Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Кафе напротив Курского вокзала было маленькое, но почему-то двухэтажное.

– У нас только мороженое и шампанское, – резко предупредила первых посетителей официантка. – Столовая рядом…

Очевидно, ей не внушили доверие клиенты, которых она сразу приняла за приезжих. Высокий, седой человек в коричневом костюме и синем галстуке, завязанном толстенным узлом, молча улыбнулся и согласно кивнул.

– А кофе у вас найдется?

– Найдется, – смилостивилась официантка. – Есть бутерброды.

На этом она посчитала свою миссию законченной и, небрежно швырнув на коричневый полированный столик меню, зашла за стойку буфета.

– Так… – протянул высокий и медленно опустился на стул. – Прошу – ты сегодня мой гость. – И он протянул меню попутчику.

– Я – что и ты… Кофе не буду. – Он постучал большим пальцем правой руки по груди. – Сердчишко пошаливает.

– Годы, годы, – невесело усмехнулся высокий и жестом подозвал официантку: – Значит, так… Два мороженых, четыре бутерброда, водички какой-нибудь… мне кофе… Курить можно?

– Нет, выходите на улицу.

Мужчины переглянулись, высокий развел руками.

– Всегда так… Ну что же, курить не будем, будем завтракать, если так можно выразиться… Как доехал?

– Нормально… Что там езды: в восемь вечера сел, а в десять уже в Москве.

– Ты как – в командировку или…

– В отпуске я… Приехал по врачам походить. – Попутчик высокого опять постучал по груди. – Говорят, что в столице хорошие платные поликлиники. Меня же в прошлом году чуть инфаркт не посетил.

– Инфаркт – это плохо… Годы, война… Все дает знать.

– Безусловно.

Высокий размешивал ложечкой кофе и внимательно разглядывал своего собеседника. Невысокий, лысоватый, круглолицый, с тонким шрамом на загорелом лице, он, казалось, был поглощен полностью мороженым.

– Тыщу лет не ел мороженого, – засмеялся неожиданно тот. – Помню, перед войной девушку пригласил в кафе, так мучительно думал, хватит денег или не хватит… Я тогда на первом курсе института учился.

– Надо же, помнишь.

– К сожалению, у меня память хорошая…

– Вот это хорошо. – Высокий усмехнулся и дотронулся до рукава собеседника. – Помнишь, где мы с тобой познакомились?

– Помню…

– Съездить надо, там кое-что спрятано… Вот смотри, – он протянул через стол клочок бумаги, – вот это…

– Я понял, – перебил круглолицый.

– Вот здесь: угол подвала, второй кирпич.

– Не хотелось бы ехать. Годы не те… Да и…

– Придется, – будничным голосом перебил высокий и отхлебнул растаявшее мороженое прямо из вазочки. – Да и тебе прямая выгода…

– А… что там?

– Фотопленка… Студенты, преподаватели… Дела их личные. Сам понимаешь…

– А откуда ты узнал?

– От кого, ты хотел спросить… Знаешь, как в стихах. Иных уж нет, а те далече… Вот посмотри газетку.

Круглолицый взял из его рук сложенную вчетверо районную газету.

– «Шлях до комунизму», – прочитал вслух круглолицый и удивленно посмотрел на высокого.

– На последней странице…

– «…Ушел из жизни бухгалтер комбината бытового обслуживания Кухорук Казимир Дмитриевич, ветеран войны и труда, награжденный многими наградами. Весь его жизненный путь был дорогой борьбы и лишений. Группа товарищей». Ну и что?

– На фотографию посмотри.

– Ну и… Слушай, так ведь это…

– Вот именно… Я сам думал, что он давно богу душу отдал, а в позапрошлом году на курорте случайно встретил… и вспомнил про ту злосчастную пленку. Так по рукам?

Круглолицый кивнул и задумался.

Андрей вышел из переполненного автобуса, закинул рюкзак за плечи, на шею повесил чехол с ружьем так, чтобы на него можно было опираться на ходу руками, и неторопливо двинулся по проселочной дороге в сторону Посада.

Дорога с двумя глубокими канавами по бокам была покрыта щебенкой. Справа, в метрах пятнадцати, начинался невысокий косогор, и деревья здесь были выше, гуще. Сейчас косогор был засыпан пожухлой листвой, и Андрей невольно подумал о том, что там совсем недавно наверняка можно было найти и грузди, и оранжевые шапки волнушек, и свинушки, и чернушки. Слева почти до самого леска тянулось болото с небольшими островками и косостволыми березками.

Посад был второй деревней в районе после Геранек. Дома тут были добротные, с железными крышами и резными штакетниками. В центре стояло двухэтажное здание, где размещалась школа механизаторов, напротив – здание райотдела милиции. Андрей неторопливо вошел в здание и, постучавшись, открыл дверь в кабинет начальника. Из-за стола поднялся пожилой капитан и вопросительно посмотрел на посетителя.

– Старший лейтенант Кудряшов.

– Капитан милиции Фролов.

Капитан жестом пригласил Андрея сесть.

– Чем обязан?

– Михаил Семенович, мне кое-какая информация нужна. Вы сами, простите, местный будете?

– Нет, – капитан погладил тыльной стороной руки щеки, – я сюда после училища попал. Правда, за эти годы почти местным стал. Каждую собаку знаю…

– И Ворожейки?

– Еще бы! – засмеялся Фролов. – Я же в Гераньках участковым уполномоченным работал… Всех и вся знаю, как свои пять пальцев.

– И Дорохова?

– А… так вот вы зачем, – капитан усмехнулся, – так бы сразу и начинали. Спрашивайте.

– Кто он и что он? Как живет и чем живет? Кто бывает у него, что за люди?

– Никто не бывает… Живет на Радоницких болотах в сторожке егерской. Как вернулся из лагеря в пятьдесят седьмом, так и живет, – капитан бросил быстрый взгляд на Андрея и усмехнулся. – Семья у него: жена и двое парнишек. Один с пятьдесят девятого, другой на год младше. Не хотели его егерем назначать… из-за этого самого. Да председатель райисполкома, Виктор Матвеевич Прохоров, настоял. Из одной деревни они. Говорит, что лучше Дорохова никто мест наших не знает. Скрепя сердце согласились… Вот так Дорохов и живет на отшибе, как рак-отшельник.

– Жив кто еще из старожилов в Ворожейках?

– Никого, кроме Марии Степановны Смолягиной. Она жена погибшего командира партизанского отряда Тимофея Смолягина… Вы, наверное, знаете трагедию Ворожеек? Там в сорок первом году фашисты расстреляли шестнадцать человек местных жителей… Годы прошли, кто умер, молодежь в город подалась, а вот Мария Степановна все живет… Дом ее на правой стороне улицы самый первый. Да вы сразу узнаете: около дома высоченная береза растет, одна она такая на всю деревню, а около крыльца прудик маленький, прямо от ступенек начинается…

Капитан замолчал, разминая папиросу. Молча чиркнул спичкой и, глубоко затянувшись, выпустил большую струю дыма. Несколько раз ткнул папиросой в пепельницу и вдруг, нервно ее притушив, хрипло сказал:

– Гуманные мы не в меру… Я бы его своими руками в сорок пятом придушил! Никто не жировал, однако к фашистам на службу один он подался!

К Ворожейкам Кудряшов подошел затемно. Дом Смолягиной стоял прямо у въезда в деревню под огромной березой, раскинувшей свои ветви на половину улицы. Дом был старый, сложенный из добротных бревен, потемневших от времени. Над светящимися окнами тянулись резные наличники с кое-где выпавшим узором. Под обломком водосточной трубы стояла покосившаяся бочка для дождевой воды.

– Кто там? – раздался негромкий голос в ответ на стук.

– Мария Степановна, здравствуйте… Не пустите переночевать? Охотник я из города, не успел засветло до егеря добраться, а дорогу плохо знаю.

– Чего же не пустить, пущу.

Дверь открылась, и Андрей увидел невысокую женщину лет шестидесяти, одетую в серую юбку и простую зеленую кофту. На голове повязан ситцевый платок. Лицо худощавое, живое, с озорными темными глазами, в мочках ушей дешевенькие сережки с красными камешками.

– Вы меня простите, Мария Степановна, – смущенно промолвил Андрей, – вас мне порекомендовал начальник милиции Фролов.

– Миша, – улыбнулась она, – да я вас и так бы пустила, Андрей… Не знаю, как вас по батюшке.

– Как? – изумился Андрей.

– Не помните меня? – улыбнулась Смолягина. – А мы ведь встречались… Вы тогда еще грамоты обкома нашим девчатам вручали, да вы проходите, не стесняйтесь… Я вас сейчас жареной печенкой угощу. Сосед давеча кабанчика заколол, вот и угостил.

Пока она возилась у печи, Кудряшов стал рассматривать комнату. Напротив деревянного диванчика стоял длинный дубовый стол и несколько самодельных стульев. Второй диван стоял под двумя окнами, которые были напротив русской печи. В простенке между окнами, в простой деревянной рамке висела фотография мужчины в праздничном костюме и женщины в белом платье. Андрей сразу понял, что это Мария Степановна с мужем. С фотографии смотрел плечистый парень с доброй, застенчивой улыбкой, обнимающий за плечи молодую Марию Степановну.

«Так вот ты какой, Тимофей Смолягин!» – подумал он, невольно приближаясь к фотографии.

Андрей обратил внимание, что диван, стулья и стол покрыты затейливой резьбой. С первого взгляда она казалась грубоватой, но чем больше Андрей всматривался в нее, тем больше она притягивала его своей трогательной простотой. Не удержавшись, он присел на корточки и потрогал пальцем переплетенье узора.

– Муж это мой, Тимоша, – услышал он вдруг глуховатый и ласковый голос Марии Степановны, – вырезал… И стол вот такой большой сработал, и диваны, и стулья… Все шутил, что у нас дюжина детей будет, чтобы всех сразу за стол посадить. Дом-то он тоже сам рубил. С Прохоровым Виктором и… – Она вдруг замолчала и, смахнув с глаз концом фартука непрошеные слезинки, отвернулась к печи, помешала на сковороде шипящую печенку и, успокоившись, снова повернулась к Андрею. – Готовились, готовились, а вот детишек понянчить так и не довелось…

Смолягина, не докончив рассказ, подхватила сковороду фартуком и поставила перед Андреем. Села напротив и, подперев голову рукой, как-то горестно и сосредоточенно смотрела, как он ест.

– А где теперича работаете, Андрей Петрович?

– В органах госбезопасности, Мария Степановна… Мне поручили разобраться в причинах гибели партизанского отряда Тимофея Прокопьевича Смолягина. Поэтому я и пришел к вам… Может, вы расскажете о себе, о Тимофее Прокопьевиче, о товарищах его… Все, что вспомните.

– Тяжкое дело, и вспоминать тяжко… – Смолягина вздохнула. – Вы уж лучше вопросы мне задавайте, а я буду рассказывать, ежели что вспомню…

– Тогда расскажите о первых днях войны.

– Я с первой дойки возвращалась, смотрю, Тимоша на мотоцикле летит. Остановился около меня, выключил мотор и молчит, а лицо каменное, словно кто из родственников помер. Потом тихо говорит: «Война, Маша, началась… Война… Я в райком поеду, а ты иди домой, Маша. Вот ведь несчастье какое вышло…» Машей-то он меня за все время первый раз назвал, а то все Марьей-красавицей кликал. И от этого у меня и руки сразу опустились… Вспомнила я деда своего инвалида, он с гражданской без обеих ног… Соседа Акимыча однорукого и заголосила, уцепилась за него, не пущаю и реву во весь голос…

Мария Степановна говорила ровно, без видимого волнения, по Андрей чувствовал, чего стоит ей этот рассказ, что скрывается за короткими паузами.

– Уехал Тимоша в район и словно в воду канул. Бабы на селе говорили, что не иначе как добровольцем в армию подался. Много из нашего села мужиков воевать ушло. Прохоровы, оба брата, Донькины, отец и сын, Рябинины… Бабы остались да детишки, да еще Васька Дорохов, которому на повале ногу сосной перешибло… Месяца с два прошло. Вдруг Тимоша ночью объявился. Сказал, что в области на партийной учебе был… Я-то, дура, подумала, грешным делом, что мой Тимоха в дезертиры подался, и все ночи ревмя проревела. А потом ревела, что в пакости его заподозрила…

Она прижала худенькие ладошки к вискам и замолчала.

– Раз ночью просыпаемся от треска мотоциклов. Бросилась к окну – немцы катят, в касках, с автоматами… Тимоша мой на чердак и притаился… Покрутились они, обобрали дворы и снова уехали… Деревенька наша и сейчас невелика, а тогда еще меньше была, и им, видно, не резон было оставаться в Ворожейках… Только они ушли, и Тимоша мой подался. Взял хлеба краюху, сала шмат, полез за печь и достал ящик какой-то, гранаты и пистолет. Тут только и поняла я, зачем Тимоша остался, только тогда… Говорит он мне, дескать, начнут про меня спрашивать, скажи, что как уехал в тот день, так и не возвращался… Он все эти дни-то из дома не показывался, в основном по ночам… Потом говорит, что человек должен к нему прийти, попросит картошки продать, а расплачиваться будет червонцами, и показал мне номер, как сейчас помню, – 117296… А ежели, говорит, еще придут, то прибавляй к последней цифре по единице – пароль такой… и ушел. Потом, когда партизаны немцев на Выселках потревожили, наприезжало фашистов видимо-невидимо… Набрали стариков да баб и постреляли, а в деревне старосту своего оставили, да тот из избы не выходил – боялся шибко партизан…

– Простите, Мария Степановна, вы говорите, Выселки партизаны потревожили, а что там было?

– Торф они там добывали… Там ведь и до войны торфоразработка была, небольшая, но была… Вот они там обнесли все колючкой и потихонечку копались, а после того случая так еще и охрана появилась из солдат… Русский там один был, тонкий такой, словно хлыст. – Андрей вздрогнул, снова услышав знакомое сравнение. – Тот все по деревне шастал. В одну избу зайдет, в другую. О себе говорил, что, мол, немцы заставили на службу пойти… Поначалу-то мы его пужались, а потом видим, что греха от него нет, посмелее стали. Он и по округе шастал, один раз я встретила около самых Выселок. Я по клюкву ходила, самое времечко было клюкву собирать – первый морозец ударил, присела около кочки и собираю потихоньку, вдруг слышу, кто-то по болоту идет, глядь: Хлыст топает. Уверенно идет, словно всю жизнь здесь прожил…

– А как вы думаете, что он там делал?

– Наверное, в охране он был… Там же паши пленные торф добывали…

«Ловко они разведшколу под торфоразработки замаскировали, – думал Андрей, слушая неторопливый рассказ Смолягиной. – Что же, логично: место глухое…»

– А с паролем приходил кто к вам, Мария Степановна?

– Приходили, четыре раза.

– Что-нибудь передавали для Тимофея Прокопьевича?

– Нет. Как мне Тимоша сказал, так я и делала – направляла их к Груне Алферовой.

– Тимофей Прокопьевич часто у вас бывал?

– Только два раза… В первый раз за продуктами пришел, а второй… это уже после четвертого ходока, под самое утро слышу стук. У меня сердце захолонуло – Тимоша. Открываю, и точно. Он и полчаса не побыл, только сказал: «Если что важное случится или худо тебе будет, ищи меня у Груни, я ее предупредил… Больше ни к кому не ходи… Особливо к Ваське Дорохову, он лесничим работает, для фашистов дичь добывает». Я так и обмерла – Тимоша с Васькой шибко дружили. Он на нашей свадьбе сватом был, окаянный. Да… больше Тимошу я не видела. Пропал он…

Мария Степановна медленно подняла на Андрея взгляд. Тяжелый, скорбный взгляд русской женщины, не переставшей ждать и ничего не забывшей.

– Мария Степановна, а никто не приходил после последнего посещения Тимофея Прокопьевича?

– Никто… Хотя, постой… – она задумалась. – Как раз в ту пору я Костю нашла. Помню, всю ночь стрельба стояла страшная. То близко, то далече, а потом, к утру, откатилась. Я за хворостом поутру в лес подалась. Насобирала порядком и стала охапку связывать. Слышу, кто-то меня кличет, обернулась паренек. Оборванный весь, в крови, босой, а тогда уж лужи ледком прихватывало. Я так и ахнула. Кинулась к нему, хворостом его прикрыла и домой. Еле вечера дождалась. Перетащила к себе, помыла, перевязала кое-как. Потом сволокла его в подпол да и спрятала под старую солому… А утром фашисты по избам пошли. Обыскивают, в подполы лазят. Ну, думаю, конец пришел! Потом и до меня добрались. Входит Хлыст в дом. Поздоровался, присел на лавку, закурил и спрашивает: «Слышь, баба, никто к тебе ночью не заходил, не стучал?» Помотала я головой – от страха губы спекло. Прошел он по избе, перевернул все. В овин сходил, навоз и сено вилами истыкал. Ходит он, а я думаю: хоть бы в подпол не полез. Полез, паразит… Спустился на две ступеньки, посветил фонарем и смеется: «Хорошо тебя, бабонька, подчистили – даже картошки не оставили!» И верно, в подполе, окромя ошметков грязной соломы, ничего не было. «Ну, – думаю, – терпи, милый, терпи, не застони, родимый!» Не застонал, не шевельнулся, касатик… Ушел Хлыст ни с чем. Слышу, на крыльце говорит что-то немцам.

– Он по-немецки с ними разговаривал?

– Да больше на пальцах, Андрей Петрович, – покачала головой Смолягина. – Откуда ему немецкий язык-то знать? А вообще-то, кто его знает… Мужик он, по всему, городской был, хоть и подделывался под деревенского.

– Почему вы так решили, Мария Степановна? – спросил Андрей.

– Хлеб не берег, – негромко произнесла Смолягина, – ест, а крошки на пол стряхивает… – Она замолчала, задумалась, потом встрепенулась, продолжила: – И валенки никогда не обметал в сенях… Войдет, вроде и поклонится, а сам лезет в грязной обувке прямо в горницу. А говорил он по-нашему… только чисто уж больно, словно все время настороже. – Она снова замолчала. – Недели через две очухался мой парень… Рассказал о себе, что из эшелона сбежал. Семья у него: жена и двое деткшек-близнецов. Пленный… из окружеицев… Еще неделя прошла, вижу, он мается. А как-то раз говорит: «Уходить мне пора, Мария, не дай бог немцы нагрянут – не сносить вам головы… К нашим буду пробираться». Долго думала я… Человек незнакомый, паролю не знает, с другой стороны, солдат из плена бежал, вроде как и помочь надо, а не решаюсь. Один раз к вечеру, гляжу, выходит мой постоялец в своей шинельке и говорит: «Прощай, Мария, ухожу я…» – «Постой, – говорю, – парень, пропадешь ни за грош – кругом постов фашистских наставлено – ни пройти ни проехать, а местов наших ты не знаешь. Отведу я тебя кой-куда, а там видно будет». И пошли мы к Груне… Больше я его и не видела…

Потом был тот страшный бой на Радоиицких болотах, когда наши все погибли… Целый день громыхало и всю ночь. А наутро, гляжу, фашисты катят, вынесли из подвод раненых и в школу снесли. Потом Хлыст народ собрал около школы и говорит: «Доблестные германские войска разгромили банду партизан на болотах». Так сердце у меня и захолонуло. А тут Васька Дорохов проходил. Хлыст останавливает его, берет за рукав и говорит: «А ты, Дорохов, можешь в сторожку возвращаться, теперь тебя никто не обидит. Германская армия за тебя заступится». Согнулся тот, – Мария Степановна зло усмехнулась, – и заковылял в сторону – люди кругом, стыдно, поди, сволочуге стало… Ох, Андрей Петрович, милый ты мой, вот ты грамотный человек, скажи, откуда такие люди родятся? Вроде свой все время был, в колхозе состоял, отец с матерью всю жизнь с картошки на воду перебивались, а вот, поди ж ты, служить к гадам подался, вроде лакея при них был. А может, – она задохнулась и, вытирая сухонькой ладошкой глаза, медленно проговорила: – А может, это он, подлюга, фашистов на болото провел? Может такое быть?

На улице было темно и зябко. Андрей включил электрический фонарь и, закинув ружье поудобнее за плечо, быстро зашагал по направлению к болотам. Дорога была мягкая, засыпанная торфом, и болотные сапоги Андрея утопали в нем по щиколотки. Это было неудобно, и тогда он высвечивал фонарем обочину и переходил на твердую землю. За деревней начались холмы. Были они невысокие, очевидно, остались от торфоразработок, как и длинные, глубокие канавы с застоявшейся водой, сплошь покрытой пленкой ряски.

Слева и справа от дороги стояла высокая, почти в половину его роста, трава, а на буграх и вдоль канав желтели полосы высохшего камыша.

«Самое время для пролета, – подумал Андрей, глядя, как на востоке начинает светлеть небо, – надо бы ружье собрать».

Он остановился, расстегнул чехол и вынул ружье. Собрал его, а чехол аккуратно свернул и засунул в боковой карман рюкзака. Развязал горловину рюкзака и вытащил патронташ и пачку патронов. Рассовал патроны по кармашкам патронташа, снова надел на плечи рюкзак. Вытащил два патрона и, зарядив ружье, поставил его на предохранитель.

Всегда, как только заряженное ружье оказывалось на плече, Андрей чувствовал необъяснимое волнение. И воздух начинал пахнуть как-то особенно, обострялись слух и зрение, походка становилась почти неслышной.

Дорога уперлась в невысокую насыпь узкоколейки. По ней ходили электровозы с грузовыми вагончиками, наполненными торфом. Андрей огляделся. Слева начиналась канава, а справа тянулась широкая ложбина с разбитой дорогой. А еще дальше – заросли камыша с редкими языками выходящей из него воды. Насыпь была песчаная, шпалы почти совсем ушли в землю, и идти по ним было неутомительно, Андрей, сам того не замечая, ускорил шаг, но переставая зорко посматривать по сторонам. Вдруг слева со свистом вылетела стайка чирков и, набирая высоту, пронеслась над канавой. Андрей вскинул ружье, прицелился. «Бац…» – прогремел правый ствол, «бац…» – откликнулся левый.

Андрей, быстро переломив ружье, вытащил стреляные гильзы и вставил новые патроны, глядя, словно завороженный, как падает, сложив крылья, чирок, и, не выдержав, бросился к месту падения, не сводя глаз с маленького тела и облачка перьев, которое печально сопровождало его.

Чирка он нашел не сразу. Долго ходил по высокой траве, то и дело оглядываясь на рюкзак, который оставил для ориентира на насыпи. Когда он потерял надежду совсем и, собираясь уходить, на всякий случай носком сапога раздвинул траву на кочке, только тогда он заметил чирка. Медленно взял еще теплое тельце в руку и тут же почувствовал острую жалость к маленькому существу.

Андрей повесил чирка на тороку и медленно зашагал по шпалам. Около переезда он снова сошел на дорогу и, пройдя с километр, свернул на тропку, которая лениво извивалась между холмов. Потянулись невысокие кусты и березки, потом лес стал гуще, но такой же сырой и неуютный, как и все торфяники, по которым шел Кудряшов. Лес расступился неожиданно, открыв поляну и маленький домик.

Дорохова он увидел издалека. Тот стоял около калитки и молча смотрел на приближающегося Андрея.

– Здравствуйте, Василий Егорович, – поздоровался Кудряшов, – вот решил на охоту выбраться… Примете?

Тот молча кивнул и, повернувшись, распахнул калитку. Двор был совсем маленький, непохожий на просторные деревенские дворы. Слева от калитки стояла конура, около которой сучила лапами гончая, внимательно рассматривая незнакомого человека. Заметив ружье, она еле слышно взвизгнула, а хвост ее быстро-быстро заходил.

– Не балуй, Ласовка, – хмуро бросил Дорохов, – не пришло твое время… Вот ужо снег выпадет, и пойдем, не балуй.

Собака словно поняла: она печально посмотрела в глаза Андрею и, повернувшись, скользнула гибким телом в отверстие конуры. Кудряшов улыбнулся и перевел взгляд на отгороженный металлической сеткой клочок земли. Там бегали два щепка. Гончаки, маленькие, светло-коричневые с подпалинами, пузатенькие – очевидно, только что поели. Они прыгали и, разевая пасти, пытались укусить друг друга.

– Сопливые еще, – тепло пробормотал Дорохов. – Матку-то ихнюю охотник заезжий нечаянно пристрелил: за лиса принял, а их вот мне дали… С глистами были, думал, что не выживут. Цитварным семенем старуха моя выхаживала. Оклемались, паршивцы. Ишь, балуют… Намедни слышу свару во дворе. Выглянул, а они, паршивцы, выбрались из-за изгороди и подсадных по двору гоняют.

Андрей и Дорохов молча вошли в избу. Василий Тимофеевич сел на лавку и, не глядя на Кудряшова, промолвил:

– Мать, как там самовар-то? Охотник пришел, надоть бы с дороги чайком побаловать…

Из-за фанерной перегородки, которая отделяла крохотную кухню от комнаты, вышла маленькая сгорбленная женщина, одетая в ватную безрукавку и серую до пят юбку. Она с достоинством поклонилась и сказала:

– Здравствуйте, мил человек…

Андрей расстегнул карман гимнастерки и, вытащив охотничий билет, передал Дорохову.

– Путевка в билете, Василий Егорович.

Дорохов не спеша нацепил на нос старенькие очки и старательно прочитал написанное. Аккуратно сложил путевку и сунул в карман. Билет протянул обратно.

– Значитца, ружьишком балуетесь, Андрей Петрович, – с непонятной интонацией произнес Дорохов, – дело серьезное, ружьишко-то… Что ж, бог в помощь.

Андрей не ответил, спрятал охотничий билет. Огляделся. Заметив на стене несколько фотографий, встал и подошел поближе.

– С Ласовкой зайцев брали, Василий Егорович? – спросил он, рассматривая снимки.

– С ней, шельмой, – довольно сказал Дорохов, закуривая папиросу. – Справно работает по зайцам, верхним чутьем ведет, только успевай оглядываться. Я сам-то не ходок, места покажу и домой иду, а охотники ее работой довольны… Варвара, самовар готов, неси его, а то гостю пора уж и чайку испить.

– Несу, Василий. – Женщина вынесла из кухоньки поющий самовар и поставила на медный поднос. Она успела переодеться. Домашней вязки кофта и стоящий колом на голове накрахмаленный ситцевый платок сделали ее моложе. Она не спеша достала из фанерного платяного шкафа три чашки с блюдцами, чайные ложки, нож с выщербленной костяной ручкой, потом принесла баночку с темным липовым медом.

– Отведайте медку, гостюшка, – чуть нараспев произнесла она, – летом Василий, почитай, с ведро меду накачал… Душистый…

– Спасибо, – Андрей достал из рюкзака коробку конфет, – а это вам, Варвара… простите, не знаю, как по отчеству.

– Михеевна, – произнесла женщина и улыбнулась. – Вы кушайте, кушайте.

Чай пили долго. Андрей, привыкший все делать быстро, сначала никак не мог приноровиться к неторопливому темпу: он быстро выпивал свою чашку и деликатно ставил на стол. Варвара Михеевна тут же ее наполняла и пододвигала к Андрею. Делала она это не торопясь. Ставила чашку на поднос и плескала заварки из маленького чайника, потом пододвигала ее под блестящий краник самовара. В чашку лилась тонкая струйка кипятка, от которой поднималось вверх облачко пара.

От нескольких выпитых чашек чая Андрею стало жарко, потянуло на сои, и он, незаметно борясь с самим собой, несколько раз повел плечами, стараясь разогнать сонливость, Варвара Михеевна, выпив чай, ушла на кухню готовить еду собакам. Дорохов, разомлевший и покрасневший, откинулся на лавке к стене и закурил.

– На вечернюю зорьку пойдете, Андрей Петрович? – вдруг глухо спросил он и тут же продолжил: – Али вы по другому делу приехали?

– Обязательно пойду, – ответил Андрей, словно не расслышав конец фразы. – Посижу немного и двинусь…

– Я с вами… Сперва места покажу, где вставать надо. Вечером выводки с большой воды на болоте в садки летят. А вы чего-то без собаки, Андрей Петрович?

– Да никак не заведу. – Андрей сокрушенно покачал головой, взглянул на часы и встал. Надел куртку, опоясался патронташем. Взглянул на Дорохова. – Тронемся, Василий Егорович?

– Пора.

Они вышли из избы. За воротами закурили и переглянулись, словно продолжая разговор, но не обронили ни слова, а молча тронулись по узкой тропе к густым зарослям ельника. Дорохов шел, припадая на правую ногу, но быстро, неуловимым движением всего тела перенося тяжесть с ноги на ногу, и от этого казалось, что он то и дело старается повернуться к тропе боком, словно не хочет терять из виду Андрея. Тропа извивалась между невысокими елями. Воздух был наполнен ядреным запахом хвои и гнилым духом близкого болота.

Тропинка вывела их на длинную прогалину, противоположный конец которой обрывался над болотом. Заходящее солнце позолотило листву, засыпавшую прогалину. Справа, почти спрятавшись в тени пяти берез, возвышались несколько холмиков правильной формы. Андрей, присмотревшись, заметил, что над каждой стоит деревянная пирамидка со звездочкой, и невольно замедлил шаг. Оглянулся на Дорохова. Тот стоял на тропинке, потягивая из кулака папиросу, и как-то настороженно посматривал на Кудряшова.

– Это могилы ребят из партизанского отряда… – вдруг глухо промолвил он и отвернулся. – Как я их тогда похоронил, так и лежат до сих пор…

Андрей сделал несколько шагов и остановился перед первой могилой. Заботливо выложенный дерном могильный холмик, крашенная масляной краской пирамида с металлической звездочкой. На пирамиде бронзовой краской выведено: «Смолягин Тимофей Прокопьевич. Родился 3.9.1911 г. Погиб в бою с фашистскими захватчиками 22.10.1942 г.».

Андрей, стараясь скрыть волнение, несколько раз негромко кашлянул. Медленно обошел ряд могил: Попов… Дерюгин… Незванцев… Хромов… Рыжиков…

С болота на поляну тянуло сыростью. Кисея тумана, как дымка, зависла над черной с редкими кустиками камыша водой. Тихо шелестела листва под болотными сапогами, и хотелось курить, но он поглубже засунул руки в карманы, еще раз прошелся вдоль ряда холмиков, не в силах оторвать взгляд от солдатского строя могил.

«Все двадцать второго октября, – думал Андрей, скользя взглядом по фамилиям, – как один…»

Он оглянулся. Дорохов стоял все на том же месте: на краю поляны, рядом с тропинкой. Тень от ели падала ему на лицо, и его выражение было непонятно. Только ссутулился он еще больше да затяжки папиросы стали длинней и яростней. Андрей молча подошел к нему.

– Василий Егорович, расскажите мне, как вы нашли их…

– Через неделю… – хмуро начал Дорохов, то и дело останавливаясь, чтобы затянуться папиросой, – я опять на болото пошел. Добрался до одного острова, я в тот раз не сумел побывать на нем, там все побито… дерева целого и того нет… рацию разбитую нашел… Тряпки какие-то, гильз стреляных полно… Пошел я по гати, смотрю: след направо ведет, к плешакам… Тут я и увидел ребят… Всплыли они… около противоположного берега… Видно, уходили, да нарвались на засаду на той стороне, вот их всех и положили фашисты, а тела забрать побоялись – топь там… А Тимофея и еще двоих на острове в землянке нашел. Перетащил я их по одному на эту полянку и захоронил аккурат под березами… А могилки-то сработал уж после того, как наши пришли…

Дорохов секунду всматривался в лицо Андрея, словно старался найти ответ на какой-то мучивший его вопрос, потом повернулся и, хромая, отправился по тропинке дальше. Кудряшов пошел следом. Минут через пятнадцать открылась небольшая заводь, по которой плавала потемневшая плоскодонка, привязанная веревкой за куст.

– Ты, Андрей Петрович, проходи на нос, а я на правиле сяду, – буркнул Дорохов, снимая ружье и кладя его в лодку.

Кудряшов, балансируя, неловко прошел на нос и сел спиной к Дорохову. Положил ружье на колени. Лодка слегка качнулась и плавно, без единого всплеска, пошла по воде. Тупой, облитый смолой нос раздвигал ряску, и за лодкой тянулся широкий след с кругами от весла, которым беззвучно работал Василий Егорович.

– А может, Василий Егорович, на тот остров заглянем? – не оборачиваясь, спросил Андрей. – На суше-то стрелять удобней…

– Чего же нельзя, знамо дело, можно, – согласился после некоторого молчания Дорохов и, чуть заметно повернув весло, направил лодку в протоку.

Протока с каждым метром все больше сужалась, и сухие камышинки с хрустом чиркали по бортам лодки. Еще несколько взмахов весла, и лодка встала. Андрей посмотрел в воду и увидел, что дно всего в нескольких сантиметрах от поверхности воды. Он вопросительно посмотрел на Дорохова.