Текст книги "Эволюция духа. От Моисея до постмодернизма (СИ)"

Автор книги: Александр Воин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Важен его вклад в понимание справедливости между Богом и человеком. Он первый, пусть после колебаний, но все же утвердился в убеждении, что евреи неправильно поняли в этом пункте завет с Богом и что вознаграждение за праведность, как и наказание за грехи, отнюдь не гарантированы никому в этой жизни. И выразил это, как мы помним, в замечательной форме и с большой художественной силой. Но как правильно понимать завет в этом пункте? С ответом на этом вопрос Соломон заколебался, как видим, от края до края и так ни на чем и не остановился. С одной стороны – это у него предельный нигилизм веры, выразившийся в сомнении, что божественная справедливость может быть хотя бы на том свете. (И даже в том, что человек создан "по образу и подобию Божию"). С другой – это удивительная для его времени мысль, что наказывая праведника, Бог тем самым выражает любовь к нему. И хотя Соломон здесь не пришел ни к чему конкретному, но эти его колебания свидетельствуют о мучительном и яростном поиске истины, и имеют и так немалую познавательную ценность, т.к. будоражили мысль в этом направлении во многих последующих поколениях.

Теперь о главной части его учения. О том, что он нашел хорошим для человека, и что отнес к суете сует, а также о земной справедливости в его понимании. На первый взгляд эта часть не противоречит Учению и только уточняет и развивает его. Действительно, развитие есть и немаловажное. Данный ранее в "Бытии" почти в намеке тезис о том, что этот мир, какой он ни на есть, со всеми существующими в нем страданиями, несчастьями и несправедливостями – все таки хорош, получает у Соломона раскрытие. Мир этот и жизнь в нем не просто хороши, они неоценимый дар Божий человеку при условии, что человек не ставит себе неправильных целей, не гоняется за суетой, за славой, богатством и не пытается совершить дела, которые не по плечу ему, а также при условии, что он научится смирению и не будет предъявлять Всевышнему претензий из-за несправедливости этой жизни и т.п. Простая человеческая жизнь с трудом, отдыхом, простыми радостями, с миром, покоем и любовью в семье – это великое счастье, а остальное от лукавого, и человек не должен забывать об этом.

Но есть и противоречие Учению в программе Соломона. И немаловажное. Для того чтобы почувствовать это, представим себе ситуацию типа той, в которой свершали свои великие дела Гидеон или отец Соломона Давид. Ситуацию критическую, когда народ в большой беде или такая беда ему угрожает. Мы знаем, что делали Гидеон и Давид. Но Соломон с его учением на их месте сидел бы тихо в своей норке, кушал булку и имел жену, пока не пришли бы и не разорили его дом, да и потом просто смирился бы с этим, как с неизбежным. Так неужели Давид и Гидеон были здесь не правы, а прав Соломон? Сказано: "Рабами мы были в Египте, но больше рабами не будем". И 40 лет водил Моисей евреев в пустыне, чтобы умерли родившиеся в рабстве, прежде чем вступить в "землю обетованную". Есть разница между смирением Давида и смирением Соломона и ясно, что Соломон, а не Давид искажает здесь Учение. Мне ясно. Но в истории эволюции идеи вывод этот не раз оспаривался и обращался, и мы еще с этим столкнемся. Справедливости для нужно отметить, что предполагаемое поведение Соломона в критической ситуации не имеет прямого подтверждения в оставленных им текстах. Ведь он был мудр и построил свое учение на контрапункте, позволяющем широкое и разнообразное толкование. И был бы он жив, то мог бы оспорить такое предположение, сославшись, например, на свое "всему свое время". И отчасти, кстати, был бы прав. Но все-таки мы имеем право говорить об оттенке упадочничества, отказа от активизма в учении Соломона. И потому, что его "суета сует" отнюдь не опровергнута вполне его положительной программой и не загнана строго в область тщеславия и т.п. Но особенно в силу характера решения им проблемы земной справедливости. Мы помним, что учение Моисея требовало от евреев не только поступать самим по справедливости, но и добиваться справедливости, как в отношении себя, так и других членов общества. А Соломон, даже не прикрывшись здесь своим любимым контрапунктом, просто констатирует, что вот есть всякая несправедливость под солнцем; " не храбрым – победа, не мудрым – хлеб и не разумным – богатство", не говоря уже о том, что "праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых" и наоборот, но ничего тут не поделаешь. Если тебя это не постигло: кушай булку и наслаждайся с женой, а постигло – терпи. "Не говори: "Я отплачу за зло", предоставь Господу и он сохранит тебя". Хотя сам же весьма успешно разрушил веру в то, что Господь обязательно сохранит праведника.

Вспомним также его сентенции типа "Гроза царя – как бы рев льва; кто раздражает его, грешит против самого себя".

"Человек малоумный дает руку и ручается за ближнего".

И мы увидим, что продвинув конструктивно Учение в одних направлениях, в других Соломон обкарнал его, а точнее, принизил "образ и подобие Божие" в человеке. Это не говоря о том, что в упомянутой сентенции про то, что "участь сынов человеческих и участь животных – участь одна... и нет у человека преимуществ перед скотом", он ведь и вовсе поставил под сомнение наличие в человеке "образа и подобия Божьего", точнее отверг его.

И все таки заканчивает свои писания великий скептик и декадент Соломон на очень светлой и жизнеутверждающей ноте. Я имею в виду "Книгу Песни Песней Соломона", этот гимн земной любви. После безнадежного "все суета сует и томление духа" мы узнаем вдруг, что "крепка как смерть любовь, стрелы ее – стрелы огненные". Это – не манная каша мещанского благоразумия с сентенциями вроде "лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным". Нет тут ни худосочного платонизма, ни грязного, либо холодного, изощренного либо извращенного секса, есть гармоничная полнокровная земная любовь и страсть, не прикрываемая для приличия даже узами законного брака. Нет смысла ни пересказывать, ни цитировать "Песнь песней". Каждый должен судить о ней по непосредственному восприятию. Но как соотносится эта вещь с Учением? Это очень не легкий вопрос, потому что предмет сей изначально погружен в Учении в густой и таинственный мрак. Невозможно отвлечься от того обстоятельства, что Адам и Ева за подобные поступки были изгнаны из Рая. Правда, мы уже договорились, что эта история аллегорична, но это все таки гипотеза и никаких прямых указаний в Библии до Соломона на сей предмет не встречается. Можно, конечно, сказать, что все что не запрещено, то разрешено. Но "не запрещено" и праздник жизни, поэма экстаза – это различные вещи. Ну есть еще мелкие детали, относящиеся к предмету, вроде того, что "Песнь Песней" воспевает не только любовь, но и красоту человеческого тела, а в "Бытии" сказано, что сотворив человека, Бог увидел, что это хорошо. Или история любви одного из праотцов Иакова к Рахили. Но в целую картину, позволяющую сделать вывод, что Учение требует от человека во имя "образа и подобия Божьего" искать земной любви, эти детали не складываются. Поэтому нам остается только констатировать, что на данном этапе и в пределах избранного нами метода исследования у нас нет инструментов для оценки соотношения "Песни Песней" и Учения. Можно только, забегая наперед, отметить, что иудаизм в дальнейшей своей эволюции, причем не только в дохристианскую эпоху, но и до наших дней, практически во всех своих ответвлениях, за исключением небольших, маргинальных, был в этом вопросе ближе к Соломону, чем к той позиции, которая извлекается прямо из истории изгнания Адама и Евы из Рая. Совсем другое дело христианство. А далее колебания в отношении к предмету скорее возрастали, чем сужались. Но об этом впереди.

7. Иов

"Книга Иова" отличается от всего, что было до этого в Библии. Это не Священное Писание, переданное людям от Бога, не мысли какого-нибудь великого человека, реальной исторической личности, к тому же имевшей с Богом непосредственный контакт, и не повествование летописца о реальных и значительных событиях еврейской истории. Это чистой воды литература, так как мы ее понимаем сейчас, т.е. нескрываемый вымысел. Более того, она похожа в этом отношении на современную научную фантастику. Не на ту дешевую, которая плетет свои турусы на колесах, дабы просто развлечь читателя, или в лучшем случае попытаться предугадать развитие науки и техники, а ту, в которой фантастичность ситуации используется как инструмент для логического и художественного исследования вечных проблем человека и общества (или по крайней мере ныне стоящих), такую как у Бредбери, Лема, Стругацких и т.п. Впрочем, если говорить о литературности "Иова", то отнесение его к научной фантастике, даже хорошей, было бы незаслуженным обеднением его. Ибо "Иов" это еще и прекрасное драматическое произведение, поднимающееся местами до уровня лучших трагедий древних греков или Шекспира. После всего, и главней всего для нас, что "Иов" – это еще развитие Учения.

Начинается "Книга Иова" с того, что в некой земле Уц жил праведный человек по имени Иов, у которого было семь сыновей и три дочери, и жил он в достатке и счастье. Кроме названия земли Уц нет практически никаких признаков ни места, ни времени, когда это происходило, что уже настраивает нас на упомянутую литературность, вымышленность происходящего. Затем действие мгновенно переносится к Господу Богу и сказано:

"И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа, между ними пришел и сатана". (Иов. 1.6).

Кстати, таинственные "сыны Божьи" до сих пор уже однажды упоминались в тексте Библии, когда речь шла о том, как "развратилось" человечество перед Ноевым потопом. В этом развращении "сыны Божии" сыграли существенную роль, "входя" к дочерям людей. Но, кто они такие, не было сказано ни тогда, ни сейчас. А вот "сатана" встречается в тексте Библии здесь вообще впервые и тоже без малейшего пояснения, кто он такой. Это сегодня мы знаем, что сатана – это властитель Ада, главный черт, и что выведенный ранее змей – искуситель в раю – это как раз и был замаскированный сатана. Но знаем мы это из позднейших источников, преимущественно христианских. В "Танахе" же, он же "Ветхий Завет", вообще не упоминается ни ад, ни черти, а про змея-искусителя сказано лишь, что "Змей был хитрее всех зверей полевых" (Быт.3.1.).

Но главное доказательство литературности "Книги Иова" в самой фабуле этой завязки. На приеме Богом сатаны, конечно, никто из людей не присутствовал и не мог присутствовать. Правда, и при сотворении мира и других событиях, описанных в "Бытии" никто из людей тоже не присутствовал, либо не мог донести это до современников Танаха. Но по принятой нами гипотезе вся та информация была сообщена людям самим Богом через Моисея. Что же касается описываемой встречи Бога с сатаной, то на нее эта гипотеза не распространяется, ибо "Книга Иова" находится далеко за пределами "Пятикнижия Моисеева". Следовательно, этот сюжет – чистейшей воды литературный вымысел.

Вернемся, однако, к самой книге. В ней далее разворачивается, можно сказать, чисто философская дискуссия, но сопровождаемая человеческой драмой с шекспировскими по мощи страстями. В центре дискуссии давно назревавший к тому времени в иудейском обществе вопрос. Назревший, но не разрешенный до конца не только к тому времени, но и поныне. Зачем, собственно, человеку быть праведным? Для того, чтобы получить за это вознаграждение в этой жизни? Соломон уже показал, что это просто не имеет места. Но зачем тогда – и он не ответил. Забегая наперед, замечу, что и в "Иове" этот вопрос не разрешен до конца. Но вскрыт целый ряд интересных аспектов этой проблемы. Дискуссия идет в двух планах: наверху между Богом и сатаной и внизу между людьми и иногда планы смешиваются. Бог похваляется сатане праведностью и богобоязненностью Иова и сатана говорит Ему: "Разве даром Богобоязнен Иов?" (Иов.1.9.). "Он Богобоязнен потому, что Ты всем наградил его. А Ты отними у него все это и тогда посмотрим, где будет его праведность и богобоязненность". Бог разрешит сатане сделать это, но только не трогать самого Иова. Сатана делает так, что в результате несчастий в один день гибнут все дети Иова и все его богатство. Но Иов выдерживает удар:

"Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!

Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге". (Иов. 1.21-22).

Опять сатана приходит к Богу и Бог говорит ему: вот видишь, Иов устоял. А тот предлагает ему для испытания усилить наказание и поразить Иова болезнью. Бог соглашается при условии: только не трогать душу Иова. И сатана насылает на Иова проказу. Описываются ужасные физические муки Иова, но он произносит:

"Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?"

Это уже дальше, чем пошел в этом направлении Соломон. Иов додумывается не только до того, что вознаграждения праведным может и не быть в этой жизни, но и, предвосхищая христианство, замечает, что о какой, собственно, праведности может идти речь, если за всякое праведное дело человек будет получать вознаграждение (если он будет принимать от Бога только доброе, а злого – не будет).

Но этим не заканчивается философское исследование предмета, а только начинается. К Иову приходят друзья и в порядке утешения начинают вести с ним дискуссию. Сначала Иов произносит перед ним монолог. Хотя он додумался до такой замечательной мысли, что нужно принимать от Бога не только доброе, но и злое, он далек от того образца смирения, за который будет выдавать его впоследствии христианство. Он молит Бога о смерти, произнеся полную боли и страдания речь в ее честь:

"Погибни день, в который я родился и ночь, в которую сказано " зачат человек!...

Для чего не умер я выходя из утробы и не скончался, когда вышел из чрева,..

... Я не существовал бы, как младенцы, не увидевшие света.

Там беззаконные перестают наводить страх и там отдыхают истощившиеся в силах.

Там узники вместе наслаждаются покоем, и не слышат криков приставника.

Малый и великий там равны и раб свободен от господина своего". (Иов.3. 3,11,16-19).

Тут вступает его друг Элифаз:

"Человек праведнее ли Бога, И муж чище ли творца своего," (Иов.4.17).

Не нужно терять веры в Бога и роптать на Него:

"...наказания Вседержателева не отвергай". (Иов.5.17).

Если человек исправит грех свой, то до конца жизни он будет еще вознагражден, ибо Бог может все:

"Ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он награждает и его же руки врачуют". (Иов. 5.18).

Утверждая, что Бог не наказывает невиновного, а человек не может знать грешен он или нет, Элифаз предвосхищает в этом христианство. Есть тут и интересное развитие мыслей Соломона. С одной стороны, мы не можем быть уверены в своей безгрешности, потому что, следуя Соломону, мы не можем до конца постигнуть замысел Божий и смысл его Учения. (Бесконечность познания. "Как ты не знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной; так не можешь знать дело Бога, который делает все"). С другой стороны, этим ставится под сомнение открытие Соломона, гласящее, что "одна судьба у всех" и у праведников и у нечестивых, точнее для судьбы неважно, кто там праведник, кто нечестивый. Ведь, учитывая упомянутую особенность нашего познания, мы не можем быть до конца абсолютно уверены ни в праведности праведника, ни в нечестивости нечестивого.

Из этого развития всплывает ряд новых проблем и прежде всего такая: из того, что человек не может знать наверняка, безгрешен ли он, и на него свалилось несчастье, следует ли, что это за грехи его, Или все таки прав Соломон и несчастья и счастья выпадают человеку независимо от его грехов,

И эти проблемы начинают прорисовываться – проясняться в дальнейшем диспуте – беседе. Иов возмущен позицией Элифаза. Он чувствует свою невиновность и чувствует элемент предательства в такой позиции его друга:

"... я не отвергся изречений Святого. Что за сила у меня, чтобы надеяться мне, И какой конец, чтобы длить мне жизнь мою, Твердость ли камней твердость моя. И медь ли плоть моя,

К страждущему должно быть сожаление от друга его, если только он не оставит страха к Вседержителю.

Но братья мои неверны, как поток, как быстро текущие ручьи...

Так и вы теперь ничто; увидели страшное и испугались...

Научите меня и я замолчу; укажите, в чем я погрешил.

Как сильны слова правды! Но что доказывают обличения ваши?

Вы нападаете на сироту, и роете яму другу вашему".

(Иов. 6.10-12,14,15,24,25).

После этих пламенных слов Иова нельзя не вспомнить 37-й год в Советском Союзе и крылатую фразу тогдашнего трусливого обывателя. "Раз посадили – было за что, там наверху виднее".

А Иов продолжает протестовать против страданий, которые он терпит, не ведая за что, и обращается уже к Богу:

"Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей.

Разве я море или морское чудовище, что ты поставил надо мною стражу,..?

Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета.

Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твое,

Посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его.

Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, доколе не дашь мне проглотить слюну мою,

Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков! Зачем поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость,

И зачем бы не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего, ибо вот я лягу в прахе; завтра поищешь меня, и меня нет".

Даже если я и виновен, то зачем меня наказывать так жестоко" – поднимает Иов вопрос и о мере наказания. ( Иов.7. 11,12,16-21).

Тут вступает в спор второй его друг Вилдад, развивая с вариациями точку зрения Элифаза:

"Неужели Бог извращает суд, и Вседержитель превращает правду?" (Иов.8.3).

Если твои дети погибли, говорит он Иову, значит они виноваты (хоть мы и не знаем в чем), а если ты не виноват, то помолись Богу, объясни ему свою невиновность и ты будешь вознагражден и за свою праведность, и за страдания.

Но Иов, несмотря на страдания, или, наоборот, просветленный ими, замечает логический прокол своего оппонента.

"Правда! знаю, что так; но как оправдается человек пред Богом?..

Если действовать силою, то Он могуществен, если судом, кто сведет меня с Ним? (Иов.9.2,19).

И далее следует бунт против Всевышнего, какого нет в Библии ни до, ни после Иова:

"Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же ," (Иов. 9.24).

И еще:

"Хотя бы я омылся и снежною водою и совершенно очистил руки мои.

То и тогда Ты погрузишь меня в грязь, и возгнушаются мною одежды мои.

Ибо Он не человек, как я, чтобы я мог ответить Ему и идти вместе с Ним на суд!

Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас.

Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня;

И тогда я буду говорить, и не убоюсь Его; ибо я не таков сам в себе". (Иов.9. 30-35).

Да, куда там Даниилу Данину с его слабым писком против Бога в сравнении с Иовом, Иовом, который тем не менее внесен в "Священное писание".

После этого Иов додумывается до замечательной мысли. Как, собственно, человек может оправдаться перед Богом (и перед людьми), если он не знает в чем его вина, Да и виноват ли он вообще, если он "не ведает что творит", и если человека, такого как он есть, не ведающего (до конца), создал сам Бог?

"Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?

Хорошо ли для Тебя, что Ты угнетаешь, что презираешь дело рук Твоих?

Не Ты ли вылил меня, как молоко, и как творог, сгустил меня..?" И т.д.

(Иов.10. 2,3,10).

Эта проблема, поднятая Иовом, актуальна не только в отношениях между Богом и человеком, но и в отношениях между людьми, актуальна и поныне. Вспомним окуджавское:

"Как славно быть ни в чем не виноватым

Совсем простым солдатом, солдатом."

Виноваты ли были солдаты Вермахта, по приказу Гитлера топтавшие Европу, "не ведая, что творя"? Или советские солдаты, по приказу партии подавлявшие восстания за независимость в Венгрии, в Чехословакии, в Афганистане? Вопрос отнюдь не простой и не имеющий слишком простого ответа. К нему мы еще вернемся. Пока что проследим за дальнейшим развитием дискуссии.

Выступает третий друг Иова – Софар и присоединяется к мнению двух предыдущих, опираясь на те же аргументы. Иов же в ответ ему вскрывает новые аспекты проблемы. Обращаясь к друзьям, он говорит:

"Надлежало ли вам ради Бога говорить неправду и для Него говорить ложь?

Надлежало ли вам быть лицеприятными к Нему и за Бога так препираться?

Хорошо ли будет, когда Он испытает вас?

Обманите ли Его, как обманываете человека?

Строго накажет Он вас, хотя вы и скрытно лицемерите." (Иов.13.7-10).

То что друзья защищают Бога и обвиняют Иова лицемерию, чувствуется, но в чем собственно их лицемерие? Формально то ведь вроде все верно: они преданы Богу, верят в Него до конца, не допускают мысли, что Он может ошибаться, а потому и обвиняют своего друга. Внешне вроде бы они, как и Давид, искренни в своей вере. Чувствуется, что не как Давид, но в чем разница? И Иов, умудренный страданием проницает в самую суть Учения: важнее ли человеку слепо верить в Бога или важнее следовать его Учению, стремиться к "образу и подобию"? Даже если такое стремление приводит к спору с самим Творцом? Иов, как видим, стоит на последнем. Учение требует не быть лицеприятным в суде и не брать сторону ни богатого, ни сильного равно как и бедного и несчастного, а судить по правде, т.е. по известным фактам. Ведь и в земном суде не бывает никогда все и абсолютно известно. Но нельзя осуждать человека, не имея достаточных доказательств его вины. Это требование Учения. Это путь к "образу и подобию Божию". А друзья Иова обвиняют его, не зная в чем он виноват, и не предъявляя ему обвинений (а исходя из того только , что Бог не может ошибаться). И Иов нутром чувствует, что спор с Богом за правду угодней Ему, чем льстивые уверения в вере в его непогрешимость, с одновременным нарушением Его завета. Но от окончательного вердикта по поводу, кто и насколько прав в этом споре друзей, хотя бы только с точки зрения "Книги Иова", мы пока воздержимся, тем более, что она не кончается еще на этом и обсуждение вопроса еще продолжится в ней. Правда, до конца книги ни Иов, ни его друзья уже не добавят ничего существенного в своей аргументации к исследуемому вопросу, но в конце концов сам Господь Бог, вняв мольбам Иова, объяснить ему, за что он страдает, говорит с ним и его друзьями голосом из бури. По стилю эта сцена перекликается с античными трагедиями и не только потому, что и там боги вмешивались непосредственно в дела простых людей и разговаривали с ними. Но прежде всего потому, что суровый еврейский Бог Яхве, отстраненный от людей и недоступный их пониманию и критике, здесь приземлен и подобно античным богам наделен человеческими слабостями. Впрочем, это проявилось уже в начале книги, когда Он хвастается перед сатаной богобоязненностью Иова и затем заключает с ним пари на стойкость Иова – вещи в которых слишком проглядывает суетное человеческое тщеславие. Эту суетность мы ощущаем и в речи этого литературного Бога к Иову, когда с высоты своего положения он доказывает Иову, как тот ничтожен,, чтобы судиться с ним:

"Где был ты, когда Я полагал основание земли? Скажи, если знаешь.

Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь?

На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее ..?

(Иов.38.4-6).

И т.д.

Подавленный Иов сдается:

"Руку мою полагаю на уста мои".

(Иов.39.33).

Но литературный Господь продолжает раскатывать ее в тонкий лист:

"Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя?

Такая ли у тебя мышца как у Бога? И можешь ли ты возгреметь как Он?

(Иов.40.3,4).

Тут, как видим, литературность начинает приобретать характер уже не греческих трагедий, а сатиры в духе ильф-петровского Остапа Бендера, делающего "шантаж выше среднего" какому-нибудь Кислярскому с целью раздоить его на приличную сумму. Ведь мы то знаем по началу книги, что Иов – действительно праведник, а все несчастья свалились на него по причине легкомысленного тщеславия самого литературного Господа Бога.

После такое эскапады не удивительно было бы, если бы Иов попросил к проказе добавить ему еще чуму и сифилис. Но он и так сломлен, уничтожен и просит прощения. Такая концовка существенно снизила бы ощущение философской глубины от "Книги Иова", но в самом конце неизвестный автор ее делает еще один интересный для нас поворот мысли. Господь говорит, обращаясь к Элифазу:

"... горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов". (Иов.42.7).

Вот так-так , после всего! И после этого Господь вознаградил Иова за его праведность и перенесенные страдания. Тот выздоровел, вновь разбогател, вдвое против прежнего, народил еще 7 сыновей и 3-х дочерей и жил в счастье и достатке еще 140 лет.

Теперь окончательно поставлена точка в споре Иова и его друзей. Точка поставлена, но поставлена она скорей в литературном плане, чем в философском. В литературном – закончен рассказ, закончено театрализованное действие, закончен публичный диспут и произнесено резюме высшего авторитета – самого Бога. Но какой философский смысл и даже еще проще, какой вообще смысл имеет это резюме? Сказано: "вы говорили обо мне не так верно, как раб Мой Иов". Пардон, а что, именно, говорил о Боге Иов, что мы должны принять за окончательную истину? Может быть это:

"Земля отдана в руки нечестивых, лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?"

Даже у самого отъявленного атеиста и противника религии не возникнет идея подобного толкования. Но тогда что же? А то, что автором тут оставлен умышленно широкий простор для возможных толкований и поэтому мы еще не раз будем возвращаться в дальнейшем к "Книге Иова" и ее уроку. Но пока что зафиксируем первый, наиболее очевидный вывод: с точки зрения автора книги Иов хоть и перебрал в своих протестах Творцу, в смысле недостатка почтительности, но по существу прав он, а не его друзья. Человек должен стремиться к "образу и подобию Божию", опираясь на Учение и на свое разумение его, а не ориентируясь на то, повезло или не повезло ему в жизни и не пытаясь угодить неизвестной ему воле Всевышнего помимо как через следование Учению и стремление к "образу и подобию Божию". Также и окружающих мы должны судить на той же основе, по тем же критериям, а не по удачливости их в жизни.

Но тут возникает вопрос, а в какой степени эта точка зрения автора обязывает нас? Ведь это не Тора с Синая, как говорят евреи, т.е. это – не Священное Писание, а просто литература. Ну один там написал, а другой еще как-нибудь напишет.

По этому поводу замечу следующее. Элемент литературности был ведь и во всем предыдущем исследуемом материале, включая Тору – "Пятикнижие Моисеево". И это при полном почтении к принятому в нашем методе исследования предположении, что Моисеево Учение дано Богом. Дано то Богом, да записано людьми, людьми к тому же достаточно примитивными и записавшими его по памяти изрядное время спустя. В запись эту, конечно же, попало много их отсебятины, т.е. литературы. Тем более, что они принципиально не могли понять Учение во всей его глубине и просто были обречены на искажение его в записи. Ну а чем дальше, тем литературы становится все больше. И в конце концов, как было сказано, вечные вопросы и поиски ответа на них пронизывают всю человеческую историю и культуру, выходя далеко за пределы религии. Так что рано или поздно нам все равно суждено вступить в область чистой литературы. Естественно, не всякой, а такой лишь, которая имеет достаточное отношение к движению идеи. Но "Книга Иова", даже если бы не была канонизирована в Библии, и не оказала бы существенного влияния на дальнейшую. духовную эволюцию евреев и не повлияла бы на христианство, дает такое существенное и интересное развитие идеи, что пройти мимо нее, конечно, нельзя.

Таким образом, эта книга не обязывает нас принять точку зрения автора абсолютно и не критически, но обязывает сопоставить ее выводы с Учением, посмотреть как они вписываются в него и в предшествующую эволюцию его, и куда они направляют ее дальше.

Как вписывается вышерассмотренный главный вывод "Книги Иова" в упомянутую эволюцию? Как помним, прежде чем Господь дал евреям Учение, он провел огромную работу по вдохновлению их верой в Себя. Причем, ради этой веры праотцам прощались довольно грубые нарушения норм Учения. Зато от них требовалось беспрекословное выполнение непосредственных указаний им от Господа (вплоть до готовности принести в жертву своего первенца). После принятия Учения картина меняется. Меняется, но пока что не на 180 градусов. С одной стороны, как отметил Соломон, нельзя сказать, чтобы после этого каждый, кто нарушил нормы Учения немедленно, или хотя бы с задержкой, но все же в этой еще жизни, получал наказание. Но, с другой стороны, как было видно из "Книги Судей" (и то же продолжалось и в эпоху царей), коллективно, как народ, евреи систематически получали по голове, когда в массе своей слишком далеко отклонялись от норм Учения и от "образа и подобия Божия". Т.е. нормы Учения уже начали, так сказать "работать".

С другой стороны также мы уже имели примеры того, когда попытка человека, пусть и не рядового, а такого, как Моисей, в стремлении к "образу и подобию Божию" оспорить решение Бога, пусть и в почтительной форме, приводили к изменению этого решения.

Таким образом мы видим, что выводы автора "Книги Иова" вписываются в рассматриваемый ряд, в котором вначале отдавалось полное предпочтение вере в Бога перед соблюдением норм Учения (хотя были основания полагать, что эта ситуативно и может измениться), а в конце предпочтение отдается нормам Учения. Точности для следует отметить, что это предпочтение не абсолютное. Во-первых, вера в Бога сама является одной из норм Учения. Во-вторых, споря с Богом и даже доводя свой бунт до утраты почтительного смирения, веры в Бога Иов не утрачивает. Он не обращается в идолопоклонство и спорит с Богом с позиций Его Учения. И тем не менее определенное смещение акцентов происходит.

Но смысл спора Иова и его друзей не только в том, что важней: вера или соблюдение норм и стремление к "образу и подобию". Спор идет также по поводу того как определить в мало-мальски не тривиальных случаях (а жизнь, как правило создает нетривиальные ситуации) соблюдаем ли мы нормы и живем ли мы или другие по "образу и подобию", или грешим. Здесь автор Книги подводит нас к выводу, что решение мы должны принимать, полагаясь на наш несовершенный (пусть) разум и отправляясь от известных нам фактов и их соответствия или несоответствия нормам и духу Учения и "образу и подобию Божию", а не от мистики, пусть и припудренной словами про веру в единого Бога. И этот вывод также встраивается в уже образовавшийся, пусть и не большой пока ряд. Господь создал человека, дав ему разум. И создав, сказал, что это хорошо. Значит и разум – это хорошо и надо им пользоваться, а не выбрасывать его на помойку. А далее Соломон пришел к выводу, что разум дан человеку не только для того, чтобы сообразить как схитрить или как придумать полезное колесо, но прежде всего для понимания "страха Господня", т.е. для различения добра и зла. Хотя, как заметил тот же Соломон, человеку не дано до конца познать замысел Бога, но напрашивается вывод, что человек должен к этому стремиться.