруг быстро добавил: – Я, конечно, ничего такого не делал, но считаю, что все правильно.

– Я тебе, Витюха, в последний раз говорю, – не повышая голоса, сказал Смолягин, – еще раз такое отчебучишь – на ячейку вызовем. Ты с религиозным дурманом убеждением борись, а не хулиганскими выходками.

– Вызовет он, как же, – бормотал присмиревший Витюха, – испужал, поди, до смерти. Я сам кого хошь вызову. Нашелся, а еще дружок-годок называется…

Вышла луна, и сразу стало светло. Даже темные бревна колодца, казалось, засветились серебристым светом. Слева от изб и берез на широкую улицу упали черные тени, а крыши пожелтели, словно по ним прошлась кисть с позолотой. Возле колодца стало люднее – ребята подходили поодиночке и группами. Смех, шутки. Кто-то над кем-то подтрунивал, вспоминая сломанные на сенокосе грабли, кто-то рассказывал о новом фильме, который шел в гераньковском клубе. Неожиданно на дальнем краю села дружно загавкали собаки.

– Иван Алферов на велосипеде к Груньке покатил, – тут же определил кто-то причину, – опять ему плетневские накостыляют… Намедни таких фонарей навешали, что «тпру» сказать не мог!

– Много вы понимаете! – сердито сказала Маша. – Вот это называется любовью! За пятнадцать верст катает и никаких фонарей не боится… Не то что вы! Верно, Варюха, я говорю?

Варя Лагина, невысокая, курносенькая девушка, молча пожала плечами и ничего не ответила. Была она какая-то незаметная, тихая. Даже на посиделках старалась сесть в сторонке, больше молчала, а на вопросы отвечала односложно. Парии ее обходили. Что это за девка, которая ни частушку не придумает, не спляшет! Вот Мария – это да! Она и за словом в карман не полезет, да и редкий парень мог ее переплясать.

А Варька? Как-то раз Витюха Прохоров, обозленный, что Мария на него и смотреть не хочет, пошел ее провожать. Возле калитки Вариного дома он настойчиво ее обнял и привлек к себе, пытаясь поцеловать.

– Не надо, – сказала ровным и тихим голосом Варя, – слышишь, не смей.

И Витюхе стало вдруг невыносимо стыдно. Он был готов тут же убежать, но самолюбие не позволяло сделать шаг в сторону, и он, разжав руки и мучительно краснея в темноте, хрипло и задиристо вымолвил:

– А те я те сделал? Подумаешь, «королева» нашлась! Да я таких девок целовал, что ты им и в опорки не сгодишься!

– Вот к ним и ступай, – с еле заметной ноткой презрения сказала Варвара. – До свиданьица. – И она, легко ступая, направилась к избе мимо застывшего Витюхи.

– Эх, Витюха, сыграй, что ли… Споем, девоньки? – Маша встала и, поправив платок на плечах, подошла к Варе. Села рядом с ней и, обняв ее, тихо и нежно пропела первое слово. В песню вступали исподволь, словно каждый точно знал, где он должен вступить, чтобы не нарушить ее, а только подчеркнуть своим голосом напевность и красоту русской мелодии.

– А где Василий? – неожиданно спросила после наступившей тишины Маша. – Что-то его сегодня нет?

– Да тут я, – раздался из темноты негромкий голос, – уж так ладно вы пели, ребята, что и мешать не хотелось…

От колодца к стволу березы подошел невысокий кряжистый парень в наброшенном на плечи пиджаке. На круглом, неулыбчивом лице выделялись мохнатые брови и широкий, лопатистый нос. Кудрявые волосы спускались на шею и уши, а на лбу вились мелкими колечками. Брюки заправлены в яловые, пыльные сапоги, а старенькая сатиновая косоворотка была аккуратно заштопана, но неумело, по-мужски, через край.

– Чего так поздно? – спросил Тимофей, прикуривая папиросу.

– Да поперву садки на болотах осматривал, а потом по хозяйству дела были, – невозмутимо ответил Василий, – огуречики прополоть надо было, чай растение простор любит…

Ребята громко засмеялись.

– И чего ты огурцы огуречиками зовешь? – спросил Виктор Прохоров, наваливаясь грудью на гармонь.

– А кто его знает, – добродушно ответил Дорохов, – у нас на болоте все их так зовут. Огуречики да огуречики. Знать, потому, что вкусные они у нас растут. Что для соленья, что так…

– Ты, Васюха, со своими садками да огуречиками так холостым и останешься, – хохотнул Прохоров, толкая локтем Машу.

– Не бойсь, своего не упущу, – негромко и твердо бросил Василий и взглянул на Машу и Варвару, сидевших рядом с гармонистом.

 
Не ходите, девки, в поле,
Не топчите лебеду.
А то встретите Васюху
На своейиую беду… —
 

 
громко пропел Виктор частушку под смех.
На болоте суета,
На болоте праздник.
Васька свататься пришел
В лягушичий заказник! —
 

тут же подхватила Маша Уварова и, озорно притоптывая, сделала круг возле Василия.

– Что это вы к Василию прицепились? – возмутился Тимоха, вставая и одергивая галифе. – Между прочим, он на Доске почета в охотхозяйстве висит, не в пример тебе, Прохоров. Ты только в поле вышел, как сей момент умудрился колхозные вилы сломать и потом полдня ошивался без дела. То молоток искал, то топор…

– Будя, Тимоха, – примирительно усмехнулся Дорохов, бросая взгляд на разом потупившегося Виктора, – пущай поют…

 
Ходит Тимка в галифе,
В руках словно вожжи.
Стал Тимоха секретарь,
А обнимать не может!
 

Маша, приподняв правое плечо, с вызовом прошлась мимо Смолягина. Тимофей побагровел и сделал жест, словно хотел остановить озорницу и отчитать, но, посмотрев на смеющихся ребят, махнул рукой и отошел к колодцу, в темноту.

Незаметно шутки стихли. То ли теплая июльская ночь подействовала, то ли дурманящий запах скошенного сена, но ребята молчали. Виктор Прохоров, мечтательно сложив руки на гармошке и улыбаясь, изредка поглядывал на обнявшихся Машу и Варю и хмурился, но через мгновение мечтательная улыбка снова появлялась на его лице. Постепенно с березы вставали пары и медленно, словно боясь нарушить тишину ночи, исчезали с залитой лунным светом полянки у колодца.

Василий сидел на стволе поодаль от Прохорова. Он задумчиво затягивался самокруткой, и малиновый огонек на долю секунды освещал его скуластое лицо. Но вот он встал и сделал несколько шагов по направлению к колодцу.

– Тимофей, – негромко сказал он, подходя к насупившемуся Смолягину, – слышь, Иван Алферов говорит, что опять какая-то нечисть в лесу балует… Намедни нашел он на пятом участке кабана освежеванного.

– Ишь ты, – озабоченно произнес Смолягин. – Кто же это паскудит? Эх, поймать бы, память шею как следует…

– Как ты его поймаешь, когда на тридцать гектаров два лесника всего, я да Иван… Ты, Тима, теперь секретарь ячейки пашей, вот давай и покумекаем вдвоем, как быть. И потом вот еще что, ты пока никому не говори. Кабана-то свалили из винтаря, Иван пулю вытащил.

– Из винтовки? – тревожно спросил Смолягин шепотом. – Да откудова она у наших? Я наверное знаю, что во всех Ворожейках ни у кого винтаря нет. Хотя, у Прохорова Витьки бердана…

– Это не наши балуют, – возразил Дорохов, прикуривая самокрутку, – да и на плетневских не похоже… Может, из города кто? – проговорил Василий и посмотрел в сторону поваленной березы, откуда слышались негромкие звуки гармоники. – Вишь, Тимоха, наши-то наверняка все мясо с собой взяли бы, а тут только ляжки отрублены… Давай-ка, секретарь, после сенокоса подсоби нам с Иваном с ребятами… Прочешем весь лес, а то безобразии одни получаются.

Тимофей молча кивнул головой.

– Ну, я пойду, – прервал молчание Василий и протянул руку Смолягину. – Пора мне, завтра чуть свет подыматься.

– Василий, – раздался из темноты капризный голос Маши, – ты нас с Варюхой проводишь?

– Отчего ж не проводить, – усмехнулся Дорохов, – чай по дороге нам. Пошли.

Маша с Варей шли под руку, о чем-то негромко переговариваясь. Василий шел рядом, но чуточку впереди, словно никакого отношения к ним не имел. Около Вариной избы они остановились.

– Вот я и дома, – тихо сказала Варвара и робко взглянула на Василия.

Василий быстро посмотрел на нее, и ласковая, странная для его хмурого лица улыбка чуть тронула углы рта. Варя опустила глаза и, повернувшись, пошла по тропинке к избе. Около крыльца оглянулась и, заметив, что Василий смотрит ей вслед, вспыхнула и быстро скрылась в дверях.

– Пошли, Васюха, – как-то робко, дрогнувшим голосом сказала Мария, осторожно касаясь руки Дорохова.

Дом Уваровых стоял на окраине села, на отшибе от остальных домов. Когда отец Марии, Степан Григорьевич, женился на самой бойкой и развеселой девчонке Ворожеек Кате, то избу решил поставить в стороне от деревни. Поставил избу просторную, с резным крыльцом и наличниками. Сзади избы срубил овин с сеновалом. Он словно предугадал, что семья у него будет большая и дружная. Вырастили они семеро детей, и Маша была последней, самой любимой дочерью.

У калитки Василий и Маша остановились. Василий молчал, вспоминая, как посмотрела на него Варя, и на сердце у него было тепло и радостно. Мария нервно теребила платок, потупив голову и дрожа, словно от холода.

– Что-то ты молчишь все время, – вдруг с досадой сказала она, не поднимая головы, – вон другие парни: ни минуты не молчат, что-то рассказывают, а ты, как пентюх, сопишь да и только.

Василий усмехнулся, но промолчал.

– Хоть бы словечко вымолвил, – жалобно сказала Маша, сдергивая с головы платок.

– Не мастак я говорить, Мария, – виновато произнес Василий, доставая из кармана кисет с махоркой. – Да у нас все в роду такие были… И папаня такой был. Цельную неделю мог промолчать. Как говорят, царство ему небесное…

– А еще комсомолец! – хохотнула Маша, беря его за руку. – А про царство небесное вспоминаешь…

– Да это я так… – засмущался Василий.

Неожиданно Маша потянула его за руку в тень от березы. Она прислонилась к шершавому стволу и, не сводя с него глаз, еще крепче сжала руку. Василию стало неловко, и он попытался осторожно высвободить ее, но Маша, привстав на цыпочки, обвила его шею руками и горячо прижалась к его губам. У Василия закружилась голова, и он невольно обнял теплый и тонкий стан девушки, прижимая ее к себе и отвечая на поцелуй.

– Васенька, – горячо и бессвязно шептала Маша, покрывая поцелуями его лицо, – люб ты мне. Ох как люб. Ты прости меня, глупую. Это я ведь не со зла частушки про тебя пою. А потому, что люб ты мне. Хороший мой, ласковый. Целуй меня, Васенька, целуй… – шептала она вдруг похолодевшими губами, почти теряя сознание.

Василий с усилием отшатнулся от нее и глухо вымолвил:

– Не надо, Маня, не надо… – Он с трудом перевел дыхание. – Не надо, не люблю я тебя, Маня… Варя мне нравится, да и сговорились мы с ней… Вот только избу поставлю новую, и поженимся…

Маша сгорбилась и, закрыв глаза руками, несколько мгновений так стояла. Василий молчал, скручивая трясущимися пальцами самокрутку.

– Вот ведь как все, Маня, получается, – сказал он, – вот ведь как… Давно мне Варя нравится. Ласковая она. Ты не серчай на меня, Мария, не серчай… Сердцу не прикажешь ведь…

Маша словно и не слушала Василия. Вдруг она резко повернулась и, сдерживая слезы, неестественно равнодушно, а потом со злым смехом выкрикнула:

– Как я тебя… а? Я ведь все это придумала! Понял ты, пень болотный, придумала! Я за Тимку замуж выхожу! За Смолягина… Он мне намедни сватов засылал и сговорились мы, понял? Эх ты, да как я, такая, – она изогнула стаи и перебросила косу через плечо, – за тебя бы пошла?.. Ты-то вон какой: скуластый да корявый… Да чтоб я всю жизнь на болоте среди комаров прожила?

Василий с удивлением ее разглядывал. Он никак не мог попять: придумала она это или в самом деле он был ей люб. Да нет, наверное, посмеялась просто… В самом деле, мог ли он равняться с Марией? Самая красивая девка в селе, да что там в селе? Из Геранек и то парни заглядываются. Эх, ну и разыграла!

– Понял, пень ты осиновый? – выкрикнула в последний раз Маша и, вырвав из его рук косынку, бросилась к калитке. – И не подходи ко мне больше, к чтоб я не видела тебя… А то Тимке скажу, что ты приставал ко мне, так он тебе холку-то живо намылит!

– Познакомься, Геннадий Михайлович, это наш новый сотрудник старший лейтенант Кудряшов… Хотя ты заочно с ним знаком, по-моему. – И Росляков улыбнулся, вспоминая недавний разговор.

Андрей с любопытством уставился на Петрова, о котором много рассказывал Игорь.

У Петрова было худощавое, интеллигентное лицо с выразительными и внимательными серыми глазами.

– Рад, – рукопожатие крепкое, энергичное, – рад, что будем вместе служить.

– Небось рад до смерти, что курсы всего три месяца были, – добродушно бросил Росляков, который был рад этому не меньше Петрова. – Мы уж без тебя затосковали, Михалыч… Да и из парткома обзвонились: куда, говорят, Петрова задевал?

Кудряшов, слушая этот шутливый разговор, понял, что этих людей связывает нечто большее, чем совместная работа: что-то очень теплое и уважительное сквозило в их взглядах и в настрое этой встречи.

– А ты вроде, Владимир Иванович, ни при чем! Сам меня на курсы переподготовки посылал, сам рекомендовал… А тут ни при чем. Шалишь, брат.

– Ладно, ладно… Как настроение?

– Боевое, товарищ полковник.

– Вот и отлично. Ты уж нам, Геннадий Михайлович, помоги с Андреем…

– Куда мне деваться: полковник просит! – подмигнул Петров Андрею. – Могу прямо с ходу помочь – привез небезынтересные документы по нашей области… – Петров раскрыл папку. – Это директивы и приказы имперского управления безопасности по организации разведывательнодиверсионных школ на оккупированной территории. Эти документы были захвачены белорусскими партизанами и чекистами во время разгрома и уничтожения разведывательнодиверсионной школы Н-125, передислоцировавшейся из-под Ворожеек в Белоруссию.