Текст книги "Гать. Задержание"

Автор книги: Александр Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– А я же говорил, что история… – Андрей помолчал. – Дорохова непростая… Понимаете, Константин Павлович, он служил у оккупантов лесничим. Служба Дорохова у фашистов налицо, а подтвердить его участие в отряде некому. Погиб отряд, никого в живых не осталось. Кроме вас…

Лазовой прошелся по горнице, остановился около мерно тикающих ходиков и потрогал гирю, подвешенную вместо груза. Слегка поправил ее, потом повернулся и, выдохнув воздух, тихо сказал:

– Самое страшное, Андрей Петрович, что и… ну я тоже о нем ничего никогда не слышал… Понимаете меня? Не слышал!

– Здравствуй, Андрей свет Петрович, – Петров пожал Кудряшову руку, – полковник сейчас будет. Присаживайся.

Андрей прошел к столу и сел напротив Петрова. Раскрыл папку с документами, хотел что-то сказать.

– Потерпи, Андрей Петрович, – произнес Петров, – вижу, что неймется… Давай лучше у полковника кабинет проветрим.

Он распахнул настежь окно, и в прокуренный кабинет клубами ворвался морозный воздух, захлопали шторы, из пепельницы посыпался на стол пепел.

– Ему ж курить совсем нельзя, – ворчал Геннадий Михайлович, – Сердце… и ранение у него в легкое было очень серьезное. Говоришь, говоришь…

– Простите, Геннадий Михайлович, – Андрей решился задать давно мучивший его вопрос, – а вы давно полковника знаете?

– Давно… А почему это тебе в голову пришло? – удивился Петров и внимательно посмотрел на Андрея.

– Да так… Мне кажется, что вас связывает очень давняя дружба. Я бы сказал, боевая, что ли…

– Психолог. – Петров улыбнулся. – Во время войны я у него связным был… И было мне тогда тринадцать годков…

Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошел Росляков. На середине комнаты он остановился и поежился.

– Геннадий, опять твои фокусы с окном?

– Уже закрываю.

Владимир Иванович с ходу опустился в кресло, вытащил сигарету и закурил.

– А где Егоров? Позови его, Андрей, пожалуйста.

Через минуту все были в сборе, и Росляков, закуривая вторую сигарету, спросил:

– Кто начнет?

– Разрешите мне, Владимир Иванович?

– Начинай, Андрей Петрович.

Андрей рассказал о беседе с Лозовым, повторил некоторые, на его взгляд, интересные детали рассказа Смолягиной и Дорохова.

– Так… А твое какое мнение?

Андрей помолчал, собираясь с мыслями.

– Понимаете, Владимир Иванович, что-то в рассказе Лозового не вяжется с теми данными, которыми мы уже располагаем… Мы точно знаем, что фашисты переполошились из-за исчезновения тела расстрелянного курсанта Лося. Иначе бы они не стали проводить операцию «Лесник». Выяснилось также, что в отряд Смолягина приблизительно в одно и то же время попадают два неизвестных человека: Лось и Лозовой.

– Если, конечно, Лось попал в отряд, – негромко вставил Петров. – Точных сведений нет. Даже Дорохов не утверждает, что спасенный им парень дошел до отряда… Мне также кажется, что такой опытный командир, как Смолягин, обязательно бы привлек Дорохова для опознания спасенного им человека.

– Резонно. Но… продолжай, Андрей.

– Мы знаем, что отряд Смолягина погиб в результате предательства, по-моему, предателя нужно искать среди людей, которые оказались в отряде незадолго до его гибели. Это или Лозовой, или курсант Лось… Могло гестапо для полной маскировки своего агента, по версии Лозового, имитировать расстрел агента?

– Могло. – Росляков встал и прошелся по кабинету. – Такие случаи были… Но здесь нельзя сбрасывать со счетов еще одного свидетеля – Дорохова. А почему фашисты не могли использовать его? Как, Геннадий, думаешь?

– Андрей Петрович верно мыслит, но и не учитывать вашу версию нельзя.

– Тогда будем разрабатывать все три, – полковник поморщился, потирая рукой грудь, – а к Лозовому и Дорохову прошу повнимательней отнестись…

– Владимир Иванович, есть интересные сведения из архивов контрразведки СМЕРШ за 1943 год., – Игорь достал из папки несколько листов бумаги. – Есть сообщение, что контрразведкой СМЕРШ в начале 1943 года обезврежены две группы диверсантов, которые проходили обучение в разведывательно-диверсионной школе Н-125. Интересно то, что контрразведка СМЕРШ обезвредила эти две группы при активном участии бывшего курсанта этой школы – бывшего лейтенанта Красной Армии Сонина Юрия Ивановича, который передал контрразведке словесные портреты, клички, фамилии и приметы шпионов, а в некоторых случаях и предполагаемые маршруты заброски и места их действия. К сожалению, никаких сведений об этом человеке больше найти не удалось…

Росляков и Петров переглянулись, Андрей вскочил на ноги. – Владимир Иванович, а вдруг это Лось?

Росляков добродушно погрозил ему пальцем.

– Не торопись, боец, не торопись… Ты проверял Сонина по архивам Министерства обороны?

– Есть несколько человек, у которых полностью совпадают фамилии, имена и отчества… Даже год рождения.

– Кто из них жив?

– Никто… Четверо погибли в боях за Родину, а пятый умер в 1943 году от ран в эвакогоспитале…

– Личные дела запросил?

– Да, Геннадий Михайлович.

– Владимир Иванович, – Андрей снова вскочил, – этот Сонин, если он Лось, должен в 41-м или в 42-м году пропасть без вести… Ведь как-то он очутился в разведшколе гестапо… Может, он в плен попал… Следы должны остаться в личном деле!

– Соображаешь… Егоров, скрупулезно проверь все факты… Найди этот эвакогоспиталь, где он дислоцировался на день смерти Сонина, где Сонин похоронен, и разыщи сведения, которые он сообщил контрразведке… словесные портреты и все остальное. Это очень важно!

Когда Росляков и Петров остались одни, Владимир Иванович вытащил из стола маленький пузырек и выпил подряд две таблетки.

– Ты бы хоть курил поменьше! Владимир Иванович, пожалей себя-то… Не мальчишка ведь!

Росляков медленно, с вымученной улыбкой растирал грудь.

– Под крышкой отдохнем, Гена. Работать надо… Об одном мечтаю, чтобы сил и жизни хватило всех этих «хлыстов» най ти… Чтобы все предатели свое получили!

– Игорь, – сказал Андрей, входя в комнату, – спасибо тебе, дед, что моего отца навещал… Вот неладно получилось – только уехал, как он заболел… Простыл, наверное, стоя на балконе. Он, когда меня дома нет, на улицу боится один выходить. Оденется, поставит стул на балконе и сидит, слушает, как машины по улице идут, как прохожие разговаривают… А там сквозняк, понятное дело, вот и простыл. Спасибо, Игорь.

Игорь поднял на него глаза от кипы бумаг, которые он подшивал в папку, и, лукаво улыбнувшись, пробурчал:

– Ишь, спасибо… Спасибом не отделаешься! Беги в гастроном и покупай… коробку конфет Наталье. Мы с ней дежурство установили: пока я с ее Андрюхой вожусь, она по магазинам бегает и по аптекам… Андрюха-то все эти дни у меня дома был. Я его и в сад отводил. Мне что: что одного, что двоих…

Полковник пришел на работу, как всегда, рано. Владимир Иванович любил эти утренние часы в пустом здании управления. Можно спокойно посидеть и обдумать текущие дела, просмотреть бумаги и почту, наметить план на день. И еще любил он достать из портфеля термос и, налив в большую эмалированную кружку крепчайшего кофе, который заваривала ему дочь, медленно попивать его, то и дело ставя кружку на стол для того, чтобы перевернуть лист в большой коричневой папке с документами. Росляков вошел в кабинет, разделся, пригладил волосы и, взяв портфель, подошел к столу. Раздвинул пошире зеленые шторы на окнах, открыл настежь форточку. Вынул из кармана кожаный футлярчик с ключами и, отперев сейф, достал папку с материалами по делу отряда Смолягина. Вечером он, конечно, не успел прочитать ничего и решил заняться этим с утра.

Владимир Иванович отхлебнул кофе из кружки и раскрыл папку. Читал он внимательно, возвращался и по нескольку раз перечитывал уже прочитанное. Дело подвигалось медленно, и он уже дважды подливал себе кофе, несколько раз начинал курить, но, положив сигарету на край пепельницы, забывал о ней, и та гасла, и тогда он доставал из лежавшей на столе пачки новую и снова закуривал.

Раздался телефонный звонок.

– Росляков слушает.

– Товарищ полковник, докладывает дежурный по управлению капитан Егоров.

– Слушаю вас, капитан.

– Только что по городскому телефону звонил гражданин Лозовой и просит его принять по личному делу.

– Кто?

– Лозовой Константин Павлович, – еще раз повторил дежурный и замолчал.

Росляков даже поморщился: несколько мгновений тому назад он как раз думал об этом человеке, и тут его звонок.

– Выпишите ему пропуск, капитан, и пусть кто-нибудь из работников проводит в мой кабинет.

Владимир Иванович задумчиво положил трубку и некоторое время сидел неподвижно. Странное чувство овладело им, совсем как в детстве: малышу загадана загадка, и он чувствует, что разгадка вертится на кончике языка, а отгадать не может.

Полковник не спеша завязал папку и спрятал в стол. Выбросил окурки в урну.

Раздался стук в дверь, и полковник вышел из-за стола.

– Войдите.

Дверь открылась, и в комнату вошел человек в коричневом костюме. Он близоруко прищурился и неторопливо протянул руку Рослякову.

– Лозовой Константин Павлович, учитель истории из пятой средней школы Синельниковского района Днепропетровской области.

– Росляков Владимир Иванович, – полковник жестом показал на стул рядом со столом и, усевшись в кресло, продолжил: – Слушаю вас, Константин Павлович.

Лозовой не спешил. Он внимательно оглядел полковника и, достав очки из футляра, стал их протирать, незаметно разглядывая кабинет.

– Привела меня к вам… – он на секунду задумался, – необычная история… Видите ли, Владимир Иванович, воевал я в этих местах, в отряде Смолягина, чудом остался жив, всю жизнь думал, что один уцелел… А оказалось, что нет… Не один.

– Это тот отряд, – словно вспоминая, спросил Росляков, – который, кажется, воевал на Радоницких болотах?

– Он самый, – подтвердил Лозовой. – Отряд почти весь погиб, кроме меня, Марии Степановны Смолягиной и Дорохова, не знаю, как его звать… Ну, сначала я хотел бы сказать, почему я тут очутился через столько лет. Мы ведем в школе большую работу по военно-патриотическому воспитанию. Прошли с пионерами и комсомольцами местами боевой славы по всей области. Создали музей боевой славы. И как-то однажды меня вдруг кольнуло: «Что ж ты, браток! Неизвестных героев разыскиваешь, а своих друзей по оружию не можешь навестить и поклониться им?» Крепко мне эта думка в голову запала, а тут еще и поездку в Москву мы завоевали. И решили мы с комитетом комсомола поехать не в Москву, а в края, где я когда-то воевал. Вот таким образом я очутился так далеко от родных мест.

Владимир Иванович понимающе кивнул головой и пододвинул гостю пачку сигарет.

– Не ожидал я никого увидеть в живых, – продолжал Лозовой, как бы размышляя вслух, – не надеялся. И вдруг радость – жива Мария Степановна Смолягина, жена моего командира. Человек, спасший мне жизнь. – Голос у Лозового предательски дрогнул, он закашлялся. – Сколько мы с ней проговорили, сколько вспомнили да и поплакали, что скрывать… – Он задумался и, приподняв очки, судорожно вытер лицо обеими ладонями, словно избавляясь от ненужных сейчас воспоминаний. – Трудно воспоминания даются, Владимир Иванович, да еще такие… да… Ну, ладно, как говорится, ближе к делу… Так вот, дня через два приехал журналист из вашей областной газеты, фамилию не помню, а имя, кажется, его Андрей зовут. Растревожил он мне душу, – усмехнулся Лозовой, – хочет, понимаете, книгу написать о Радоницких болотах, а вернее, о нашем отряде. Ну, это его дело. А меня, честно говоря, это немного задело: как может человек писать о том, чего он никогда не видел, и не дай бог ему увидеть! Вы простите меня, Владимир Иванович, я отвлекаюсь все время…

– Ничего, ничего, продолжайте, пожалуйста, – Росляков встал и, достав из шкафа еще чашку, налил себе и Лозовому кофе. – Дочка варила… Извините… – Росляков взял трубку телефона. – Росляков слушает.

– Владимир Иванович, – послышался в трубке голос Петрова, – я слышал, у тебя гость… Хотел бы присутствовать, не возражаешь?

– Заходи.

Петров появился в кабинете через минуту и, словно не замечая Лозового, прошел сразу к столу.

– Познакомьтесь, мой заместитель Петров, – представил его Росляков, – а это, Геннадий Михайлович, не поверишь – один из бойцов отряда Смолягина.

– Что? – Петров внимательным взглядом окинул с ног до головы Лозового. – А мы думали… Здравствуйте.

– Добрый день! – Лозовой смущенно улыбнулся. – Так вот вышло…

– Константин Павлович пришел к нам по делу, – негромко произнес Росляков, снова опускаясь в кресло, – ты, Геннадий Михайлович, бери стакан с подоконника и присоединяйся к нам кофейничать.

Петров налил себе кофе и сел в кресло у окна.

– Так вот, Владимир Иванович, – продолжал Лозовой и, собираясь с мыслями, сделал несколько глотков из чашки, – растревожил он мне душу своими расспросами об отряде, и я ему много порассказал – человек книгу собирается писать, ему нужен материал, естественно. А потом пожалел, что рассказал… – сокрушенно закончил Лозовой и отпил кофе. – Понимаете, сказал он мне, что еще один человек из отряда уцелел, некто Дорохов. Очень я обрадовался, тем более что Андрей сказал, что он разведчиком был у Смолягина. Ну, думаю, встретимся, поговорим… душу отведем… Потом узнаю, что этот человек подозревается односельчанами в пособничестве гитлеровцам, потому что не нашлось свидетелей того, что он был послан на службу к фашистам Смолягиным. Честно говоря, – Лозовой шумно выдохнул, – хотелось мне прямо ночью пойти к нему. Чем черт не шутит, а вдруг я видел этого человека в отряде и смогу подтвердить, что он работал у немцев по заданию. Что ни говорите – судьба человеческая. – Лозовой нервно потер подбородок и поглядел на Рослякова. – Ну на следующий день прямо с утра помчался на болота. Пришел в избу, поздоровался, представился. Дорохов в это время что-то стругал ножом около стола. Посмотрел на меня исподлобья, буркнул в ответ, положил нож на стол и стал внимательно меня разглядывать, словно изучать. Взгляд у него… – Лозовой поморщился, – неприятный осадок какой-то оставляет в душе. Сидит, смотрит и молчит, словно спрашивает, а что тебе нужно-то от меня? Я и так с ним и эдак – молчит, словно воды в рот набрал. Я рассказал ему свою историю и то, как меня Мария Степановна спасла, и как я в отряд попал, и как спасся. Молчит. Потом встал, достал из печи чугунок с тушеной картошкой, из сеней принес бутылку водки. Сели за стол, выпили, и снова молчит. Я, честно говоря, вообще не пью – сердце, а сел за стол с единственной целью поговорить. Не вышло ничего… Потом пошел он меня провожать. Довел до поворота тропинки, подал руку, повернулся и поковылял обратно. Я в другую сторону пошел. Что за человек! Спросил я у него, дескать, кем был в отряде? «Лесничим», – ответил и все. Пришел я домой, а на душе так тягостно… Чувство такое, словно я видел его уже. Всю ночь провалялся в кровати, а под утро вспомнил, где я его видел. Перед боем, за день до боя, сидел я в дозоре – приказ Смолягина был такой: наблюдать и только наблюдать. Тревогу поднимать только в том случае, если пойдут фашисты. Сижу, туман рассеялся, вижу, в камышах двое идут. О чем говорят, не слышно было. Один высокий, худой, уши заметные, из-под шапки выглядывают. Второй кряжистый, сильно хромал. Дорохов был это, Владимир Иванович, он самый…

– Вы точно помните, Константин Павлович? – быстро переспросил Петров, приподнимаясь в кресле. – Это очень важно!

– Долго я думал, – покачал головой Лозовой и совсем тихо продолжил: – Но чем больше припоминал, тем увереннее становился – это был Дорохов, кто второй – не знаю. А вот с ним Дорохов.

Петров и Росляков переглянулись. Геннадий Михайлович подошел к Лозовому.

– Константин Павлович, могли бы вы вспомнить все о последних днях отряда… Не было ли каких происшествий?

– Были. Провокатора мы разоблачили за неделю перед боем. Я, честно говоря, после разговора с Андреем подумал, уже не Дорохов ли помог Тимофею этого гада разоблачить, а потом засомневался. Помню, тот гад ползучий говорил, что работал с каким-то агентом по кличке Лесник… Вот почему я пожалел, что этому журналисту так много рассказал… Утром не выдержал и к вам прямо. – Ох, чую я, что неладно здесь что-то с этим самым Дороховым. Вы поймите меня правильно, товарищи, может, я преувеличиваю что-то, но, знаете, душа старого солдата покоя не дает. Может, показалось мне, так вы уж не ругайте меня – поймите…

– Что вы. Константин Павлович, – вы поступили правильно. Проверим, разберемся… Спасибо вам за информацию; Не волнуйтесь, продолжайте с ребятами ваши поиски.

Когда Лозовой вышел, они долго сидели молча. Потом Петров поднял трубку и набрал номер.

– Кудряшов? Андрей, пошли запрос в управление комитета по Днепропетровской области с просьбой собрать сведения о Лозовом Константине Павловиче, учителе… Да? Ну, спасибо.

Петров положил трубку и, улыбаясь, повернулся к Рослякову.

– Кудряшов позавчера направил запросы по Лозовому о подтверждении военной службы… И еще на родину Лозового отправлен запрос с просьбой по фотографии опознать его среди старожилов деревни, в которой он родился и проживал до войны. Так-то вот, Володя!

Ночь выдалась ветреной. Изредка сквозь прогалины в облаках выглядывала озябшая луна и тут же снова пряталась. Ветер срывал с сугробов колючий мелкий снег и гнал его вдоль темных улиц. На центральной улице Геранек было светлей. Фонари, расставленные довольно часто, освещали ряд четырехэтажных домов, площадь и здание райкома партии, которое стояло немного в глубине от проезжей части.

Человек, который шел по центральной улице районного центра, этого не замечал. Он, видимо, устал и шел медленно, сильно прихрамывая, то и дело останавливаясь и отдыхая. Около одного из домов он встал, молча глядел на темные окна, словно прикидывая, заходить или не заходить. Потом, решившись, толкнул дверь парадного и стал подниматься по лестнице. На третьем этаже он остановился и нерешительно позвонил. Ответа не было, и тогда он снова поднял руку и быстро прикоснулся к кнопке звонка. Через несколько минут за дверью послышалось шарканье ног, и басовитый, хриплый со сна мужской голос недовольно спросил:

– Кто там?

– Это я, Виктор Матвеевич, Дорохов…

Дверь распахнулась, и Прохоров удивленно и тревожно посмотрел на позднего гостя.

– Здравствуй, Василий, что-нибудь случилось?

Дорохов, не ответив, шагнул через порог. Развязал шапку и огляделся.

– Виктор, дай веник снег обмести.

Он вышел в коридор и долго старательно обметал снег. В прихожей разделся, присел на стул, натужась, снял сапоги. Все это время Виктор Матвеевич молча его рассматривал. Он слишком хорошо знал Дорохова, чтобы думать, что тот зашел к нему среди ночи просто так. Значит, что-то случилось.

На шум из комнаты выглянула заспанная жена Прохорова Клавдия Даниловна. Она кивком ответила на приветствие Дорохова и, зябко запахивая цветастый халат, капризно сложила губы:

– Витя, зайди на минуточку… – А когда Виктор Матвеевич вошел в комнату, злым шепотом продолжила: – Слушай, когда это, наконец, кончится? Люди спать легли, завтра рабочий день… Можем мы отдохнуть? Мало того, что у нас его дети живут, так он еще и по ночам надумал врываться… Наверняка напился в городе, а ночевать…

– Клавдия! – Виктор Матвеевич так глянул на жену, что та словно поперхнулась. – Запомни раз и навсегда – не лезь в наши с Василием отношения! Тебе этого никогда не понять. Раз пришел Василий среди ночи, значит, так надо… Ложись спать, я сам все сделаю…

И он, не глядя на жену, вышел в прихожую.

– Раздевайся, Василий, вот возьми шлепанцы. Снимай брюки, мокрые, поди, насквозь, надень мои старые.

– Ты извини меня, Виктор, что я так… Вот и Клавдия Даниловна недовольна. Я поговорю с тобой и пойду потихонечку…

– Куда ты пойдешь? – повысил голос Виктор Матвеевич. – Двадцать верст киселя хлебать? Раздевайся, здесь я хозяин.

Когда Дорохов переоделся, они прошли на кухню. Виктор Матвеевич достал из холодильника колбасу, сыр, консервы. Зажег газовую плиту и поставил на огонь сковородку с котлетами. Посмотрел на Дорохова, зябко подергивающего плечами, и достал из шкафа початую бутылку водки. Налил полный стакан, протянул гостю.

– Пей.

Дорохов сконфуженно покашлял. Нахмурясь, осторожно опрокинул в рот. Несколько мгновений сидел не дыша, затем отломил кусок хлеба, понюхал и бережно положил на тарелку.

– Ешь, не стесняйся. – Виктор Матвеевич пододвинул ему тарелку с колбасой. – Проголодался небось… Как Варвара поживает?

Дорохов молча взял кусок колбасы и, положив его на хлеб, откусил большой кусок. Ел он, как всегда, не торопясь, каждый раз, перед тем, как поднести бутерброд ко рту, старательно его оглядывал, словно боялся, что на нем окажется соринка.

Виктор Матвеевич его не торопил и, хотя ему до смерти хотелось спать, а завтра предстояло решить кучу неотложных дел, он изо всех сил старался не показать вида, что Василий пришел не вовремя. Он молча смотрел, как ест его гость, как потом пьет чай, не спеша и отдуваясь, как бережно сметает хлебные крошки в широкую загорелую ладонь, отправляет в рот и долго жует, словно перемалывает. Наконец, Дорохов вытер тыльной стороной ладони рот и негромко произнес:

– Спасибо, значитца, тебе, Виктор Матвеевич…

Они закурили. Дорохов курил сигарету неумело, брал ее двумя пальцами, словно она была стеклянная и могла разбиться. Виктор Матвеевич затягивался жадно, стараясь дымом развеять дрему, которая все сильнее охватывала его.

– Так вот, Виктор Матвеевич, – начал Дорохов, докурив сигарету, – неладно у нас что-то. По болоту люди лазают. – Я давеча сам следы видел.

– Ну и что? – чуть раздраженно и устало сказал Виктор Матвеевич. – Наверное, это тот учитель с Украины, что с ребятишками по местам боевой славы путешествует. – Прохоров встал и прошелся по кухне. – Он и у меня в райисполкоме был… Да и нам в укор – сколько лет прожили, все местные, а никто не догадался погибшим партизанам памятник поставить. А он через столько лет, – Виктор Матвеевич покачал головой, – нашел все-таки… Надо же, какой: мужик деликатный – говорили с ним о том о сем, и только в конце разговора об этом заикнулся. Говорит, стоят могилы около болота, никто туда не ходит. Говорит, хорошо бы памятник поставить в центре Ворожеек, и неизвестные могилы перенести туда же… А мы… – Виктор Матвеевич посмотрел на Дорохова и замолчал.

Дорохов сидел, не шевелясь, наклонив голову. Казалось, он не слушает Прохорова, и только набрякшие вены на лбу выдавали напряжение. Глаза его были прикрыты, он еле заметно раскачивался корпусом на стуле, словно какая-то знакомая и острая боль внезапно пронзила его.

– Что с тобой, Василий? – озабоченно спросил Прохоров, кладя руку ему на плечо. – Заболел, что ли?

– Говоришь, учитель хочет могилы в центр села перенести? – не отвечая на вопрос, спросил Дорохов, поднимая на него тяжелый взгляд. – А зачем это надо? Ребята там погибли… Там и лежат вот уже тридцать годов. И на кой ляд их беспокоить? Кому они мешают?

– Не мешают, – повысил голос Прохоров, – а надо сделать так, чтобы память о них жила.

– А что она, не живет? – в упор спросил Василий Егорович, и впервые за весь разговор в его голосе зазвенела жесткая и негодующая нотка. – Мне учитель-то тоже об этом говорил. О памятнике, значитца. Я, по правде говоря, не поверил, а сейчас вижу, что не шутковал он… – задумчиво пробормотал Дорохов.

– Так ты ради этого и шел двадцать верст пешком? – недовольно поморщился Прохоров и зевнул. – Ошалел ты, что ли, на старости лет, Василий! Никто не собирается именно сейчас переносить могилы в центр Ворожеек. Это дело не простое, и до весны никто заниматься им не будет… И ты не волнуйся, не прыгай… Сейчас для тебя не это главное. Главное, – Виктор Матвеевич внимательно и строго посмотрел на насупившегося Василия, – чтобы разобрались в твоем деле.

Дорохов вздрогнул и с тревогой посмотрел на него. Он был уверен, что о его приходе в приемную управления госбезопасности никто не знал.

– Что смотришь? – спокойно продолжал Прохоров. – Знаю я все. А знаю потому, что сам там был и просил за тебя… Сиди спокойно на своем болоте и жди, когда разберутся с тобой… А учитель этот, кстати, делает большое и нужное дело – память о героях не должна исчезать. Я, честно говоря, думал и надеялся, что поможет он и в твоем деле… Послушай, – он неожиданно горячо и с болью посмотрел на Дорохова, – неужели ты его не помнишь? Ну, может, видел когда-нибудь? Встречал в отряде? Так…

Василий Дорохов молча курил, не поднимая головы и сумрачно разглядывал ноги в серых домашних носках. На его лице застыло хмурое и тревожное выражение, словно он был недоволен этим разговором, словно он разбередил зажившую рану.

– Ну, никак я не могу взять в толк, почему о тебе не знает ни Мария, ни этот учитель?

– Да я в отряде-то не был ни разу… Откудова я мог его видеть? – с досадой воскликнул Дорохов и тут же испуганно приложил ладонь ко рту. – Меня Тимоха-то обычно в камышах встречал около кривой березы. Поговорим и расходимся, – почти шепотом закончил он и замолчал.

На лице Дорохова застыло какое-то горькое и безнадежное выражение, он вдруг понял, что его мечты и надежды рушатся и в сердце заходит знакомая боль и обида на самого себя, на свою несчастливую судьбу.

Василий Егорович вспомнил, как сегодня днем к нему пришел незнакомый человек и, назвавшись участником партизанского отряда Смолягина, долго рассказывал о себе, о Тимофее и Марии, о своем спасении после боя. Он говорил, а Дорохов не знал, как поддержать этот разговор, мучительно молчал, не имея силы рассказать о своей доле, чтобы не оттолкнуть от себя. Потом Василий Егорович долго смотрел вслед Лозовому, который уходил по еле заметной тропинке в сторону Ворожеек, и думал о том, что тот, не питая к нему никакого зла, больно ударил в самое незащищенное место, словно поставил точку в конце длинного, нескладного предложения, до того запутанного, что точка оказалась для него спасением.

«Пришел человек, – размышлял Дорохов, не отрывая взгляда от одинокой строчки следов на снегу, – пришел с надеждой увидеть товарища, а увидел меня… А мне тоже хотелось поговорить, вспомнить… Эх, почему я такой неладный! И сам словно в нужник провалился, и человека расстроил!»

Не мог после этого Василий Егорович работать, он слонялся без дела по двору, курил, потом вдруг собрался, и, ни слова не говоря жене, зашагал к Ворожейкам. Шел и думал. И чем больше думал, тем больнее и больнее становилось ему.

– Ладно, Василий, – прервал его размышления Прохоров, отчаянно зевая, – давай спать укладываться…

Легли они в большой комнате. Виктор Матвеевич, чтобы не тревожить жену и детей, лег на раскладушке, а Дорохову постелил на узкой неуклюжей кушетке, которую купила его жена, уверяя, что это настоящий «ретро».

Потушили свет, но Виктор Матвеевич не мог заснуть. Он ворочался, кашлял.

– Витюха, – послышался шепот с кушетки, – а как мои-то?

– Ничего, отличники оба… Гришатка вымахал с версту…

– Я бы… того… – Василий Егорович сел на кушетке, – посмотрел бы…

– Только тихо. В маленькой комнате они… Не разбуди. Дорохов встал и босиком подошел к двери, приоткрыл ее. В маленькой комнате, которую Виктор приспособил под кабинет, стоял диван-кровать. Свет от уличного фонаря проникал сквозь незадернутые шторы и высвечивал в темноте головы его сыновей. Дорохов на цыпочках вошел и остановился около дивана. С краю спал Гришатка. Его взлохмаченные волосы выделялись на подушке крупными завитками. Он осунулся с тех пор, как его видел Дорохов, чувствовалось, что вытянулся и стал еще угловатей. Гришатка чуть улыбался, и от этой улыбки в груди у Дорохова поднялся тяжелый и горький комок. Он сел на пол и прислонился щекой к дивану, словно стараясь обнять его, прижать к сердцу.

Виктор Матвеевич, стоя в дверях, смотрел на Дорохова, на его неестественно вытянутую ногу и чувствовал, как к горлу подкатывает старая, знакомая боль.

Андрей ввалился в кабинет начальника райотдела милиции, молча плюхнулся на продавленный диван и виновато посмотрел на изумленного капитана милиции, который пил чай из огромной синей чашки с цветочками. Фролов встал из-за стола и, не говоря ни слова, налил из чайника, стоявшего на полу, еще одну чашку, только красную, но с такими же лихими цветочками. Бросил туда кусков пять сахара, посмотрел на Андрея и добавил еще три, размешал и сунул в красные, окоченевшие руки Андрея.

Кудряшов глотал горячий чай, не чувствуя ни вкуса, ни сладости, он отогревался. На второй кружке Кудряшов смог поблагодарить капитана.

– Спасибо, Михаил Семенович, чуть богу душу не отдал…

– Где же ты так промерз, Андрей Петрович? – Фролов добродушно усмехнулся. – Сказал бы мне, я бы тебе штаны на меху выделил для твоих поездок.

– Не говори, Михаил Семенович, – покачал головой Кудряшов. – Сначала был в Плетневе, потом через болото прошел к Дорохову, но заходить не стал, а пошел прямо в Ворожейки.

– Крюк будь здоров, – согласился Фролов. – Чего это тебя понесло? Мог бы и на автобусе доехать.

– Долго ждать.

– По местам боевой славы прошелся… – усмехнулся Фролов, подливая Андрею в чашку кипятку.

– А это как понимать? – удивился тот, доливая заварки.

– Как понимать, так и понимай… – опять усмехнулся Фролов. – Учитель по такому маршруту ходил…

– Лозовой?

– Он самый…

– А ты откуда знаешь?

– Как не знать. Он сам ко мне в милицию приходил и просил помочь с ночлегом в этих местах. Я вместе с ним и объездил эти деревни и договаривался с жителями. Не бросишь ведь на произвол судьбы – с детьми путешествует.

– Это верно, – согласился Андрей, окончательно пришедший в себя. – Слушай, Михаил Семенович, а по каким ты деревням еще с ним ездил?

– Сейчас… – Фролов встал из-за стола и, поправляя сползающий китель, направился к карте. – Вот смотри: Ворожейки, Плетнево, Мотняево, Бабенки и Писцово… В основном вокруг северного берега болот он ходил со своими ребятами.

– Да… – согласился Андрей, разглядывая на карте маршрут Лозового. – Поиск есть поиск. А вот в Писцове-то я и не был. Как-то эта деревня выпала из моего поля зрения. Странно, очень странно. Михаил Семенович, не будет у тебя оказии туда добраться?

– Посмотрим… – Он выглянул в коридор и кому-то крикнул: – Иванов, есть у нас кто-нибудь из Писцова?.. Ну-ка, позови его ко мне.

Фролов закрыл дверь и повернулся к Андрею.

– На твое счастье, участковый здесь толковый парнишка. Он тебе во всем поможет.

Парнишка оказался здоровенным старшим лейтенантом лет тридцати. Он лихо вытянулся перед Фроловым.

– Старший лейтенант Игнатьев, товарищ капитан. Вызывали?

– Слушай, Игнатьев, это товарищ из комитета госбезопасности, ему надо добраться в Писцово. И помоги ему там во всем, понял?

– Так точно, товарищ капитан, – рявкнул «парнишка», с уважением посмотрев на Кудряшова.