Текст книги "Водный барон. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Когда я появился, он выпрямился, и я увидел, как от него отделились ещё несколько силуэтов – мальчишки, младше его, которые быстро и бесшумно разбежались в разные стороны.

Егорка подошёл ко мне, остановился у порога.

– Готов? – спросил я коротко.

– Готов, – ответил он так же коротко.

Я кивнул, закрыл за собой дверь – тихо, чтобы не разбудить соседей.

Егорка развернулся и пошёл вперёд. Я пошёл следом.

Мы шли молча.

Не по главной дороге, а берегом, по узким тропам между сараями и огородами. Егорка двигался быстро, уверенно, как человек, который знает каждый поворот, каждую кочку, каждый камень.

Несколько раз он останавливался, поднимал руку – жест «стой» – и прислушивался.

Я замирал, слушая вместе с ним.

Где-то вдалеке – голоса. Скрип телеги. Лай собаки.

Егорка ждал, пока звуки не затихали, потом кивал и шёл дальше.

«Он осторожен. Хорошо».

Мы обошли Слободу стороной, спустились к реке, пошли вдоль берега – там, где ивы росли густо, скрывая нас от чужих глаз.

Солнце поднималось медленно, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Туман стелился над водой – густой, молочный, как одеяло.

Егорка вёл меня дальше, мимо причалов, мимо знакомых мест, туда, где река делала крутой поворот и Слобода кончалась.

Впереди был лес. Густой, старый, тихий.

Егорка свернул с тропы, прыгнул через ручей, нырнул под низкие ветви ивы.

Я последовал за ним.

Лес поглотил нас.

Здесь было темнее, прохладнее. Пахло мхом, сыростью, прелыми листьями. Птицы ещё не проснулись. Только где-то вдалеке стучал дятел – мерно, монотонно.

Егорка вёл меня по едва заметной тропе – настолько узкой, что ветки цеплялись за одежду, корни пытались споткнуть.

Я шёл молча, доверяя ему.

«Он знает эти тропы. Он прав – здесь Касьян не увидит».

Мы шли около часа, может, меньше. Время в лесу течёт иначе.

И вдруг лес кончился.

Впереди – низина. Туманная, белая, как море облаков.

А за низиной, на пологом пригорке – стена.

Монастырская стена.

Деревянная, высокая, массивная. Брёвна толстые, прочные, потемневшие от времени. Башни по углам – приземистые, угрюмые. Ворота – низкие, тяжёлые, с железными петлями.

За стеной виднелись купола церкви – два, может три, ещё скрытые утренним туманом.

Колокол ударил один раз – низко, глубоко, так, что воздух задрожал.

Я остановился, глядя на стену.

Егорка встал рядом, тоже глядя.

– Туда, – сказал он тихо, кивнув на ворота.

Я кивнул.

«Работа началась».

Сделал шаг вперёд, к тропе, которая вела вниз, в туманную низину, к воротам.

Глава 8

Ворота были приоткрыты.

Мы вошли во внутренний двор монастыря – и попали в аврал.

Двор был большим, вытоптанным, грязным. Деревянные постройки по периметру – кельи, склады, амбары. В центре – колодец и несколько больших деревянных чанов. Пахло рыбой. Свежей и… не очень свежей.

Монахи-трудники бегали с носилками, вёдрами, мешками – торопливо, хаотично, как муравьи из разорённого муравейника.

Нас встретил дядька Егорки – Панкрат. Высокий жилистый мужик лет сорока, в потрёпанной монашеской рясе, с рукавами, засученными до локтей. Лицо обветренное, руки рабочие, мозолистые.

Он увидел Егорку, кивнул, потом посмотрел на меня – изучающе, настороженно.

– Не вовремя вы, – сказал он коротко, вытирая лоб тряпкой. – Отец Серапион рвёт и мечет.

– Почему? – спросил Егорка.

Панкрат махнул рукой в сторону центра двора.

– Сам увидишь.

Мы пошли следом.

И я увидел.

В центре двора, рядом с чанами, была гора рыбы.

Не кучка. Не корзина. Гора.

Сотни, может, тысячи рыбин – лещи, окуни, плотва, язь, даже несколько крупных судаков. Серебристые чешуйки блестели на солнце. Рыба была свежей, только что из воды, ещё влажной, но уже начинающей пахнуть – тем тяжёлым, сладковатым запахом, который говорит: «времени мало».

Над горой стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, лет под пятьдесят. Ряса монашеская, но подпоясанная крепким ремнём, рукава закатаны. Руки сильные, жилистые. Лицо волевое, с резкими чертами. Борода седая, коротко подстриженная. Глаза – стальные, жёсткие.

Это был отец Серапион.

Он кричал на молодого монаха, который стоял перед ним с вёдрами, съёжившись от гнева настоятеля.

– Куда в рассол⁈ – рычал Серапион, тыча пальцем в чан. – Он ещё тёплый! Тёплый, слышишь⁈ Ты испортишь всю рыбу! Она протухнет раньше, чем просолится!

Монах робко блеял что-то в ответ, но Серапион перебил его:

– Антип-солевар болен, а вы, лодыри, без него не можете! Три года он вас учил! Три года! И что⁈

Я остановился, глядя на сцену.

И в голове щёлкнуло – мгновенно, автоматически, как срабатывает рефлекс у человека, который всю жизнь занимался одним делом.

«Они её губят».

Глеб-рыболов, знавший всё о хранении улова, видел проблему сразу.

«Они кладут рыбу в тёплый рассол. Рыба ещё не остыла после смерти. Соль не успеет законсервировать ткани – бактерии размножатся быстрее. Она протухнет изнутри, несмотря на соль».

«Нужен холодный крепкий рассол. Или горячий – но тогда технология другая».

Серапион развернулся, чтобы отдать новый приказ, и заметил нас.

Остановился. Посмотрел на Егорку, потом на меня.

– Ещё один «рыбак»? – сказал он с горькой насмешкой. – Можешь что-то сделать с этим, мастер⁈

Это был не вопрос. Это был вызов. Тест.

«Покажи, чего ты стоишь, или проваливай».

Я посмотрел на гору рыбы, на чаны с рассолом, на монахов, которые суетились, не зная, что делать.

Потом посмотрел на Серапиона.

– Могу, – сказал я ровно.

Серапион поднял бровь, скрестив руки на груди.

– Слушаю.

Я подошёл к чану, в который монахи собирались класть рыбу. Опустил руку в рассол – вода была тёплой, почти комнатной температуры. Соли мало. Концентрация слабая.

Повернулся к Серапиону:

– Сколько времени есть?

– До заката, – ответил он жёстко. – После заката она пойдёт в отходы.

Я кивнул.

– Достаточно.

Повернулся к монахам:

– Воду – кипятить. Всю. Сколько есть котлов – ставьте на огонь. Всю соль – сюда, к этому чану. И принесите свежее яйцо. Сырое.

Монахи переглянулись, не понимая.

Серапион хмыкнул:

– Делайте, что он говорит.

Монахи бросились выполнять.

Я повернулся к Егорке:

– Мне нужны носилки, чистые вёдра и люди, которые будут таскать рыбу. Быстро.

Егорка кивнул и побежал за дядькой Панкратом.

Серапион подошёл ко мне, глядя на меня изучающе.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросил он тихо.

– Да, – ответил я, не отводя взгляд. – Я спасу вашу рыбу. Но потом мы поговорим. О том, что мне нужно.

Серапион медленно кивнул.

– Справедливо. Спасёшь улов – поговорим.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и стал наблюдать.

Монахи притащили мешки с солью, поставили рядом с чаном. Другие разожгли костры, поставили котлы с водой.

Егорка вернулся с носилками и тремя трудниками.

Я взял яйцо, которое принёс один из монахов, и опустил его в чан с рассолом. Яйцо утонуло – легло на дно.

– Смотрите, – сказал я громко, чтобы все слышали. – Когда яйцо всплывёт и встанет вертикально – носиком вверх – рассол готов. Это значит, что соли достаточно.

Монахи смотрели на меня, как на чудотворца.

Я начал сыпать соль в чан, размешивая её длинной деревянной палкой.

Одна горсть. Вторая. Третья.

Яйцо начало всплывать – медленно, неуверенно.

Ещё соль.

Яйцо поднялось к поверхности, закачалось, потом встало вертикально – носиком вверх, торчащим из воды.

– Готово, – сказал я. – Теперь лейте кипяток. Медленно. Помешивая.

Монахи начали носить котлы с кипятком, выливать в чан. Вода становилась горячей, соль полностью растворялась.

Я контролировал процесс, пробуя воду, проверяя температуру.

Когда чан был наполнен горячим насыщенным рассолом – тузлуком – я повернулся к Егорке и трудникам:

– Рыбу – сюда. По одной носилке. Опускаете в чан, держите десять минут, вытаскиваете. Сразу – в холодный рассол. Живо!

Аврал начался. Я тоже в нем участвовал.

Носилки с рыбой опускались в горячий тузлук. Рыба бланшировалась – кожа стягивалась, чешуя светлела, мясо уплотнялось.

Десять минут – и носилки вытаскивали, переносили ко второму чану с холодным рассолом.

Процесс, который занял бы часы медленного просаливания, занимал минуты.

Гора рыбы таяла на глазах.

Серапион стоял рядом, наблюдая. На его лице было удивление, переходящее в уважение.

Когда последняя партия рыбы ушла в холодный рассол, я выпрямился, вытер руки о штаны.

Всё тело ныло от усталости. Руки дрожали. Но работа была сделана.

Серапион подошёл к чану с готовой рыбой, достал одну – крупного леща, – понюхал, надавил пальцем на мясо.

Попробовал краешек – откусил, прожевал, задумался.

Потом посмотрел на меня.

– Рублей десять, – сказал он тихо. – Ты спас мне рублей десять.

Пауза.

– Что тебе нужно?

Я выдохнул.

«Вот оно. Переговоры».

– Поговорим, – сказал я. – Наедине.

Серапион кивнул.

– Идём.

Келья Серапиона была маленькой, аскетичной. Деревянные стены, узкое окно, стол, две лавки, полка с книгами. На столе – счёты, несколько восковых табличек, гусиное перо, чернильница.

Серапион закрыл за нами дверь, жестом указал мне на лавку.

Я сел. Егорка остался снаружи – я велел ему ждать.

Серапион сел напротив, положил руки на стол – спокойно, открыто, но глаза были внимательные, оценивающие.

– Ты спас мне рублей пятьдесят, – сказал он прямо, без предисловий. – Может, больше. Антип лежит с лихорадкой третий день. Без него мои трудники – как дети без отца. А рыба не ждёт. – Он помолчал, потом добавил: – Уважение заработал. Что тебе нужно?

Я выдохнул, собираясь с мыслями.

«Переговоры. Чётко. Без воды. Назвать проблему, назвать решение, назвать цену».

– Долг Касьяну Авинову, – сказал я. – Десять рублей серебром. Срок – неделя. Шесть дней осталось.

Серапион кивнул, слушая.

– Мне нужны снасти, – продолжил я. – И доступ к вашей воде. Касьян перекрыл мне выход на реку в Слободе. Он контролирует всех рыбаков, всех лоцманов, всех купцов. Если я попытаюсь работать на его территории – он меня задушит.

Серапион хмыкнул:

– Касьян – пиявка. Он всю Слободу высосал. Половина рыбаков у него в долгах. Другая половина – боится попасть в долги.

– Поэтому я пришёл к вам, – сказал я. – Монастырь – единственное место, куда его рука не лезет.

Серапион усмехнулся:

– Не лезет, потому что я ему зубы обломал. Два раза пытался монастырских рыбаков в свою артель переманить. Я ему объяснил: монастырь – моя епархия. – Он стукнул кулаком по столу. – Здесь правлю я.

Я кивнул.

– Именно поэтому я здесь. Мне нужны снасти – любые, даже старые. И мне нужен челн. – Я сделал паузу. – Моя лодка «Стерлядка» на причале в Слободе. Но Касьян её сторожит. Я не могу на ней выйти, не вызвав свары.

Серапион откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди, изучающе глядя на меня.

– Десять серебром за неделю, – повторил он медленно. – Это много. Очень много для одного рыбака.

– Я знаю, – ответил я.

– У тебя есть план?

– Есть.

– И ты думаешь, что сможешь?

Я посмотрел ему в глаза:

– Я только что спас вам пятьдесят серебром за полдня. Думаете, за неделю я не смогу заработать десять?

Серапион усмехнулся – впервые с момента нашей встречи.

– Дерзкий, – сказал он. – Мне это нравится. – Он встал, подошёл к окну, постоял, глядя на двор. Потом обернулся. – Идёт. Пошли.

Мы вышли из кельи.

Серапион повёл меня через двор, мимо трудников, которые всё ещё разбирали улов, к дальнему углу, где стоял старый деревянный сарай.

Дверь сарая была приоткрыта, с петель свисала ржавая цепь. Серапион толкнул дверь ногой – она скрипнула и распахнулась.

Внутри было темно, пыльно, пахло сыростью и гнилью.

Серапион шагнул внутрь, я – за ним.

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидел хлам.

Старые сети – свалены в углу, спутанные, покрытые плесенью и паутиной. Бочки – треснутые, с отвалившимися обручами. Обрывки верёвок. Куски дерева. Поплавки – деревянные, потрескавшиеся. Грузила – свинцовые, потемневшие.

– Вот, – сказал Серапион, махнув рукой. – Хлам от старой артели. Лет пять назад монастырь держал свою бригаду – двадцать человек. Потом артель распалась. Часть ушла к Касьяну, часть – разбрелась. Снасти остались здесь. Гнильё.

Я подошёл к куче сетей, присел на корточки, потрогал нити.

Мокрые. Склизкие. Рассыпаются в руках.

– Труха, – подтвердил Серапион. – Но если ты сможешь из этого что-то сделать – бери. Даром.

Я кивнул, продолжая осматривать.

Грузила – целые. Поплавки – треснутые, но их можно заменить. Верёвки – гнилые, но их можно распустить, использовать отдельные нити.

«Это не хлам. Это сырьё».

Серапион вышел из сарая, я – следом.

Он подвёл меня к краю двора, где у стены валялся старый челн.

Длинный, узкий, плоскодонный. Монастырский промысловый челн, рассчитанный на двоих-троих гребцов.

Но дырявый.

Я присел рядом, осмотрел корпус.

Доски местами сгнили, между ними – щели. В днище – несколько дыр размером с кулак. Уключины сломаны. Банки (сиденья) покрыты плесенью.

– Дырявый, как решето, – сказал Серапион. – Лет десять стоит здесь. Никому не нужен. Если починишь – твой.

Я встал, обошёл челн кругом, оценивая повреждения.

«Каркас целый. Киль не треснул. Это главное. Остальное – чинится».

Серапион смотрел на меня, ожидая ответа.

Я выпрямился, повернулся к нему:

– Беру.

Серапион кивнул.

– Тогда слушай условия. – Он поднял один палец. – Весь улов, который ты добудешь, солишь здесь. Моей солью. По твоему методу. – Второй палец. – Одну бочку готовой рыбы берёшь себе. На долг Касьяну или на продажу – твоё дело. – Третий палец. – Две бочки – монастырю. В счёт платы за снасти, за лодку, за соль, за доступ к воде.

Пауза.

– Согласен?

Я быстро посчитал в уме.

«Одна бочка – это примерно пятнадцать-двадцать серебром, если продать напрямую купцам. Может, больше, если рыба качественная. Это покрывает долг Касьяну с запасом».

«Две бочки монастырю – это честная плата. Серапион даёт мне инструменты, материалы, защиту от Касьяна. Это справедливая сделка».

– Согласен, – сказал я.

Серапион протянул руку.

Я пожал её – крепко, по-мужски.

– Тогда работай, – сказал Серапион. – У тебя шесть дней. Монастырский двор – в твоём распоряжении. Егорка будет помогать. Панкрат даст тебе инструменты – смолу, топор, нож, всё что нужно. – Он посмотрел на меня жёстко. – Но помни: если обманешь, если украдёшь, если сбежишь с уловом – я найду тебя. И тогда Касьян покажется тебе отцом родным.

Я кивнул:

– Не обману.

Серапион смотрел на меня ещё несколько секунд, потом кивнул:

– Верю. – Он развернулся, пошёл обратно к кельям, бросив через плечо: – Панкрат покажет, где что взять. Работай.

Я остался один у сарая.

Посмотрел на гору хлама внутри, на дырявый челн рядом.

«Шесть дней. Одна бочка мне. Две – монастырю».

«Нужно починить лодку. Сделать снасти. Найти рыбу. Поймать. Засолить. Продать».

«Шесть дней».

Я выдохнул, потёр лицо руками.

«Ничего невозможного. Просто работа. Большая, сложная, но – работа».

Егорка подошёл сзади, остановился рядом.

– Договорился? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Теперь работаем.

Егорка посмотрел на челн, на сарай, потом на меня.

– Ты правда думаешь, что из этого… – он ткнул пальцем в дырявую лодку, – … можно сделать что-то рабочее?

Я усмехнулся:

– Егор, я из мёртвого тела сделал живого человека. Из дырявой лодки сделаю целую.

Он моргнул, не понимая метафору, но кивнул.

– Ладно. Что делаем?

Я оглядел двор, прикидывая план.

– Сначала – инструменты. Потом – сортируем хлам. Потом – чиним лодку. Потом – делаем снасти. – Я посмотрел на Егорку. – И всё это – за два дня. Потому что остальные четыре нам нужны для ловли.

Егорка присвистнул:

– Это… быстро.

– Это необходимо, – поправил я. – Пошли к Панкрату. Нужны смола, топор, нож, котёл и огонь.

Мы пошли через двор к мастерским.

«Работа началась».

Панкрат дал нам всё, что я попросил.

Топор – тяжёлый, острый. Нож – длинный, широкий, для разделки. Котёл – большой, чугунный, почерневший от копоти. Бочку смолы – густой, липкой, пахнущей сосной. Дрова. Верёвки. Куски холста.

Мы с Егоркой перетащили всё это к сараю, разложили на земле.

Я присел на корточки перед горой хлама из сарая, которую мы вытащили на свет.

Старые сети – три штуки, большие, промысловые. Нити почернели от гнили, покрыты плесенью, слипшиеся в комья. Пахло сыростью и тленом.

Егорка стоял рядом, морщась от запаха.

– Это труха, – сказал он с сомнением. – Ты правда думаешь, что из этого можно что-то сделать?

Я не ответил сразу. Взял одну из сетей, потянул – нити рассыпались в руках, как паутина.

Но грузила остались целыми. Свинцовые, потемневшие, но крепкие. Поплавки – деревянные, потрескавшиеся, но их можно заменить.

Я начал выдирать грузила из гнилой сети – одно за другим, складывая в кучу.

– Это не труха, Егор, – сказал я, не отрываясь от работы. – Это сырьё.

Я указал на кучу грузил:

– Это – вечное. Свинец не гниёт. Его можно переплавить, если нужно, но и так сойдёт. – Я взял в руки нить, растянул её между пальцами. Она была склизкой, рыхлой, но не порвалась. – А нить… нить мы вылечим.

Егорка нахмурился:

– Вылечим? Как?

Я встал, отряхнул руки.

– Разводи костёр. Большой. Ставь котёл. Будем топить смолу.

Егорка подчинился – натаскал дров, сложил костёр, поставил на треногу котёл.

Я открыл бочку со смолой – густая, чёрная масса с золотистыми прожилками. Зачерпнул её деревянным черпаком, начал накладывать в котёл.

Егорка поджёг костёр. Дрова разгорелись быстро – сухие, хорошие.

Смола в котле начала плавиться – медленно, вязко, превращаясь из твёрдой массы в густую жидкость.

Пока она плавилась, я взял первую сеть и начал распускать её на отдельные нити.

Это была долгая, грязная работа. Нити были спутаны, слиплись от гнили, приходилось резать узлы ножом, распутывать, отделять одну от другой.

Егорка помогал – молча, старательно, повторяя мои движения.

Когда смола в котле закипела – густо, с тяжёлым бульканьем, – я начал опускать в неё нити.

Одну за другой. Длинными отрезками, по пять-шесть метров.

Нить уходила в чёрную кипящую массу, исчезала, потом я вытаскивал её – медленно, осторожно, чтобы не порвать.

Нить выходила преображённой.

Чёрная. Жёсткая. Блестящая. Смола пропитала волокна, убила гниль, склеила рыхлую структуру.

– Смола убьёт гниль, – объяснил я Егорке, вытаскивая очередную нить и развешивая её на перекладине для просушки. – Это будет композит. Прочнее новой нити.

Егорка смотрел на процесс с восхищением и недоверием:

– Никогда такого не видел.

– Потому что здесь так не делают, – ответил я. – Здесь выбрасывают старое и покупают новое. А я делаю из старого – новое.

Мы проварили все нити из трёх сетей. Развесили их сушиться на солнце.

Чёрные блестящие нити висели рядами, как струны гигантской арфы.

Пока они сохли, я взял палку и начал чертить на земле.

План бредня. Модернизированного.

Егорка присел рядом, глядя на чертёж.

– Смотри, – сказал я, тыча палкой в рисунок. – Обычный бредень – это просто прямоугольная сеть. Два шеста по краям, грузила внизу, поплавки вверху. Его тянут вдоль берега, загоняя рыбу в «карман». – Я нарисовал карман – мелкий, неглубокий. – Но карман мелкий. Рыба легко выпрыгивает или проскальзывает под низ.

Я стёр старый рисунок, нарисовал новый.

– Мы сделаем «мотню» – глубокий карман. Вот так. – Я нарисовал мешкообразное расширение в центре бредня. – Рыба зайдёт в карман и не выйдет. Гравитация и течение прижмут её ко дну мотни. Даже если она попытается выпрыгнуть – сеть её удержит.

Егорка кивнул медленно, понимая логику.

– И ещё, – добавил я, рисуя грузила по нижнему краю, – грузила ставим чаще. Не через метр, как обычно, а через полметра. Сеть будет плотнее прилегать ко дну. Ни одна рыба не проскочит снизу.

– А поплавки? – спросил Егорка.

– Поплавки – реже, – ответил я. – Нам не нужно, чтобы верхний край торчал высоко. Это на ночь и до рассвета, на дальняк не пойдём. Нам нужно держать у косы – там, где рыба кормится на отмели.

Егорка смотрел на чертёж, потом на меня:

– Ты это… откуда знаешь?

Я пожал плечами:

– Опыт.

«Опыт Глеба. Двадцать лет рыбалки. Сотни сетей. Десятки модификаций».

Мы начали собирать бредень.

Я связывал нити в сеть – узел за узлом, ячейка за ячейкой. Егорка помогал, учился, повторял мои движения.

Это была медитативная работа. Монотонная. Руки двигались сами, мозг отключался.

К середине дня у нас был каркас бредня. К вечеру – готовая сеть с глубокой мотней.

Я привязал грузила к нижнему краю – часто, через полметра, как планировал.

Поплавки – к верхнему краю, реже, для баланса.

Два длинных шеста по краям – для управления.

Бредень был готов.

Чёрный, жёсткий, пропитанный смолой, пахнущий сосной и дёгтем.

Уродливый, но прочный.

Егорка потрогал сеть, потянул – нити не растягивались, не провисали.

– Прочная, – сказал он с уважением.

– Прочнее новой, – подтвердил я. – Смола сделала её композитом. Она выдержит судака на пять кило.

Егорка присвистнул:

– Если б такого поймать…

– Поймаем, – сказал я уверенно. – Но сначала – лодка.

Мы подошли к старому челну, валяющемуся у стены.

Я обошёл его кругом ещё раз, проверяя повреждения.

Дыры в днище – три штуки. Щели между досками – по всему корпусу. Уключины сломаны.

– Панкрат! – позвал я.

Дядька Егорки вышел из мастерской, подошёл к нам.

– Мне нужны доски, – сказал я. – На заплатки. И ещё смолы. Много.

Панкрат кивнул, ушёл, вернулся с охапкой досок и ещё одной бочкой смолы.

Я снова развёл костёр, растопил смолу.

Пока она плавилась, я вырезал заплатки из досок – по размеру дыр. Прикладывал, подгонял, обтёсывал топором.

Когда смола закипела, я начал заливать дыры.

Не мазать холодным дёгтем, как делали местные. Заливать горячей смолой – так, чтобы она проникла во все трещины, склеила волокна дерева, затвердела монолитом.

– Они мажут холодным дёгтем, – объяснил я Егорке, заливая очередную дыру. – Это заплатка временная. Через месяц она отвалится. Я заливаю горячей смолой. Это сварка. Навсегда.

Я прижимал доску-заплатку к дыре, заливал смолой края, держал, пока она не остыла и не затвердела.

Потом переворачивал челн, заливал дыру с другой стороны – двойная герметизация.

Каждую дыру. Каждую щель между досками.

Работа была долгой, грязной. Руки были чёрные от смолы. Одежда – в пятнах. Пахло дёгтем так сильно, что голова кружилась.

Но к вечеру челн был готов.

Чёрный, блестящий, уродливый, весь в заплатках.

Но целый.

Я перевернул его обратно, осмотрел снаружи и изнутри.

– Панкрат, – позвал я. – Помоги дотащить до воды. Проверим.

Мы вчетвером – я, Егорка, Панкрат и ещё один трудник – подняли челн и понесли к монастырскому причалу.

Опустили в воду – осторожно, медленно.

Челн лёг на воду. Качнулся. Замер.

Я смотрел на днище, ожидая, что вода начнёт просачиваться.

Секунда. Две. Пять. Десять.

Сухо.

Ни одной капли.

Егорка выдохнул с облегчением:

– Держит!

Я кивнул, но не расслабился.

– Сейчас проверим по-настоящему.

Я залез в челн – осторожно, держась за борт. Сел на банку. Челн качнулся подо мной, просел глубже в воду.

Я смотрел на днище.

Сухо.

Егорка залез следом. Сел напротив.

Челн просел ещё глубже, но держал.

Мы сидели минуту, две, три.

Вода не поступала.

– Работает, – сказал я наконец. – Вылезаем.

Мы вернулись на берег.

Панкрат хлопнул меня по плечу:

– Хорошая работа, парень. Отец Серапион будет доволен.

Я кивнул, глядя на челн, на бредень, разложенный на земле у сарая.

'К вечеру у меня есть:

1. Отремонтированный челн.

2. Сверхпрочная композитная снасть.

3. План, где ловить'.

«Осталось – поймать рыбу».

Егорка сел на землю рядом со мной, вытирая грязные руки о штаны.

– Завтра на воду? – спросил он.

Я покачал головой:

– Сегодня. Ночью.

Егорка удивлённо посмотрел на меня:

– Ночью? Зачем?

– Потому что рыба ночью выходит кормиться на отмели, – ответил я. – И потому что у нас осталось пять дней. Каждый час на счёту.

Егорка кивнул медленно, соглашаясь.

– Отдохни пару часов, – сказал я. – Поешь. В полночь выходим.

Он встал, пошёл к трапезной.

Я остался сидеть на берегу, глядя на воду.

Река текла – спокойно, мерно, бесконечно.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Я сделаю это».

Вечер.

Солнце садилось за лес, окрашивая реку в медный цвет. Воздух становился прохладнее, тяжелее. Над водой начинал стелиться туман – тонкими прозрачными слоями, как дым.

Я сидел на монастырском причале, глядя на воду.

Уставший. Грязный. Руки в смоле, одежда в пятнах дёгтя, мышцы ноют от работы.

Но готовый.

Челн починен. Бредень сделан. Инструменты на месте.

«Осталось поймать рыбу».

Егорка сидел рядом, жуя краюху хлеба, которую принёс из трапезной. Молчал, думал о чём-то своём.

Вдалеке, выше по течению, показалась лодка.

Монастырская. Плоскодонка с двумя гребцами. Они возвращались с промысла – медленно, устало, лодка сидела высоко в воде.

Пустая.

Лодка причалила к соседнему пирсу. Рыбаки – двое мужиков средних лет, в потрёпанных рясах – вылезли на берег, вытащили лодку, начали разбирать снасти.

Один из них заметил нас, кивнул Егорке, подошёл.

Мрачное лицо. Усталые глаза.

– Егорка, – поздоровался он. – Панкрат говорит, ты с этим парнем ловить собрался? – Он кивнул на меня.

– Да, дядя Лука, – ответил Егорка. – Сегодня ночью выходим.

Лука покачал головой, присел на корточки рядом с нами.

– Зря стараетесь, парни, – сказал он тихо, глядя на воду. – Река «встала». Третий день пусто. Даже мелочь ушла. Вода «мёртвая».

Егорка замер, краюха хлеба застыла на полпути ко рту.

– Как мёртвая? – спросил он.

Лука пожал плечами:

– А так. Была рыба – нет рыбы. Мы сегодня шесть часов сети тянули. Знаешь, сколько поймали? – Он поднял руку, показал три пальца. – Три плотвицы. Три! На шесть часов работы!

Он сплюнул в воду.

– Вчера – то же самое. Позавчера – то же. Река встала. Рыба ушла. Куда – не знаю. Может, глубже. Может, вообще вниз по течению ушла. – Он посмотрел на меня. – Так что не трать силы, парень. Сейчас не сезон. Вода мёртвая.

Он встал, похлопал Егорку по плечу и пошёл обратно к своей лодке.

Егорка медленно опустил хлеб, повернулся ко мне.

Лицо осунулось. Глаза потухли.

– Мирон… – начал он тихо. – Если река правда мёртвая… Если рыбы нет… Всё, что мы сделали… Челн, сети… Всё зря?

Я не ответил сразу.

Смотрел на воду – на спокойную, тёмную, текущую поверхность.

«Мёртвая река».

Это знакомо.

Глеб-рыболов сталкивался с этим десятки раз. Вода выглядит живой, течёт, шумит, но рыбы в ней нет. Как будто река опустела.

Но она не пустая.

Рыба просто ушла туда, где её не видно.

Я вспомнил турнир. Финский залив. Эхолот, показывающий пустоту на мели. И глубокую яму, где стояла вся рыба – под термоклином, в холодном слое, где её никто не искал.

«Они ищут там, где рыба была».

«Я знаю, куда она ушла».

Я вспомнил Перекат. Глубокую яму за «зубцом» – там, где вода била в скалу, создавая обратное течение и водоворот.

Там была глубина. Холодная вода. Укрытие.

«Рыба стоит глубоко. Под термоклином. У Переката».

Я вспомнил момент, когда тонул. Когда верёвка тянула меня вниз. Когда я видел рыбу.

Золотые ауры. Десятки. Сотни. Под водой, в глубине, там, где свет не доходил.

«Я видел это один раз, когда тонул».

«Я не знаю, как это повторить. Не знаю, как включить Дар снова».

«Но я знаю, где искать».

Я выдохнул, повернулся к Егорке.

– Река не мёртвая, – сказал я твёрдо. – Просто все ищут не там.

Егорка нахмурился:

– Не там?

Я встал, подошёл к краю причала, посмотрел вниз по течению – туда, где за поворотом виднелся Перекат.

Вода там кипела белой пеной. Шумела. Била в скалы.

– Они ищут на мели, – сказал я, не оборачиваясь. – На отмелях, у берега, где рыба кормится летом. Но сейчас не лето. Вода остыла. Рыба ушла глубже – туда, где вода холоднее, где течение слабее, где есть укрытие.

Я повернулся к Егорке:

– Она стоит у Переката. В яме за «зубцом». Глубоко. Под холодным слоем. Там, куда никто не лезет, потому что опасно.

Егорка встал, подошёл ко мне, посмотрел на Перекат.

– Ты… уверен? – спросил он тихо.

Я вспомнил золотые ауры. Сотни рыб, стоящих в глубине, невидимых для обычных глаз.

«Я видел это. Один раз. Но я видел».

– Уверен, – ответил я.

Егорка молчал, переваривая.

Потом выдохнул, кивнул:

– Ладно. Ты пока не врал. Если говоришь – там рыба, значит, там рыба. – Он посмотрел на заходящее солнце. – Когда выходим?

Я посмотрел на небо. Солнце почти скрылось за горизонтом. Сумерки сгущались.

– Через час, – сказал я. – Как стемнеет. Рыба ночью выходит из ямы кормиться. Мы встретим её на выходе.

Егорка кивнул.

– Что мне делать?

– Отдыхай. Поешь ещё. В полночь будем грести до рассвета. Нужны силы.

Егорка ушёл в трапезную.

Я остался на причале.

Смотрел на Перекат – на белую пену, на тёмные скалы, на кипящую воду.

«Там. За зубцом. В яме».

«Там стоит рыба».

«Я видел её. Один раз. Когда умирал».

«И я найду её снова. Без Дара. Просто зная, где искать».

Я сжал кулаки, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Завтра утром я вернусь с уловом. Или не вернусь вообще».

Солнце скрылось за горизонт. Сумерки перешли в ночь. Первые звёзды зажглись над рекой.

Егорка вернулся, молча кивнул мне. Готов.

Мы начали грузить снасти в челн.

Бредень – свёрнутый, тяжёлый, пропитанный смолой. Вёсла – два длинных. Черпак – на случай, если придётся вычерпывать воду. Верёвка – запасная, крепкая. Нож – за поясом.