Текст книги "Водный барон. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Водный барон. Том 1

Глава 1

Я молча смотрел на норвежцев, позволяя тишине стать почти осязаемой. Секунду, две, три – достаточно долго, чтобы они начали ёрзать на стульях.

Пятница. Три часа дня. Время, когда нормальные люди уже думают о выходных.

Двое мужчин напротив – один лысый, второй с аккуратной бородой – были мокрыми от пота, хотя кондиционер работал исправно, поддерживая комфортные двадцать два градуса. Лысый открыл рот первым, и в его голосе я услышал характерное норвежское растягивание гласных:

– Глеб, поймите…

Я поднял ладонь. Жест был лёгкий, почти ленивый, но фраза оборвалась мгновенно. В переговорной снова стало тихо.

Я открыл контракт на телефоне, пролистал до нужного пункта и сказал так тихо, что оба инстинктивно подались вперёд:

– Пункт четыре-два.

Оба норвежца вздрогнули синхронно. У лысого был такой вид, словно я вытащил пистолет.

– При форс-мажоре, – продолжил я тем же ровным тоном, – у вас есть две недели на устранение обстоятельств. Время вышло вчера в полночь. Сегодня это уже не форс-мажор. Это срыв контракта с пятьюстами тысячами евро неустойки.

Бородатый дёрнулся:

– Но шторм же…

– Вы две недели ждали у моря погоды, – перебил я. – Буквально. Ждали, пока шторм утихнет. Не утих. Время вышло.

Лысый попытался что-то сказать, но я не дал:

– Время вышло вчера в полночь. – Я стукнул пальцем по столу. – Сегодня это уже не форс-мажор. Это ваша халатность.

Я открыл нужный контакт, посмотрел на норвежцев и нажал вызов, включив громкую связь.

Три гудка. Потом хриплый мужской голос:

– Алекс слушает.

– Алекс, – сказал я, не сводя глаз с норвежцев, – это Глеб. Мне нужен борт.

Пауза. Потом недоверчивый смешок:

– Какой борт, Глеб?

– «Антонов». Который стоит в Гамбурге. Тот, что ты держишь на случай особых заказов.

Ещё одна пауза, значительно длиннее.

– Ты про «Руслан» говоришь? АН-124? Глеб, ты понимаешь…

– Да. Именно про него.

– Ты понимаешь, сколько это…

– Понимаю. – Я сказал это спокойно, почти равнодушно. – У меня восемьдесят тонн лосося тают в норвежском порту. Мне нужен этот борт в Осло через три часа. Успеете?

Лысый норвежец побледнел так сильно, что я на секунду подумал, не вызвать ли ему скорую. Бородатый сглотнул, и я увидел, как дрогнула его рука.

– Три часа – это очень жёстко, Глеб, – сказал голос в динамике. – Растаможка, подготовка, вылет… Но успеем. Уже даю команду диспетчеру. Счёт будет… впечатляющим.

Я усмехнулся:

– Пришлёшь на почту. Как обычно.

Нажал отбой и посмотрел на норвежцев:

– Мой самолёт будет в Осло через три часа. Ваша «халатность» обойдётся вам в полмиллиона евро неустойки. Подписывайте.

Лысый взял ручку. Его рука дрожала. Он расписался неровно, как школьник, впервые пишущий своё имя. Бородатый последовал его примеру.

В переговорную вошёл Виктор Петрович – мой непосредственный руководитель.

– Господа, – обратился он к норвежцам на безупречном английском, – надеюсь, мы нашли решение, устраивающее все стороны?

Лысый кивнул, не поднимая глаз.

– Отлично. Тогда позвольте мне проводить вас.

Я кивнул норвежцам и вышел из переговорной.

* * *

Я шагал по коридору к лифту мимо стеклянных дверей других переговорных, мимо секретарей за стойками. В конце рабочего дня офис почти опустел.

Кабинет встретил привычной тишиной. Стол, два монитора, стеллаж с папками.

Сорок три непрочитанных письма смотрели на меня с экрана. Я на автомате сортировал их, даже не вчитываясь в темы – после нескольких лет работы научился определять важность письма одним взглядом.

Прошло минут сорок. Я разбирал письма с той же методичностью, с какой разделывал рыбу на турнирах – быстро, точно, без лишних движений.

За дверью послышались шаги – быстрые, твёрдые. Виктор Петрович. Он не стучал – зачем, если дверь открыта?

Лицо его было возбуждённым, глаза горели.

– Глеб, – начал он, качая головой, – норвежцы говорили мне, что ты заказал АН-124. Семьсот тысяч евро за один рейс. Это правда?

Я оторвал взгляд от монитора:

– Да.

– Я в шоке. В хорошем смысле. – Он подошёл ближе, оперся о край стола. – Послушай, я знаю, ты уезжаешь на выходные на свою рыбалку…

Он усмехнулся. Я знал, что он считал это чудачеством.

– Но эта неделя… ты вытащил нас. Вытащил компанию, вытащил контракт, вытащил репутацию. И знаешь что? Я поговорю с советом директоров о твоём повышении. Серьёзно поговорю.

Я закрыл последний документ на экране:

– Спасибо, Виктор Петрович. Ценю.

– Отдыхай, – сказал он, направляясь к двери. – В понедельник поговорим о деталях. И постарайся не утонуть там на своей рыбалке – ты мне нужен живым и здоровым.

Он вышел, прикрыв дверь.

Ещё час прошёл в тишине. Письма, цифры, графики. Отправил итоговую сводку директору. Закрыл последнюю вкладку.

Посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Ровно шесть вечера.

«Пора».

Я выключил мониторы, взял пиджак с вешалки, запер кабинет на ключ. Коридор был почти пустым. Пятница, конец дня.

* * *

Дождь не прекращался, превратив город в акварельную картину с размытыми контурами.

Я шёл к парковке неспешно и с каждым шагом чувствовал, как офисное напряжение уходит из плеч, из спины, из головы.

Дошёл до своего места. Седан стоял там, где я его оставил утром – чёрный BMW 5-й серии, всегда чистый, всегда в идеальном состоянии. Открыл дверь, положил пиджак на заднее сиденье.

Потом закрыл дверь, не садясь внутрь.

И пошёл дальше, через два ряда машин.

Там, на самом краю парковки, стоял он. Мой настоящий автомобиль. Пикап Ford F-150 Raptor с прицепленным катером.

Я положил ладонь на борт катера и хлопнул – звук получился гулкий, твёрдый, уверенный.

«Офис – это игра. Хорошо оплачиваемая игра, с чёткими правилами и понятными призами. А это – моя настоящая жизнь. Та, ради которой я встаю по утрам».

Я открыл дверь пикапа и сел внутрь.

Салон встретил запахом, который невозможно спутать ни с чем – запахом резиновых сапог, озёрной воды, чего-то едва уловимого, похожего на рыбу и водоросли.

Повернул ключ зажигания.

Двигатель взревел – мощно, с тем низким утробным басом, который невозможно спутать с жужжанием городских седанов.

Достал телефон, открыл навигатор. Набрал знакомый адрес: «Финский залив. База «Северный берег»».

Маршрут проложился зеленой линией. Два часа пути. Прибытие – двадцать ноль-один. Как раз к началу.

Я положил телефон в подстаканник, включил музыку – что-то инструментальное, без слов. И выехал из города.

* * *

Международный турнир «Сутки на воде» – двадцать четыре часа непрерывной рыбалки. Старт в двадцать один ноль-ноль, когда уже почти совсем стемнеет. Призовой фонд – сто тысяч евро. Участники из двенадцати стран.

Но дело было не в них, и я прекрасно это понимал. Дело было в том, что я лучший. Я это знал, я это чувствовал, и теперь мне нужно было это доказать – не себе, не другим, а просто потому что так должно быть.

Покинув город, пикап набрал скорость. Трасса открылась впереди – ровная, широкая, уходящая вдаль. Дождь ослаб до мороси.

Я ехал и думал о турнире, прокручивая в голове стратегию.

Двадцать четыре часа на воде. Без сна. Без отдыха. Только ты, лодка и рыба. Четыре контрольные точки, где нужно взвешивать улов на судейском катере через каждые шесть часов.

Чистые правила. Честная борьба. Настоящее дело.

Мне это нравилось больше всего – эта прозрачность правил, эта невозможность скрыться за отговорками.

В офисе всё было по-другому. Там люди хитрили не для победы, а для выживания. Врали, потому что система заставляла.

А здесь… здесь всё было просто.

Есть рыба – ты выиграл. Нет рыбы – проиграл.

Никаких отговорок. Никаких «форс-мажоров». Никаких оправданий.

Я свернул с трассы на грунтовку, и пикап загрохотал по ухабам. За окном замелькали деревья, поля, деревеньки.

Ещё через десять минут, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, впереди показалась вода.

Финский залив.

Тёмный, широкий, бескрайний под низким небом.

* * *

Я въехал на территорию базы и сразу попал в другой мир.

Шум, движение, жизнь, кипящая на каждом квадратном метре.

Десятки катеров стояли у причалов – от маленьких, метра четыре, на которых выходили любители, до здоровенных, под десять метров, настоящих плавучих баз с каютами и оборудованием на сотни тысяч.

Я нашёл место для парковки. Заглушил двигатель и вышел.

Ветер ударил в лицо – холодный, влажный, солёный.

Слева, метрах в тридцати – регистрационная палатка с огромным баннером: «ТУРНИР «СУТКИ НА ВОДЕ» – 2024».

Я пошёл к палатке.

За столом сидела девушка лет двадцати пяти, в ярко-оранжевом спасательном жилете. Увидев меня, она подняла голову:

– Добрый вечер! Регистрация на турнир?

– Да. Глеб Соколов, предварительная регистрация через сайт.

Она проверила список на планшете, кивнула:

– Есть, вижу. Номер участника пятьдесят три. – Она протянула пластиковую карточку с чипом. – Это ваш идентификатор. Носите на шее, не снимайте. Взвешивание каждые шесть часов у контрольной точки в три, девять, пятнадцать и двадцать один ноль-ноль. Удачи!

Я взял карточку и вернулся к пикапу.

Начал загружать снаряжение методично, проверяя каждую мелочь. Удилища – пять штук, разных длин и жёсткости. Катушки. Садок. Подсак. Эхолот. Термос с кофе – три литра крепкого, чёрного, без сахара. Запасные приманки в коробках. Фонарь. Запасные батарейки. Нож. Зажигалка.

Всё, что нужно для двадцати четырёх часов войны с водой, рыбой и конкурентами.

Я закрепил идентификационный трекер, убедился, что он сидит плотно. Проверил мотор – завёлся с первого раза, работал ровно. Проверил топливо – полный бак, хватит на сутки даже с запасом.

Посмотрел на часы. Двадцать пятьдесят. До старта – десять минут.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тревожный грязно-розовый цвет. Ветер заметно усилился.

Я сел в катер, устроился в кресле капитана и откинулся на спинку. Закрыл глаза и попытался расслабиться, насколько это возможно перед стартом.

«Двадцать четыре часа без сна. Это будет тяжело, очень тяжело. Тело будет требовать отдыха. Глаза будут слипаться. Руки затекут. Но я готов. Я всегда готов».

Вокруг гудели голоса – возбуждённые, нервные. Кто-то смеялся, рассказывая анекдот. Кто-то ругался, обнаружив забытое дома снаряжение.

А я просто сидел в своём катере и ждал.

Ждал, когда взревёт сирена и начнётся то, ради чего я здесь.

И тогда начнётся настоящая работа.

* * *

Сирена взревела ровно в девять вечера, разорвав сумерки своим протяжным воем.

Десятки моторов завелись одновременно, создавая симфонию рёва и грохота. Катера сорвались с места практически синхронно, неслись к дальним камышам – туда, где обычно стоит судак.

Я не спешил, оставаясь на месте.

Сидел за штурвалом неподвижно, смотрел на экран эхолота, изучая рельеф дна по загруженной карте. Я всегда готовился заранее, изучая карты глубин, течения, особенности дна.

«Идиоты, – подумал я без злобы, глядя на карту. – Ночью судак не стоит у берега в камышах. Он на глубине, на бровках, где перепад от семи до двенадцати метров. Там, где мелкая рыба скапливается на границе тёплой и холодной воды».

Я повернул штурвал влево и направил катер в противоположную сторону от общей массы.

Вода была тёмной, почти чёрной. Неба не видно – только сплошная чернота. Я шёл медленно, почти на холостом ходу, внимательно следя за эхолотом бокового обзора.

«Вот», – подумал я, увидев плотное скопление отметок на глубине семь метров, прямо на той бровке, о которой думал. Крупные отметки, стоят плотно. Судак. Много судака.

Заглушил мотор, и тишина накрыла мгновенно.

Плеск воды о борт. Далёкий гул чужих моторов у камышей.

Я взял удилище, выбрал приманку – силиконовый твистер на джиг-головке двадцать граммов. Забросил.

Приманка упала в воду с тихим всплеском. Я начал считать секунды падения.

Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь.

Дно. Семь метров. Точно по эхолоту.

Я начал проводку: два оборота катушки, пауза три секунды, приманка падает обратно ко дну.

Удар пришёл на пятой проводке.

Резкий, злой, как удар кулаком.

Удилище согнулось мгновенно. Я подсёк коротким движением кисти, фиксируя крючок. Рыба дёрнулась в ответ, попыталась уйти на глубину.

– Есть, – сказал я вслух в пустоту.

Через минуту я завёл добычу в подсак. Судак. Килограмма на полтора. Тёмные полосы по серебристым бокам. Красные плавники.

Я снял его с крючка и опустил в садок. Посмотрел на часы. Девять двадцать.

«Хорошее начало. Очень хорошее начало. Если так пойдёт всю ночь, у меня есть шансы».

Следующий заброс. И следующий. И ещё один.

* * *

Ночь тянулась с той особенной вязкой медлительностью, свойственной только длительным бессонным испытаниям.

Я ловил методично, без суеты, без того азартного возбуждения, которое вижу у любителей. Работал как в офисе – системно и эффективно.

Каждый час, точно по расписанию, пил кофе из термоса – горький, обжигающий, чёрный. Каждую рыбу взвешивал в руке перед тем, как опустить в садок, прикидывая общий вес.

Дождь зарядил около полуночи – мелкий, противный, косой. Я застегнул куртку до подбородка и продолжал работать, игнорируя холодные капли на лице.

К трём часам ночи, когда усталость уже по-настоящему давила на виски, у меня в садке было двенадцать килограммов рыбы.

Я подошёл к первой контрольной точке – плавучей платформе, залитой светом прожекторов.

Судья взвесил улов:

– Двенадцать килограммов ровно. Второе место на данный момент. Лидирует немец с четырнадцатью килограммами.

Я кивнул молча. Опустил садок обратно в воду, развернул катер и ушёл.

«Два килограмма отставания. Это не критично. Одна крупная рыба в два кило – и я сравняюсь. Две рыбы – и я вырвусь вперёд».

* * *

Солнце поднималось медленно, нехотя. Небо окрасилось сначала в грязно-розовый, потом постепенно посерело.

Дождь кончился, но ветер только усилился. Он продолжал трепать воду, создавая волны, которые раскачивали катер и мешали держать приманку на нужной глубине.

Я чувствовал усталость всем телом. Плечи натружены от постоянных забросов. Шея затекла от неудобной позы. Глаза резало от света эхолота и фонаря.

Но я продолжал. Менял приманки, пробовал разные точки. Облавливал новые бровки. Работал как машина, которая не может остановиться, пока не выполнит программу.

К девяти утра – через двенадцать часов с начала турнира – у меня было тридцать три килограмма рыбы.

Я снова подошёл к контрольной точке для второго взвешивания.

Судья посмотрел в планшет:

– Тридцать три килограмма. Хороший темп, но всё ещё второе место. Немец держит лидерство – тридцать четыре с половиной килограмма. Отрыв сокращается.

Я кивнул и снова развернул катер.

«Всё равно мало. Темп хороший, но его недостаточно. Если я буду просто набирать по килограмму в час, немец тоже наберёт. Мне нужна трофейная рыба. Три-четыре килограмма за раз. Но где её искать?»

* * *

День тянулся бесконечно, превращаясь в пытку. Ветер продолжал трепать воду, создавая условия, при которых ловля превращалась в борьбу не только с рыбой, но и со стихией.

Я продолжал работать как автомат. Менял точки, когда рыба уходила. Менял приманки, когда клёв затихал. Снова ловил, снова взвешивал каждую рыбу в руке перед тем, как опустить в садок.

К шести вечера у меня было сорок пять килограммов.

К восьми – пятьдесят два.

Немец всё ещё лидировал с результатом пятьдесят три килограмма.

Время утекало сквозь пальцы неумолимо.

* * *

Восемь пятьдесят вечера. Двадцать часов пятьдесят минут с начала турнира.

До финиша оставалось ровно десять минут.

Я сидел на глубокой яме, которую нашёл случайно, следуя за стаей чаек. Они обычно указывают на скопление кормовой рыбы, а где кормовая – там и хищник.

Смотрел на экран эхолота. Пусто. Все косяки ушли отсюда за день.

Но что-то меня держало здесь, на этой яме. Какое-то внутреннее чувство, интуиция рыбака, которая нарабатывается годами и не поддаётся логике.

Я продолжал смотреть на экран, перестраивая настройки, меняя частоту сканирования, чувствительность.

И вдруг увидел.

Не рыбу. Не дно. Слой.

Тонкая, едва заметная линия на глубине семь метров, параллельная дну. Это была не донная структура. Это был термоклин – граница между тёплой и холодной водой, где температура меняется резко.

И под этой линией, если присмотреться очень внимательно, можно было разглядеть облако. Не сплошное, а рассеянное, размытое. Мелкая рыба. Много мелкой рыбы.

«Они не на дне, – понял я с такой внезапной ясностью, что даже перехватило дыхание. – Хищник не будет стоять на дне на глубине двенадцать метров, если корм – мелочь – висит в толще воды под термоклином. Он там, в толще, под этой линией, где мелочь не видит его сверху».

Я схватил удилище – не лёгкое спиннинговое, а тяжёлое джерковое. Привязал джиг-головку весом сорок граммов с крупным твистером.

Вертикальный сброс – техника, которую я использовал редко, но именно она идеально подходила для этой ситуации.

Я встал с кресла. Поднял удилище над головой обеими руками и бросил приманку прямо вниз, точно под катер.

Она пошла вниз сквозь толщу воды: сквозь тёплый верхний слой, сквозь термоклин, в холодную зону, где стояла добыча.

Я считал секунды падения.

Раз… два… три… четы…

Удар.

Не поклёвка. Удар.

Удилище согнулось в дугу так резко, что я чуть не выронил его из рук. Рыба рванула вниз с такой силой, что катушка завизжала, стравливая леску метр за метром.

Это была не полуторакилограммовая рыбка. Это был монстр.

Я начал вываживание, работая удилищем и катушкой одновременно. Подтягивал, когда рыба ослабевала. Отпускал леску, когда она рвалась вниз. Не давал слабины, но и не форсировал – при такой силе рыба могла порвать леску или согнуть крючок.

Две минуты. Три. Четыре.

Моё сердце билось так сильно, что я слышал его стук в ушах.

Наконец я подвёл её к борту и завёл в широкий подсак.

Щука.

Огромная щука – метр двадцать длиной, с пастью, полной острых, как иглы, зубов. Темно-зелёная спина, светлое брюхо, пятна по бокам.

Я быстро снял её с крючка, стараясь не повредить пасть, и положил в садок. Взвесил на безмене, который всегда носил с собой для самоконтроля.

Три килограмма восемьсот граммов.

Посмотрел на часы. Восемь пятьдесят девять.

До финиша турнира оставалась одна минута.

Я завёл мотор и рванул к контрольной точке на максимальной скорости, не жалея топлива.

* * *

Сирена финиша прозвучала, когда я был в пятидесяти метрах от платформы. Судья махнул мне рукой – успел, ещё успел.

Я подошёл к платформе, поднял садок на весы.

Судья внимательно следил за стрелкой. Она дрогнула, остановилась. Он посмотрел на цифровой дисплей, потом в планшет, где были результаты других участников. Потом снова на меня.

– Пятьдесят пять килограммов восемьсот граммов, – объявил он громко, чтобы слышали все собравшиеся вокруг. – Поздравляю! Первое место. Вы победитель турнира!

Я кивнул. Не улыбнулся, не закричал от радости, не поднял руки вверх в жесте триумфа.

Просто кивнул.

Это было ожидаемо. Я знал, что выиграю. Потому что я лучший. И потому что я никогда не сдаюсь, пока не кончится время.

* * *

Час ночи. Я ехал домой по пустой трассе.

Тело затекло от двадцати четырёх часов без сна. Глаза слипались. В висках стучало от усталости. Но в душе было странное спокойствие – спокойствие человека, который сделал то, что должен был сделать.

Дождь снова начал накрапывать, и дворники монотонно скрипели.

Я включил круиз-контроль на сто двадцать километров в час и откинулся на спинку сиденья.

На трассе почти не было машин. Только изредка проносились фуры – огромные, тяжёлые, с яркими фарами, которые на секунду ослепляли, заставляя жмуриться.

Я моргнул, прогоняя усталость. Потёр глаза рукой.

Еще два часа до дома. Всего два часа.

И вдруг впереди – свет.

Яркий. Ослепляющий. Прямо передо мной.

Фара фуры.

Она летела на меня по встречной полосе, но почему-то оказалась прямо передо мной…

Нет.

Это я на встречной.

Я заснул за рулём. Всего на секунду, может быть, даже меньше. Но этой секунды хватило, чтобы пикап выехал на встречку, пересёк разметку.

Фура неслась прямо на меня, её фары заполнили всё лобовое стекло.

Я дёрнул руль вправо. Резко. Слишком резко.

Пикап занесло. Катер на прицепе рванулся в сторону, опрокидывая всю конструкцию. Система не выдержала такого бокового усилия.

Визг тормозов. Грохот металла. Звон разбивающегося стекла.

Мир перевернулся.

Я почувствовал удар – сильный, как будто кто-то огромный ударил по машине гигантским молотом. Боль в голове, острую и пронзающую. Темнота начала наползать с краёв зрения.

И последняя мысль, прежде чем сознание отключилось:

«Я победил…»

Глава 2

Первая мысль пришла откуда-то издалека, извне, как эхо в огромной пещере, слабое, размытое, едва различимое.

«Голова… болит… Всё болит… Я… жив?»

Я попытался пошевелиться, подать сигнал телу, заставить его отреагировать на команду. Не получилось. Тело не отвечало, не слушалось, словно его вообще не существовало.

«Авария… Фура… Я врезался… Скорая… Больница…»

Память возвращалась обрывками, фрагментами, как плохо смонтированный фильм. Огни фуры. Визг тормозов. Удар в грудь. Боль. Тьма.

«Я жив. Раз я думаю – значит, я жив. Больница? Реанимация? Кома?»

Но что-то было не так. Что-то фундаментально, жутко не так.

«Холодно. Почему так холодно? Если я в больнице, там должно быть тепло. А здесь… здесь ледяной холод, который пробирает до костей».

Я собрал всю волю, которая у меня оставалась, и попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно их залили свинцом и прибили гвоздями к черепу. Я напрягся изо всех сил, заставляя мышцы работать.

Свет.

Тусклый, серый, мутный, как взгляд сквозь грязное стекло.

Я моргнул с трудом. Снова. Картинка становилась чётче с каждым морганием, медленно, мучительно медленно.

«Это не больница. Это не палата. Это не реанимация».

Я видел дерево – грубое, потемневшее от воды и времени, с торчащими сучками. Деревянные борта, обшитые досками, которые прилегали друг к другу неровно, оставляя щели. Запах сырости, плесени, гнили.

«Лодка? Я в лодке?»

Паника кольнула меня – острая, ледяная, как удар ножом под рёбра.

Я попытался пошевелить руками, чтобы схватиться за борт, подняться, понять, что происходит.

Не получилось.

Руки были за спиной, связаны. Что-то грубое, жёсткое впивалось в запястья, резало кожу при каждом движении.

«Верёвка. Меня связали. Кто-то связал мне руки».

Я дёрнулся рефлекторно, пытаясь разорвать верёвку. Верёвка врезалась сильнее, до крови, но не поддалась ни на миллиметр. Я попытался сесть, опираясь на локти, и почувствовал воду.

Холодную.

Ледяную.

Она хлестала у щиколоток, плескалась на дне лодки, создавая мокрый, хлюпающий звук. Я посмотрел вниз, заставив глаза сфокусироваться, и увидел чёрную щель в днище лодки, из которой сочилась вода тонкой, но постоянной струйкой.

Лодка тонет. Я связан. Я в тонущей лодке с связанными руками.

Я снова дёрнулся – резко, яростно, отчаянно, используя всю силу, какая у меня была. Верёвка не поддавалась, врезаясь в кожу еще глубже, и я почувствовал, как что-то тёплое течёт по ладоням.

Кровь.

«Где я⁈ ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈»

Я поднял голову, преодолевая боль в шее, и огляделся, пытаясь понять, где я нахожусь.

Вокруг была вода.

Тёмная, широкая, быстрая река, которая тянулась во все стороны до самого горизонта. Туман стелился по поверхности воды плотным белым покрывалом, скрывая берега, превращая мир в серое, размытое ничто. Вдали – очень далеко, почти на пределе видимости – виднелись крошечные огоньки. Может быть, деревня. Может быть, костры. Может быть, галлюцинация.

Холодный влажный ветер дул в лицо —, он принёс запах ила, гнили, мокрой древесины и чего-то ещё. Я не мог определить, чего именно, но это вызывало инстинктивный страх.

Я попытался крикнуть, позвать на помощь, привлечь чьё-то внимание.

Горло было сухое, как пустыня. Вместо крика вышел хрип – жалкий, сдавленный, который не долетел даже до ближайшего берега.

«Помогите… Кто-нибудь…»

Никто не ответил.

Только ветер, который унёс мой крик в пустоту, плеск воды о борта лодки и тишина, которая была громче любого звука.

«Это сон, – думал я, пытаясь найти логическое объяснение происходящему. – Это должен быть сон. Кошмар. Авария. Я в коме. Мозг создаёт галлюцинации. Сейчас я проснусь в больнице, и всё будет нормально».

Но холод был слишком реальным, слишком осязаемым. Вода – слишком мокрой. Верёвка – слишком жёсткой. Боль в запястьях – слишком острой.

«Это не сон. Это реальность. Какая-то невозможная, безумная, но реальность».

И тут я почувствовал нечто, что заставило меня забыть обо всём остальном.

Руки.

Я чувствовал, как верёвка впивается в кожу, как запястья трутся друг о друга за спиной в попытках освободиться. И в этот момент мой мозг зафиксировал деталь, которая не укладывалась в сознание.

Странную. Невозможную. Ужасающую.

Запястья были тонкие.

Я почувствовал это сквозь боль, сквозь панику, сквозь шок. Почувствовал, как кости трутся – острые, выпирающие под тонкой кожей. Как кожа натянута туго, без слоя мышц, без жира, без той массы, которая должна быть у взрослого мужчины.

«Что…»

Я был сильным человеком. Мне тридцать лет. Тренажёрный зал три раза в неделю минимум. Гребля, подтягивания, жимы. Мои руки могли часами удерживать удилище с десятикилограммовой рыбой, затащить катер весом в тонну на трейлер, порвать обычную верёвку, если приложить усилие.

Но эти руки…

Эти руки не могли.

Они были слабыми, тонкими, костлявыми, как руки подростка, который ещё не набрал мышечную массу.

«Это не мои руки. ЭТО НЕ МОИ РУКИ!»

Паника грозила поглотить меня полностью, затопить разум, превратить в визжащее животное. Но сквозь неё, сквозь этот ужас пробилась другая мысль – чёткая, знакомая. Мысль Глеба-Логиста, который даже в кризисе искал решение.

«Руки связаны. Лодка тонет. Перекат впереди – я слышу его рёв. Три проблемы. Решаю по приоритету. Первое – освободить руки, иначе всё остальное не имеет смысла».

Я заставил себя перестать дёргаться в бесполезной панике и подумать рационально, методично. Это рыбацкая лодка – старая, примитивная, захламлённая. В таких лодках всегда валяется инструмент, обломки снастей, мусор. Нож. Острый камень. Железка с краем. Что-то, чем можно резать.

«Найти. Ногами».

Я начал шарить босыми ногами по дну лодки, покрытому ледяной водой, вязким илом и каким-то мокрым хламом. Пальцы ног натыкались на разный мусор: что-то скользкое, что-то мягкое и противное, камни, щепки…

Металл.

Моя пятка зацепила что-то тяжёлое, остроугольное, совершенно не похожее на всё остальное.

«Нож. Или что-то подобное. Это моя единственная надежда».

Я попытался подтянуть его ближе к себе, зажав между пальцами ног, но металл был скользким от воды и ила, выскальзывал снова и снова. Лодка качалась, мешая. Вода прибывала.

«Не паниковать. Методично».

Я развернулся всем телом, игнорируя острую пульсирующую боль в затылке, и сел спиной к тому месту, где лежал нож, прижав его весом своего тела к борту лодки.

Нашарил его связанными за спиной руками. Схватил, осторожно, стараясь не порезаться. Почувствовал под пальцами холодный металл – что-то длинное, узкое, без рукояти. Только голый хвостовик и лезвие. Поверхность была шершавой, неровной, покрытой какими-то наростами и выбоинами.

«Ржавчина. Старый нож, который долго валялся в воде. Но лезвие есть – я чувствую край».

Я осторожно провёл пальцем вдоль кромки и почувствовал острое покалывание.

Острый. Достаточно острый, чтобы резать.

Ржавое лезвие режет даже лучше, чем гладкое, – работает как пила.

Я зажал хвостовик ножа между ладоней и начал пилить верёвку на запястьях, работая короткими, быстрыми движениями. Это было мучительно медленно и неудобно. Руки дрожали от холода и напряжения. Нож постоянно соскальзывал с мокрой верёвки. Я резал не только пеньку, но и собственные запястья, чувствуя, как свежая кровь смешивается со старой, течёт по пальцам, делая их ещё более скользкими.

Лодка резко качнулась – сильнее, чем раньше. Течение ускорялось. Гул переката нарастал, превращаясь из далёкого в близкий.

«Быстрее. У меня нет времени. Быстрее!»

Я пилил с отчаянием, вкладывая в движения всю силу, какая была в этих чужих, слабых руках.

Хруст. Одна прядь верёвки поддалась, лопнула.

Я дёрнул руками изо всех сил – и верёвка окончательно разошлась, рассыпалась на отдельные нити.

Свободен!

Я выбросил нож на дно лодки, где он исчез в воде, и схватился за борт окровавленными, дрожащими руками, пытаясь удержать равновесие в качающейся лодке.

Посмотрел вперёд.

Перекат был уже совсем близко – метрах в тридцати, не больше. Белая пена взрывалась на камнях. Рёв воды был оглушающим.

Река несла меня прямо в пасть смерти.

Быстро. Всё быстрее.

Я сидел на дне, руки всё ещё дрожали после борьбы с верёвкой, запястья горели огнём, но это было неважно. Важно было другое: я был свободен, но совершенно беспомощен.

Лодка без вёсел – просто корыто, игрушка в руках реки. Течение подхватило её и несло вниз по стремнине, вращая, швыряя, как щепку. Борта скрипели. Вода хлестала внутрь через шов в днище – уже не по щиколотку, а по икры. Холодная. Безжалостная.

Я вцепился в борт и попытался сориентироваться.

Берега мелькали по бокам – тёмные, размытые в предрассветной мгле. Деревья. Кусты. Высокий яр справа. Всё проносилось мимо с невозможной скоростью.

И впереди – звук.

Сначала я его почти не слышал за стуком сердца и шумом воды в ушах. Но с каждой секундой зловещий звук становился громче и отчётливее.

Гул.

Низкий, нарастающий, как далёкий раскат грома, но непрерывный. Гул, который исходил не с неба, а из самой реки, из воды, из камней на дне.

Память – чужая, но доступная, как открытый файл, подсказала название: Перекат Чёртов.

И вместе с названием пришёл страх. Глубокий, животный, древний страх, записанный в генах этого тела, в памяти мальчишки, который вырос на этой реке и слышал истории.

Перекат, где вода бьётся о камни. Где лодки ломаются, как спички. Где люди тонут, засасываемые водоворотами. Где река убивает.

Гул нарастал, превращаясь в рёв.

«Нет, – пронеслась мысль, и она одновременно принадлежала и сегодняшнему Глебу, и подростку, была одним голосом паники. – Нет, нет, нет…»

Я вспомнил аварию. Вспомнил фуру, в которую я летел. Вспомнил удар. Вспомнил темноту.

«Я умер, умер там, на той дороге. Я умер… и проснулся здесь. И теперь… теперь я умру снова? Сразу? Даже не поняв, что произошло? Даже не узнав, где я? Почему я здесь?»

Паника сжала горло, но вместе с ней пришла ярость – отчаянная ярость Глеба-Логиста, который не привык сдаваться.

«НЕТ! Я не позволю! Я не умру, даже не попытавшись!»

Я вспомнил турнир. Вспомнил своё место в финале. Вспомнил, как я изучал карты глубин, анализировал структуру дна, находил точки, где стоит рыба.

«Если бы я мог видеть дно, – пронеслась отчаянная мысль. – Если бы у меня был мой эхолот, я бы увидел камни, увидел путь, нашёл бы проход…»