Текст книги "Водный барон. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Они прошли.

Я посмотрел на кормчего и закричал изо всех сил:

– Чисто! Давай ход!

Кормчий кивнул – резко, с облегчением, которое было видно даже на расстоянии. Он развернул руль, артельщики начали выбирать кедж, и ладья медленно пошла вперёд, выходя из Переката в тихую воду ниже.

Гул начал стихать. Течение замедлялось. Белые буруны остались позади.

Я сидел в «Стерлядке», держась за борт, и чувствовал, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя дикую усталость.

Мы прошли.

Они прошли.

Я сделал это.

Самое опасное место Переката – «зубец», камень-убийца, место, где гибли ладьи и люди – было пройдено.

Кульминация завершена.

Победа.

Ладья бросила якорь в тихой воде, метрах в пятидесяти ниже Переката.

Гул остался позади – далёкий, приглушённый, почти успокаивающий теперь. Здесь вода была спокойной, тёмной, медленно текущей. Солнце пробивалось сквозь лёгкие облака, бросая блики на поверхность.

Я подгрёб к ладье на «Стерлядке», чувствуя, как каждый гребок отдаётся в плечах, в спине, в руках. Усталость навалилась свинцовой тяжестью – я не спал всю ночь, прошёл через перекат в тонущей лодке, сделал инструменты, разметил колею, провёл ладью.

Но это была усталость победы. Сладкая. Заслуженная.

Я привязал «Стерлядку» к борту ладьи, за верёвочную петлю, и остался сидеть, глядя вверх.

Кормчий спустился по верёвочной лестнице, тяжело, как старик после долгого пути. Он сел на корточки у борта, прямо надо мной, и несколько секунд просто смотрел на меня молча.

Потом вытер пот со лба рукавом рубахи и покачал головой.

– Парень, – сказал он хрипло. Голос был уставшим, но в нём звучало что-то ещё. Благоговение. – Я тридцать лет хожу по этой реке. Видел разных лоцманов. Хороших. Плохих. Мёртвых.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону Переката, на белые буруны, которые всё ещё бились о камни.

– Но так… так никто не ходил. – Он посмотрел на меня снова. – Ты… ты лоцман от Бога.

Слова были простыми, но вес их был огромным. Это не была лесть. Это было признание профессионала. Мастера. Человека, который знал цену мастерству.

Я не ответил. Просто кивнул – коротко, принимая.

Купец спустился следом, но не медленно, а быстро, почти спрыгнув с лестницы. Его лицо сияло – не просто улыбкой, а настоящей радостью, облегчением, которое было почти осязаемым.

– От Бога! – повторил он громко, хлопая себя по бёдрам. – Мой товар цел! Ладья цела! Я… я думал, всё пропало! Когда нас понесло к камням, когда мы чиркнули о «зубец»… я думал, всё! Конец!

Он полез за пазуху, доставая что-то тяжёлое, звенящее.

Кожаный кошель. Туго набитый, завязанный на верёвку.

Он бросил его мне.

Я поймал кошель обеими руками. Он был тяжёлым – приятно тяжёлым. Металл внутри звенел при каждом движении.

– Вот! – сказал купец, сияя. – Как договорились! Двадцать рублей серебром! Честно заработано!

Я развязал кошель и заглянул внутрь.

Серебряные монеты. Маленькие, неровные, битые вручную, с грубыми оттисками гербов и знаков, которых я не знал. Каждая монета была размером с ноготь большого пальца.

Я пересчитал их, быстро, автоматически.

Двадцать штук. Ровно.

Двадцать рублей серебром.

Ни Глеб в своей жизни, ни Мирон никогда не держали в руках столько денег. Это было состояние для бедной семьи. Годовой доход. Цена дома.

И я заработал их за несколько часов.

«Долг закрыт. Я спасён. Мы спасены».

Микронаграда была сладкой, почти опьяняющей. Я сделал невозможное. Провёл ладью через Перекат, который убивал лоцманов. Получил деньги. Закрыл долг.

Я завязал кошель и затолкал его за пояс, туда, где был нож.

– Спасибо, – сказал я, глядя на купца.

– Это тебе спасибо, малый, – ответил купец, хлопая меня по плечу. – Вот тебе ещё полтора серебряных за хорошую и быструю работу. Если ещё встретимся – обращайся. Я запомнил тебя. Мирон Заречный, лоцман от Бога. Я всем расскажу о тебе.

Кормчий кивнул.

– И я расскажу. Ты заслужил.

Я кивнул в ответ, отвязал «Стерлядку» и оттолкнулся от ладьи.

Пора возвращаться.

Я грёб обратно к своему причалу – против течения, медленно, экономя силы, которых почти не осталось.

Река текла навстречу, но здесь, в тихой воде, она была спокойной, не сопротивлялась сильно. Весло послушно входило в воду, толкало, выходило. Гребок за гребком.

Я думал о том, что произошло.

«Успел. Деньги есть. Долг будет выплачен сегодня, до заката».

Я посмотрел на солнце. Оно перевалило за зенит – близилось к середине дня, может, чуть позже. Полдень прошёл. До заката оставалось ещё несколько часов.

«Дедлайн Касьяна – до заката. Я успеваю с запасом. Принесу деньги, закрою долг, и всё. Конец».

Я почти поверил в это. Почти позволил себе расслабиться.

Но когда я обогнул поворот реки и увидел свой причал, все мысли о расслаблении испарились.

На причале стоял Касьян.

Не один.

С ним был мытник Авиновых – тот самый чиновник в чёрном кафтане с посохом. И двое стражников в кожаных доспехах, с дубинками за поясами, с мечами на бёдрах. Не те, что были раньше. Другие. Более серьёзные.

А чуть в стороне, только что причаливая на шлюпке – купец и кормчий. Им нужен был мытник для оформления пошлин после прохода. И им было интересно посмотреть, что будет дальше.

Касьян стоял спокойно.

Слишком спокойно.

Руки скрещены на груди. Лицо невозмутимое. Никакой ярости, никакого злорадства, которое было раньше, на Перекате.

Только холодное спокойствие.

И это было страшнее, чем его крики.

Я подгрёб к причалу, вылез из лодки, завязал верёвку на столбе.

Встал. Выпрямился. Посмотрел Касьяну в глаза.

– Касьян.

– Рыбец, – ответил он ровно.

Пауза. Тяжёлая. Напряжённая.

Игра только начиналась.

Я не дал Касьяну открыть рот.

Ударил первым.

Шагнул вперёд, достал кошель из-за пояса и поднял его так, чтобы все видели – мытник, стражники, купец, кормчий, который только что причалил.

– Я принёс, – сказал я ровно, обращаясь к мытнику, не глядя на Касьяна. – Двадцать рублей серебром.

Я потряс кошелём. Металл звенел внутри – чётко, громко, убедительно.

– В счёт старого долга дому Авиновых. Срок – до заката. Закат ещё не настал. Вот деньги. Пиши: долг закрыт.

Я протянул руку к мытнику – демонстративно, игнорируя Касьяна, как будто его не существовало.

Касьян шагнул вперёд и положил ладонь на кошель, не давая мне передать его мытнику.

– Передача долга должна быть оформлена печатью дома, – сказал Касьян спокойно, так, чтобы слышали все.

– Без печати – это не платеж, а шум монет. – Мытник, ты не примешь его деньги, пока я не подтвержу сделку. Так по уставу.

– Не жадничай, Рыбец, – сказал он тихо, с нажимом. Голос был спокойным, почти дружелюбным. Но в глазах была сталь. – Двадцать рублей – это смешно. Ты мне должен куда больше.

Я поднял бровь, глядя на него.

– Больше?

Касьян повернулся к толпе – к купцу, кормчему, артельщикам, которые подошли поближе, чувствуя конфликт.

– Четыре рубля убытку дому Авиновых! – объявил он громко, на всех. – Ты у меня проход украл! Это моя вода! Купец должен был заплатить мне сорок! И ещё рубль – пошлина за лоцманство без печати. Итого пять рублей, малец!

Пауза.

Толпа зашумела. Кто-то присвистнул. Пятьдесят серебром – это было больше, чем многие зарабатывали за два года.

Я не ответил сразу. Просто посмотрел на Касьяна – спокойно, изучающе, как Глеб смотрел на оппонентов в переговорах, когда они пытались выставить невыполнимые условия.

Потом повернулся к толпе.

– Слушайте, люди, – сказал я чётко, простыми словами, чтобы каждый понял. – Он говорит: «убыток». Давайте разберёмся, что такое убыток.

Я сделал паузу, давая словам дойти.

– Убыток – это когда у тебя ладья в щепу, товар на дне, люди утонули. Вот это убыток. А то, что ты хотел взять сорок, да не взял – это не убыток. Это жадность.

Кормчий ухмыльнулся, прикрыв рот рукой. Купец прыснул, отворачиваясь.

Касьян побагровел.

– Ты! – Он повернулся к купцу, тыча пальцем. – Подтверди! Мы договаривались на сорок!

Купец посмотрел на него холодно – так холодно, что Касьян на мгновение замер.

– Мы не торговались, малый, – сказал купец ровно. – Ты сказал «сорок» и «ждите». Я три дня стоял у твоего берега. Ты платы хотел, а дороги не дал. Это пустой разговор. Я не плачу за пустой разговор.

Это был удар. Жёсткий. Публичный. Свидетель обнулил сорок рублей серебром Касьяна прямо на глазах у всех.

Я добил:

– Вот. Слышал? Ты не повёл ладью. Ты не поставил буёв. Ты не промерил колею. Ты не сделал работу. – Я говорил медленно, чеканя каждое слово. – Если ты не сделал работу – тебе не платят. Так везде. Хоть в Слободе, хоть в Новгороде, хоть в… Дубае.

Последнее слово вырвалось само – из памяти Глеба, из другой жизни, из мира, где деловые переговоры велись в небоскрёбах, а не на деревянных причалах.

Оно прозвучало странно, чужеродно.

Касьян моргнул, не понимая, но чувствуя издёвку в моём тоне.

Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох, меняя тактику.

– Ладно, – сказал он, и голос стал мягче, почти милостивым. – Сорок я ему прощаю.

Звучало это как великодушие, как милость сильного слабому.

– Но, – продолжил он, повернувшись к мытнику, – он влез в лоцманы без печати. Пиши долг три рубля серебром. За самовольный промысел на воде рода Авиновых. Срок – неделя.

Я шагнул вперёд, глядя на Касьяна в упор.

– Какая печать?

Мой голос был громким, резким, на весь причал.

– Ты сказал «печать». – Я сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – Печать чего? Чьё слово там? Княжеское? Городское? Монастырское? Или твоя собственная рука?

Мытник дёрнулся. Это был прямой вызов праву рода Авиновых. Опасный вызов.

Касьян цедил сквозь зубы:

– Печать дома Авиновых. Моего рода. Наш Перекат. По уставу: кто ведёт ладью – тот платит нам.

– Вёл ладью – плати, – повторил я, кивая. – Это я понимаю. Это справедливо.

Я сделал паузу, потом добавил:

– Но я не вёл твою ладью. Я вёл его ладью.

Я кивнул на купца.

– Это не твоя ладья. Это не твой товар. Это не твои люди. Я с ним договорился, не с тобой. Двадцать рублей серебром – моё. Ты тут ни при чём.

Это было оскорбительно. «Ты тут лишний». Публичное унижение.

Купец подтвердил, и в его голосе я услышал удовольствие:

– Верно. Я дал слово ему, не тебе. И я уже расплатился. Дом Авиновых тут ни при чём.

Касьян дрожал от ярости. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Он проиграл логику. Проиграл свидетелей. Проиграл публично.

И он сделал то, что делают проигравшие.

Перешёл к силе.

Он сделал шаг ко мне – вплотную, так близко, что я чувствовал его дыхание, видел вены на шее, пульсирующие от ярости.

– Ни при чём? – прошипел он. – Ты стоишь у моего берега. Ладью вёл по моей воде. Моей тропой. Без спросу. Без печати. Как вор.

Он понизил голос до шипения:

– За это – три серебром. Не заплатишь за неделю – не будет у тебя ни причала, ни избы, ни лодки твоей. Я сам приду. Я не шучу.

Стражники сделали шаг вперёд, положив руки на рукояти дубинок. Угроза была ясной.

Я не отступил. Не дрогнул. Не моргнул.

Просто смотрел Касьяну в глаза и говорил – медленно, на выдохе, сталью:

– Слышу.

Пауза.

– Десять рублей серебром. Не сейчас – через неделю. Ты сам сказал «неделя». Все слышали.

Я обвёл взглядом купца, кормчего, мытника, артельщиков.

– А сегодня ты берёшь эти двадцать.

Я снова потряс кошелём, и металл звякнул.

– Берёшь – и пишешь: «долг закрыт». Перед моими свидетелями. Чтоб потом не квакал, что я тебе якобы должен старое.

Напряжённая пауза. Тяжёлая, как свинец.

Мытник застыл, глядя на Касьяна, ожидая указаний.

Купец прочистил горло и сказал ровно:

– Пиши. Дом Авиновых получил свои двадцать. Долг старый с него снят. Я – свидетель.

Кормчий кивнул:

– И я свидетель.

Касьян смотрел на меня ещё несколько секунд – долгих, бесконечных секунд, в которых висела угроза насилия.

Потом медленно, нехотя кивнул мытнику.

Мытник дрожащими пальцами забрал кошель из моих рук.

– Долг в двадцать рублей серебром закрыт, – произнёс он официально, дрожащим голосом. – Свидетели: купец Фёдор Новгородский, кормчий Иван. Новый долг в три серебром. Срок – неделя от сего дня.

Я выдохнул.

«Старый долг – закрыт. Новый долг – три серебром. Срок – неделя, не сейчас».

Три победы. Маленькие, но победы.

Касьян развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стража последовала за ним. Мытник – следом, прижимая кошель к груди.

Но у края причала Касьян обернулся.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, обещающим взглядом.

– Неделя пролетит быстро, Рыбец. Если серебра не будет – я подам на взыскание имущества. Мать подпишет бумаги.

Он говорил тихо. Но в его словах была уверенность человека, который знает, что делает.

Он ушёл.

Купец и кормчий отчалили, кивнув мне на прощание.

Я остался один на причале.

Дрожал – не от страха, а от адреналина, от осознания того, что произошло.

Старый долг закрыт. Новый – три серебром. Семь дней.

Семь дней – это не «сейчас». Семь дней – это работа. А работать я умею.

Глава 7

Солнце уже висело низко над рекой, окрашивая воду в тяжёлый медный цвет, когда я добрался до дома.

Ноги гудели. Руки дрожали от усталости. Одежда пропахла речной водой, смолой и потом.

Я толкнул дверь, переступил порог и остановился.

Секунду стоял, глядя на тяжёлый деревянный засов, который всегда задвигала мать.

Сегодня его задвинул я.

Медленно, с усилием, прикладывая вес плеча. Дерево со скрипом вошло в пазы. Тяжело. Надёжно. Окончательно.

Я закрыл дом.

Физически. Символически.

Я стал щитом.

Мать бросилась ко мне – не истерично, не с рыданиями, а деловито, по-хозяйски, как человек, который знает правила этого мира.

– Приходили? – спросила она коротко, хватая меня за плечи, заглядывая в лицо. – Брали?

Не «ты живой?». Не «что случилось?».

«Приходили? Брали?»

Она понимала правила рейдерства.

Я отрицательно качнул головой и сел у печи. Ноги подкашивались.

Мать сунула мне в руки влажную тряпицу – вытереться – и села напротив, сложив руки на коленях, ожидая.

Я выкладывал факты коротко, сухо, как Глеб выкладывал отчёты партнёрам после переговоров. Без эмоций. Только хронология.

– Двадцать рублей серебром я отдал, – сказал я. – При свидетелях. Купец Новгородский и кормчий Иван. Мытник записал. Долг закрыт.

Мать выдохнула, закрыла глаза, качнула головой – облегчённо, как человек, которого долго душили, но вдруг отпустили горло.

– Но Касьян хотел повесить пятьдесят сверху, – продолжил я. – Сорок «убытку» и десять «пошлины без печати».

Мать замерла.

– Пятьдесят? – прошептала она. – Пятьдесят серебром?

Её голос дрогнул. Пятьдесят серебром – это было невозможно. Три года работы. Пять коров. Весь улов на два сезона.

– Не дал, – сказал я твёрдо. – Сорок сбил. Я сказал – он работу не делал. Купец подтвердил при всех. Касьян проиграл.

Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто не узнавала.

– Но десять серебром он всё равно вписал, – добавил я. – Пошлина за лоцманство без печати. Срок – неделя. Это слышали все. При свидетелях.

Я не сказал матери об угрозе Касьяна – «Мать подпишет бумаги».

Не сказал о том, как он шипел эти слова, глядя мне в глаза.

Я фильтровал угрозы. Это теперь моя работа.

Мать резко встала, прошлась по избе, обхватив себя руками.

– Неделя? – повторила она, оборачиваясь ко мне. – Они и дня обычно не дают.

В её голосе я услышал что-то новое – не страх, а удивление. Почти уважение.

Неделя была роскошью. Неделя была победой.

Плечи горели. Шея была каменной. Руки дрожали от перегрузки – от гребли, от верёвок, от борьбы с рекой.

Я откинулся на стену, закрыл глаза, медленно массируя правое плечо. Мышцы были забиты молочной кислотой, каждое движение отдавалось тупой болью.

Голос был севшим, хриплым – я орал инструкции кормчему сквозь рёв воды на Перекате, и связки ещё не восстановились.

Мать поставила на стол миску с горячей водой, принесла чистую тряпку и полоски ткани для перевязки.

– Руки, – сказала она коротко, деловито.

Не жалобно. Не с охами. Как фельдшер солдату после боя.

Я молча подставил запястья.

Мать взяла мою правую руку, аккуратно повернула к свету лампады.

Замерла.

Секунду смотрела на запястья, и я видел, как её лицо меняется – глаза расширяются, дыхание учащается, губы сжимаются в тонкую линию.

Кожа на запястьях была рваной. Тёмная корка засохшей крови, грязи и речного ила. Глубокие ссадины, где верёвка впивалась в плоть, когда меня тянули под воду.

Доказательство.

Доказательство того, что кто-то пытался меня убить.

Мать задышала ртом – один раз, два раза, – как человек, который только что увидел, насколько близко его сын был к смерти.

Потом проглотила эмоцию, выдохнула медленно и вернулась в деловой режим.

Окунула тряпку в горячую воду, отжала, начала осторожно промывать раны.

Я морщился. Вода жгла, особенно там, где кожа была содрана до мяса. Но не стонал. Не дёргался.

– Не перетягивай сильно, – сказал я тихо, глядя на свои руки. – Мне завтра ими работать.

Мать посмотрела на меня, кивнула. Промыла обе руки, нанесла что-то вязкое и горькое – травяную мазь, которую она делала сама – и начала перематывать запястья полосками ткани.

Не туго. Достаточно, чтобы защитить раны, но не сковывать движения.

– Завтра снимешь, – сказала она, завязывая последний узел. – Промоешь ещё раз. И снова намажешь.

Я кивнул.

Мать встала, вытерла руки о фартук, пошла к печи.

Вернулась с деревянной миской – хлеб, солёная рыба, остатки каши. Скудная еда. Очень скудная.

Поставила миску на стол.

Потом принесла маленький узелок – тряпицу, завязанную в угол. Положила рядом с миской.

Развязала.

Внутри – ничего.

Пусто.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то, что она не сказала вслух:

«Вот всё, что есть».

Я кивнул, фиксируя факт без истерики.

Резервов нет. Еды – на два дня, может три, если экономить. Денег – ноль. Снастей – ноль. Товара на продажу – ноль.

Финансовый и логистический ноль.

– Ты им сказал, что у нас нечего брать? – спросила мать тихо, глядя на пустой узелок.

Я покачал головой.

– Им этого не надо знать.

Пауза.

– Если они будут думать, что у нас есть что терять, – добавил я, – они не полезут сразу. Будут ждать, пока я заплачу. А пока они ждут – я работаю.

Мать смотрела на меня долго, изучающе.

– Ты говоришь, как купец, – прошептала она наконец.

Я пожал плечами.

– Я говорю, как человек, который хочет выжить.

Я взял краюху хлеба, откусил. Жевал медленно, думая.

– Без снастей я никому не нужен, – сказал я вслух, формулируя проблему. – Ни рыбакам, ни купцам, ни лоцманам. Снасть – это мой инструмент. Без инструмента я ничто.

Мать кивнула.

– Снасти нам в Слободе не продадут, – продолжил я. – Касьян через мытника, наверное, уже всем сказал. «Не давать Мирону снасть. Не давать работу. Не давать кредит».

Мать подтвердила:

– Скажет «не давать» – не дадут. Люди жить хотят. Никто не станет против дома Авиновых.

Я кивнул.

– Значит, снасть брать не здесь. – Я говорил медленно, собирая мысли в систему, как Глеб собирал логистические цепочки. – Мне нужно место, где мне продадут, не спрашивая у него разрешения. И где заплатят серебром за работу, тоже не спрашивая.

Пауза.

– И это надо сделать завтра, – добавил я тихо.

Мать села напротив, обхватив себя руками.

– Может, пока спрячемся? – предложила она неуверенно. – У дядьки в Верхней Слободе? Переждём?

Я покачал головой – резко, жёстко.

– Если уйдём – придут и опечатают дом. Потом скажут: «в бегах, долг не платит». И заберут всё – избу, лодку, причал – в счёт долга. – Я посмотрел на мать в упор. – Исчезнуть – это признать поражение. Это дать им всё без боя.

Она замолчала, обдумывая, потом спросила:

– Может, продать лодку?

Я посмотрел на неё – долго, молча.

Потом сказал:

– Не продам.

Тон получился жёстче, чем я хотел.

– Лодка – это не вещь, мама, – продолжил я, медленно, отчеканивая каждое слово. – Это мои руки. Продать лодку – всё равно что отрубить себе кисть и надеяться потом жать тесто.

Она моргнула, не понимая аналогию полностью, но чувствуя её силу.

– Без лодки я ничто, – добавил я тише. – Ни рыбак, ни лоцман, ни работник. Просто калека, которому можно приказывать таскать мешки за медяк. Я не продам лодку.

Мать смотрела на меня долго – изучающе, как будто увидела меня впервые за много лет.

– Ты изменился, – прошептала она наконец.

Я не ответил.

Потому что она была права.

Мирон Рыбец – тихий, забитый, незадачливый парень, который боялся конфликтов и мечтал только о том, чтобы его оставили в покое – умер на той лодке в реке.

На его месте был Глеб. Глеб, который умел вести переговоры. Глеб, который видел логистические цепочки. Глеб, который не паниковал, а строил планы.

Но я не мог ей этого сказать.

– Старый долг закрыт, – повторил я вместо этого, возвращаясь к фактам. – Новый – десять рублей серебром. Семь дней – это не «сейчас». Это работа. А работать я умею.

Мать молчала, переваривая логику.

Потом медленно кивнула.

– Ты теперь старший в доме, – сказала она тихо. – Решай.

Это не было капитуляцией. Это было признанием.

Я стал главой семьи. Защитником. Стратегом.

Мать и сын – рабочая бригада. Без сантиментов. Без иллюзий.

Я доел хлеб, запил квасом, встал.

Подошёл к двери, проверил засов – тяжёлый, надёжный, на месте.

Вернулся к столу, но не сел обратно на лавку у стены.

Сел лицом к двери.

Позиция охраны.

Мать заметила, но ничего не сказала: просто кивнула и пошла к своему углу готовиться ко сну.

Тишина.

Снаружи – ночная Слобода. Глухо. Изредка слышны приглушённые шаги, далёкие голоса, лай собаки.

Я сидел, глядя на дверь, слушая.

И тут – стук.

Не громкий. Не паника. Уверенный, нагловатый стук.

Тук.

Пауза.

Тук-тук.

Мать замерла у печи, обернулась ко мне – глаза широкие, испуганные.

Я поднял руку: «тихо».

Встал медленно, бесшумно.

Подошёл к двери, не открывая засов.

– Кто? – спросил я негромко, но чётко.

Пауза.

Потом – голос. Молодой. Мальчишеский. Но с хитрецой.

– Мирон? Это я, Егорка. Из монастыря. Открой, надо поговорить.

Я замер.

«Егорка. Монастырь».

Первое упоминание того самого места, о котором я думал перед сном.

«Не соседка. Не случайный прохожий. Кто-то уличный. Наглый. И – из монастыря».

– О чём говорить? – спросил я, не открывая дверь.

Смех за дверью – лёгкий, почти дружелюбный.

– О твоих снастях, Рыбец. Я знаю, где они. И знаю, кто тебе может их вернуть.

Пауза.

Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я стоял, глядя на засов, взвешивая.

«Егорка. Монастырь. Снасти».

«Слишком удобно. Слишком вовремя».

«Но выбора нет».

Я медленно отодвинул засов.

Открыл дверь.

На пороге стоял парень – лет шестнадцати, может, семнадцати. Худой, жилистый, в потрёпанной рубахе и штанах, заправленных в истоптанные лапти. Волосы рыжеватые, всклокоченные. Глаза хитрые, живые, быстрые – как у хорька.

Он улыбался – нагло, но не враждебно. Как человек, который пришёл по делу и знает, что его здесь ждали.

– Ну что, утопленник? – сказал он вместо приветствия. – Слышал, тебя на Перекате едва не скормили рыбам.

Я перекрыл собой дверной проём, не впуская его внутрь, не отступая.

– Кто ты? – спросил я холодно. – Шнырь касьянов?

Парень фыркнул, качнул головой.

– Касьянов? Да я бы ему в глаза плюнул, если б не боялся, что дядька мой потом за это получит. – Он сплюнул в сторону. – Я Егорка. Из монастырской артели. Работаю на отца Серафима, через дядьку. А к Касьяну отношусь так же, как и ты – никак. Враг моего врага, понял?

Я смотрел на него молча, оценивая.

Голос – искренний. Поза – открытая, руки на виду. Но глаза – быстрые, оценивающие. Мелкий хищник. Ищущий выгоду.

– Чего хочешь? – спросил я.

Егорка перестал улыбаться. Лицо стало серьёзным, деловым.

– Касьян обманывает на расчётах, – сказал он прямо. – Каждый раз. Мерник у него дырявый – всегда в минус выходит. Обещал пять серебром за месяц – дал три. Обещал три – дал полтора. А если начинаешь качать права, говорит: «Не нравится – иди. Другой найдётся».

Он замолчал, сжал кулаки.

– Отец мой в его артели двадцать лет работает. Спину гнёт. А в результате – долг. Вечный долг, который никогда не кончится, потому что Касьян считает так, как ему выгодно.

Я кивнул медленно.

– И что ты предлагаешь?

Егорка выдохнул, расправил плечи.

– Слышал, ты сегодня на причале с ним словесно бился. И выиграл. При свидетелях. – Он посмотрел на меня с уважением. – Никто так с ним не говорил. Никто не смел.

Пауза.

– Ты знаешь, как работать по-честному, – продолжил Егорка. – Мера на свету. Вес при людях. Расчёт на бумаге. Так?

Я кивнул.

– Так.

– Тогда возьми меня. – Егорка шагнул ближе, глядя мне в глаза. – Я знаю обходные тропы к монастырю. Знаю, где можно пройти мимо касьяновых глаз. Проведу тебя туда, где его слово – ничто. Где можно снасти достать, работу взять, денег заработать. И всё это – по-честному.

Я смотрел на него, взвешивая.

«Он мне нужен. Проводник. Доступ к монастырю. Информация о Касьяне».

«Но нужно установить правила сразу. Иначе он сядет на шею».

– Не даром ведь? – спросил я. – Есть цена?

Егорка кивнул честно:

– Есть надо. У меня дома три младших брата. Еды не хватает. Отец почти всё отдаёт Касьяну в счёт долга. – Он говорил просто, не жалобно, лишь констатируя факт. – Я не прошу подарков. Я прошу работу. Возьми меня подручным. На неделю. Я буду носить, тянуть, сторожить, проводить. А ты – корми у своего стола и дай две рыбины с первого улова. Чтоб отнести домой.

Я молчал, обдумывая.

«Две рыбины – это почти ничего. Еда у стола – тоже немного. Но он предлагает услуги, которые мне нужны».

«Это честная сделка».

– Договорились, – сказал я наконец. – Но на моих условиях.

Егорка насторожился.

– Каких?

Я выпрямился, глядя на него сверху вниз.

– Ты – подручный. Не партнёр. Не друг. Подручный. Ты делаешь, что я скажу. Таскаешь, что скажу. Молчишь, когда скажу. Понял?

Егорка кивнул медленно.

– Понял.

– Оплата – еда у моего стола и две рыбины с первого улова, – продолжил я. – Мера – на свету. Вес – при людях. Расчёт – на бумаге, если понадобится. Без обмана. Без хитрости. По-честному.

Егорка выдохнул, и в его глазах я увидел облегчение.

– При людях и на бумаге? – переспросил он, будто не веря.

– Иначе смысла нет, – ответил я твёрдо. – Если я обманываю тебя – зачем тебе работать? Если ты обманываешь меня – зачем мне тебя держать?

Егорка кивнул, и в его лице появилось что-то новое – не хитрость, а уважение.

– Я согласен, – сказал он.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай правила.

Я поднял один палец.

– Правило первое: в дом – только с моего слова. Я не позвал – ты не входишь. Ясно?

Егорка кивнул.

– Ясно.

Я поднял второй палец.

– Правило второе: все разговоры – через меня. К моей матери – ни полслова. Никаких вопросов, никаких просьб, никаких шуток. Она тебя не касается. Понял?

Егорка кивнул серьёзно.

– Понял.

Я поднял третий палец.

– Правило третье: соврёшь один раз – расстанемся. Сразу. Без разговоров. Без второго шанса. Но если будешь держаться прямо – будешь есть у моего стола столько, сколько нужно. Честь за честь. Работа за работу.

Егорка смотрел на меня долго, переваривая.

Потом кивнул.

– Справедливо, – сказал он тихо. – Согласен. Я сын рыбака Ивана из касьяновой артели. Дядька мой – Панкрат, трудник у отца Серафима в монастыре. Через него я могу провести тебя туда, где Касьян не видит.

Я кивнул, фиксируя информацию.

«Отец в артели Касьяна – мотив мести. Дядька в монастыре – доступ. Всё сходится».

– Хорошо, Егорка, – сказал я. – Завтра, как сереть начнёт, я выйду из дома. И ты уже будешь стоять здесь. Покажешь тропку к монастырю. Поможешь что-то донести, если понадобится. И будешь работать так, как я скажу. Договорились?

Егорка кивнул, и на его лице появилась улыбка – не наглая, а почти благодарная.

– Стану. Тропку покажу. Не подведу, Мирон.

Я протянул руку.

Егорка моргнул, удивлённо посмотрел на мою руку, потом пожал её – крепко, по-мужски.

– До утра, – сказал я.

– До утра, – повторил Егорка.

Он развернулся и быстро пошёл прочь, растворяясь в темноте ночной Слободы.

Я закрыл дверь, задвинул засов.

Мать стояла у печи, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты ему веришь? – спросила она тихо.

Я пожал плечами.

– Пока проверяю. Если обманет – расстанусь. Если не обманет – получу проводника и рабочую силу за две рыбины. Это выгодная сделка.

Мать кивнула медленно, но в глазах её была тревога.

– Он из артели Касьяна…

– Его отец из артели Касьяна, – поправил я. – И именно поэтому он мне нужен. Он знает, как Касьян работает. Он знает тропы. Он знает монастырь. Он – мой вход туда, куда Касьян меня не пустит.

Я сел на лавку, потёр лицо руками.

«Договор заключён. Проводник есть. Завтра – монастырь».

«Завтра начинается работа».

Мать подошла, положила руку мне на плечо – коротко, без слов.

Потом ушла к своему углу.

Я сидел ещё долго, глядя на угасающий огонь в печи, слушая тишину.

«Егорка. Монастырь. Снасти. Семь дней».

«Всё сходится».

«Завтра узнаю, прав ли я».

Я поднялся, залез на полати и закрыл глаза. Но не заснул.

Лежал, глядя в темноту, слушая дыхание матери, треск остывающей печи, далёкий шум реки.

Думал.

Планировал.

Перебирал в голове то, что имею.

Бредень – старый, латаный, но целый. Верёвка – крепкая, длинная. Нож – острый. Ремешок для уключины – запасной, на случай если порвётся старый. Узелок с хлебом – краюха, вяленая рыба, горсть сушёных ягод.

Лодка на причале – целая, но требует починки.

Руки – рабочие, хоть и рваные.

Голова – ясная.

«Этого должно хватить».

Когда небо за окном начало сереть, я тихо спустился с полатей.

Мать уже не спала – сидела у стола, глядя в окно.

Обернулась, когда услышала скрип половиц.

Я подошёл к столу, где вчера лежал пустой узелок. Достал из-за пояса две медные монеты – всё, что у меня осталось от заработка кормчего.

Положил их на стол перед матерью.

– Это тебе, – сказал я тихо. – На еду. Если понадобится что-то срочное.

Мать посмотрела на медяшки, потом на меня.

– Мирон…

– Не спорь, – сказал я твёрдо, но без злости. – Мне они не нужны. У меня есть план. А тебе надо держаться, пока я работаю.

Она медленно накрыла монеты ладонью, кивнула.

– Ты идёшь к монастырю? – спросила она тихо.

– Да.

– С этим мальчишкой?

– С Егоркой. Да.

Пауза.

– Будь осторожен, – сказала мать, и в её голосе была не паника, а усталая тревога. – Касьян не простит того, что ты сделал вчера. Он будет следить. Он будет ждать, когда ты оступишься.

Я кивнул.

– Знаю. Поэтому я иду туда, где он меня не достанет.

Я подошёл к углу, где лежали мои вещи. Завязал узел с едой, закинул бредень на плечо, засунул нож за пояс, проверил ремешки.

Подошёл к двери, остановился, обернулся.

Мать стояла у стола, сжимая в руке медные монеты, глядя на меня.

– Я вернусь к вечеру, – сказал я. – Засов не открывай никому, кроме меня.

Она кивнула.

Я отодвинул засов, открыл дверь и вышел в серый предрассветный воздух.

Егорка ждал в тени сарая – силуэт, прислонённый к стене, почти невидимый в утренних сумерках.