Текст книги "Водный барон. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Серапион слушал внимательно.

– Сколько стоит построить коптильню?

Я прикидывал в уме:

– Кирпич, глина, железные решётки для рыбы… рубля три-четыре. Может быть, пять. Плюс работа – неделя. Я могу построить сам, с Егоркой.

Серапион задумался:

– Три-четыре серебра… – Он смотрел в окно, на реку. – Это меньше, чем мы теряем на одной партии солёной рыбы. – Пауза. – И если это сработает… мы порвем удавку Касьяна.

Он повернулся ко мне:

– Хорошо. Делаем. Но… старый договор закончен. Мы делили улов – две части мне, одна тебе. Теперь ты предлагаешь не просто ловить, но и производить. Коптить. Это больше работы. Больше ответственности.

Пауза.

– Заключим новый договор. У меня есть земля под коптильню. Есть материалы. Есть доступ к монастырской воде. Ты обеспечиваешь ловлю, технологию, производство. Прибыль делим так же – две части мне, одна тебе.

Я смотрел на Серапиона, думая.

«Две части ему, одна мне. Это много. Но взамен – земля, материалы, безопасность, сбыт. Без монастыря я ничто».

«И главное – это способ обойти блокаду Касьяна. Способ выжить».

Я кивнул:

– Согласен. Новый договор. Две части тебе, одна мне.

Серапион протянул руку:

– Договорились.

Мы пожали руки – крепко, по-мужски.

Серапион кивнул удовлетворённо:

– Хорошо. Агапит поможет с материалами. Начинаешь строить завтра. А сегодня… – он открыл ящик стола, достал кожаный мешочек, высыпал на стол монеты. – сегодня мы закрываем старый договор.

Он отсчитал три монеты – серебряные, тяжёлые.

– Вчерашний улов. Три серебра. По старому договору, две части – мне, одна – тебе. Но вчерашний улов я покупаю у тебя целиком. Это твои деньги. Новый договор начинается с завтрашнего улова.

Он протянул мне три монеты.

Я взял их – медленно, осторожно.

Три рубля серебром. Плюс два с половиной, что у меня уже были. Итого – пять с половиной рублей.

«Это… это много. Очень много. Я могу купить материалы для коптильни. Могу купить еды на месяц. Могу отложить на будущее».

Серапион смотрел на меня:

– Что-то не так?

Я покачал головой:

– Нет. Всё хорошо. Спасибо, отец.

Серапион кивнул:

– Иди. Найди Егорку. Расскажи ему свой замысел. Начинайте готовиться.

Я поклонился, вышел.

Егорка ждал меня у монастырских ворот – сидел на лавке, жевал хлеб, смотрел на реку.

Увидел меня, встал:

– Мирон! Ты где пропадал? Я уже час жду!

Я подошёл, сел рядом:

– Был у Серапиона. Договаривался.

Я рассказал ему план – коротко, чётко.

Егорка слушал, округляя глаза:

– Коптильня? Копчёная рыба? – Он замолчал, обдумывая. – Это… это ловко задумано. Касьян не дает ходу дешёвому товару, а мы делаем дорогой. Он не сможет это остановить.

Я кивнул:

– Именно. Налог пять рублей на бочку стоимостью тридцать – это терпимо. Мы обойдем его указ.

Егорка усмехнулся:

– Ты умный, Мирон. Очень умный.

Я пожал плечами:

– Просто логика. Если нельзя победить силой – победи умом.

Пауза.

Я достал из кармана три монеты, посмотрел на них.

Потом протянул одну Егорке:

– Вот. Мы договорились о «двух рыбинах». Это твоя доля. Одно серебро.

Егорка замер.

Смотрел на монету – долго, не веря своим глазам.

Потом медленно протянул руку, взял её – осторожно, как будто боялся, что она исчезнет.

– Одно серебро, – прошептал он. – За один день работы…

Он посмотрел на меня – долго, с уважением.

Потом тихо:

– Ты слово держишь.

Я кивнул:

– Всегда.

Егорка сжал монету в кулаке:

– Мирон. Я… я не знаю, что сказать. Никто никогда не платил мне так. Отец давал копейки. Соседи – тоже. А ты…

Он замолчал.

Я положил руку ему на плечо:

– Ты работаешь. Хорошо. Честно. Ты заслужил. Это справедливо.

Егорка кивнул медленно:

– Спасибо. – Пауза. – Я с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Я усмехнулся:

– Я знаю.

Мы сидели молча – смотрели на реку, на дальний берег, где скрывались земли Авиновых.

Потом я встал:

– Завтра начинаем строить коптильню. Работы много. Нужно будет таскать кирпичи, месить глину, класть стены. Готов?

Егорка вскочил:

– Готов! Когда начинаем?

– Утром, – ответил я. – Сегодня – отдыхаем. Набираемся сил.

Егорка кивнул:

– Понял. Тогда до завтра!

Он ушёл – быстро, радостно, сжимая монету в кулаке.

Я смотрел ему вслед, усмехаясь.

«Верность покупается не угрозами. Не страхом. Справедливостью. Честностью. Он работает – он получает. Просто. Ясно».

Я повернулся, посмотрел на реку.

Солнце поднималось выше. День только начинался.

Коптильня. Копчёная рыба. Новый товар. Новый рынок.

Касьян блокирует старую дорогу? Я проложу новую.

Он думает, что победил. Но он ошибается.

Война только начинается.

Я пошёл домой – спокойно, уверенно.

У меня был план.

Мы начали строить коптильню на следующее утро.

Задний двор монастыря – тихий, пустой, окружённый высоким забором. Идеальное место. Подальше от посторонних глаз, поближе к складам.

Агапит помог нам разметить участок – небольшой, метра три на три.

– Здесь, – сказал он, вбивая колышки по углам. – Земля ровная, сухая. Дрова рядом, вода близко. Всё, что нужно.

Я кивнул, осматривая место.

«Коптильня. Простая конструкция. Три части: яма-топка, дымовая траншея, коптильная камера».

«Яма-топка внизу – там горят дрова и щепа. Дым идёт по траншее вверх, к камере. В камере висит рыба. Горячий дым обволакивает её, коптит».

«Просто. Эффективно. Проверено веками».

Егорка стоял рядом, рассматривая колышки:

– И сколько это займёт? День? Два?

Я покачал головой:

– Нам не нужен дворец, Егор. Нам нужна проба. Быстрая. Чтобы понять, что годится, что нет. Если за день справимся – хорошо. Испытаем завтра.

Егорка кивнул:

– Понял. Тогда за работу!

Мы начали копать.

Яма-топка – глубокая, широкая, с отверстием для подачи дров. Локтя два в глубину, локоть в ширину.

Копали вдвоём с Егоркой – быстро, молча. Земля была мёрзлой сверху, но глубже – мягкой, податливой.

Через час яма была готова.

Потом – траншея.

От ямы вверх по склону – наклонная, длиной локтей пять, шириной в локоть. Дым будет идти по ней вверх, остывая, теряя жар, но сохраняя аромат.

Траншею выкопали за два часа.

В конце траншеи – коптильная камера.

Я сколотил её из досок – простую, коробчатую. Два локтя в высоту, локоть на локоть в основании. Без крыши – накроем позже холстом или брезентом. Внутри – железные прутья крест-накрест, на них будем вешать рыбу.

Пока я сколачивал камеру, Егорка таскал кирпичи, обкладывал ими траншею изнутри, чтобы дым не уходил в землю.

К полудню основная конструкция была готова.

Панкрат подошёл, осмотрел, кивнул одобрительно:

– Быстро работаете. Молодцы.

Он принёс нам хлеба, сыра, квасу.

Мы сели на брёвна, ели – молча, уставшие, довольные.

– Что дальше? – спросил Егорка, жуя хлеб.

Я смотрел на коптильню:

– Дальше – тест. Нужно взять рыбу, подготовить её, закоптить. Проверить, что получится.

– Какую рыбу? – спросил Панкрат.

– Небольшую, – ответил я. – Плотву, окуней. Что-то из вчерашнего улова. Нам нужно просто проверить технологию.

Панкрат кивнул:

– Есть. Я принесу.

Он ушёл, вернулся через десять минут с корзиной – в ней было штук десять плотвы, свежей, чистой.

Я взял корзину, начал готовить рыбу.

Потрошение. Жабры вырезал, внутренности убрал. Оставил только чистое мясо, кожу, кости.

Потом – тузлук. Солёная вода, насыщенная. Рыбу окунал в тузлук, держал там минуту, вытаскивал.

Соль убивает бактерии, вытягивает влагу, подготавливает мясо к копчению.

После тузлука – обсушка. Я развесил рыбу на верёвках, натянутых между столбами. Рыба висела, обдуваемая ветром, сохла.

Час прошёл. Рыба подсохла – кожа стала липкой, блестящей.

– Готово, – сказал я. – Можно коптить.

Егорка вскочил:

– Начинаем!

Я взял рыбу, развесил её на железных прутьях внутри коптильной камеры. Аккуратно, чтобы рыбины не касались друг друга.

Под рыбу поставил поддон – старую железную миску. Чтобы жир, который будет капать, не падал вниз, в дым, не прогорал.

Потом накрыл камеру брезентом – плотно, чтобы дым не уходил.

– Теперь огонь, – сказал я. – Нужны дрова и щепа.

Егорка принёс дрова – небольшие, сухие поленья. Я сложил их в яму-топку, поджёг лучиной.

Огонь разгорелся – быстро, жарко.

– Щепу, – сказал я. – Нужна щепа для дыма.

Егорка посмотрел на меня:

– Какая щепа?

Я задумался.

«Старик Игнат использовал ольховую щепу. Ольха даёт лёгкий, ароматный дым. Без смолы, без горечи. Идеально для копчения».

«Но где взять ольху здесь?»

Я огляделся.

Вокруг монастыря – сосны. Везде сосны. Высокие, густые.

«Сосна… Сосновая щепа… Не идеально, но хватит для теста. Потом найдём ольху».

– Возьми сосновую, – сказал я Егорке. – Вон там, у забора, лежат старые доски. Наруби щепы. Мелкой.

Егорка кивнул, побежал.

Вернулся через десять минут с охапкой сосновой щепы.

Я взял щепу, начал бросать в огонь – небольшими порциями.

Щепа загорелась, задымила – густо, едко.

Дым пошёл по траншее, поднялся в камеру.

Я накрыл траншею досками, чтобы дым не уходил наружу.

– Всё, – сказал я. – Теперь ждём. Часа два-три. Рыба должна прокоптиться.

Мы сели на брёвна, смотрели на коптильню.

Дым выходил из-под брезента – тонкими струйками, серыми, пахнущими деревом.

Егорка принюхался:

– Странно пахнет.

Я кивнул:

– Сосна. Смола. Не самый лучший запах для копчения. Но для теста сойдёт.

Мы ждали.

Час прошёл. Два. Три.

Солнце начало клониться к западу.

– Проверяем? – спросил Егорка.

Я кивнул:

– Давай.

Мы подошли к камере, сняли брезент.

Дым вырвался наружу – густой, чёрный, едкий. Я закашлялся, отступил.

Егорка махал рукой, разгоняя дым:

– Фу! Как смолой пахнет!

Я прищурился, заглядывая внутрь камеры.

Рыба висела на прутьях – неподвижная, чёрная.

Совсем чёрная. Как уголь.

Я снял одну рыбину с прута, осмотрел.

Кожа – чёрная, лоснящаяся, покрытая маслянистым налётом. Мясо – тёмное, почти коричневое.

Я понюхал.

Запах – резкий, едкий, смолистый. Как от горящей сосны.

Я откусил кусочек.

Горькое. Очень горькое. С привкусом смолы, дёгтя, жжёного дерева.

Я выплюнул, скривился:

– Провал.

Егорка взял другую рыбину, понюхал, посмотрел на меня:

– Чёрная вся… Как уголь. Это… это нормально?

Я покачал головой:

– Нет. Это катастрофа. Рыба сгорела. Жир прогорел, смола въелась в мясо. Никто это не купит. Никто это не съест.

Я взял оставшуюся щепу, понюхал её – глубоко, внимательно.

Сосна. Смолистая. Едкая.

«Вот в чём проблема. Сосновая щепа. Смола горит, даёт чёрный, едкий дым. Этот дым пропитывает рыбу, делает её горькой, несъедобной».

«Старик Игнат был прав. Только ольха. Никакой сосны».

Я бросил щепу на землю:

– Сосна. Смола нас сожрала. – Я повернулся к Егорке. – Снимаем всё. Выбрасываем эту партию. Начинаем заново.

Егорка кивнул:

– Что делать?

Я смотрел на коптильню, думая.

– Щепа. Нужна другая щепа. Ольховая. Без смолы. Лёгкая, ароматная. – Я посмотрел на Панкрата, который стоял неподалёку, наблюдая. – Панкрат, у монастыря есть ольха?

Панкрат задумался:

– Есть. Сухие ольховые дрова, полный сарай.

Я кивнул:

– Завтра нам нужно несколько охапок щепы – мелкой, сухой.

Панкрат кивнул:

– Хорошо. Завтра сделаю.

Я повернулся к Егорке:

– Сегодня чистим коптильню. Выбрасываем рыбу. Моем всё изнутри. Завтра пробуем снова. С ольхой.

Егорка кивнул:

– Понял.

Мы начали разбирать коптильню.

Сняли рыбу – всю, чёрную, горькую. Выбросили в яму для отходов.

Вымыли камеру изнутри – водой, тряпками, до чистоты.

Вычистили траншею – убрали золу, угли, остатки сосновой щепы.

К вечеру коптильня была чистой, пустой, готовой к новому тесту.

Я стоял рядом, глядя на неё, думая.

«Провал. Первый блин комом. Но это нормально. Это часть обучения».

Старик Игнат говорил: «Первый блин всегда комом. Учишься на ошибках. Смотришь, что не так. Исправляешь. Со второго раза уже лучше. С третьего – ещё лучше. На десятый раз – мастер».

Мы на первой попытке. Она провалилась. Хорошо. Теперь знаем – никакой сосны. Только ольха.

Егорка подошёл, встал рядом:

– Мирон, думаешь, получится?

Я посмотрел на него:

– Да. Получится. Не завтра, может быть. Но получится. Мы учимся. Ошибаемся. Исправляем. Это единственный способ.

Егорка кивнул медленно:

– Хорошо. Тогда продолжаем.

Я хлопнул его по плечу:

– Продолжаем. Завтра новый тест. С ольхой.

Мы ушли – уставшие, грязные, пахнущие дымом и смолой.

Но я не был разочарован.

Потому что провал – это не конец. Это начало обучения.

И я был готов учиться.

На следующее утро Панкрат привёз целый воз ольхи, уже порубленной на щепу. Запах был приятным – лёгким, древесным, без едкости сосны.

Я взял горсть щепы, понюхал, растёр между пальцами.

Сухая. Чистая. Без смолы.

– Идеально, – сказал я, глядя на Панкрата. – Спасибо.

Панкрат кивнул:

– Рубил с утра. Сарай недалеко. Если нужно ещё – скажи.

Я кивнул:

– Понадобится. Обязательно.

Мы с Егоркой снова подготовили рыбу – на этот раз свежую. Плотва, окуни, два небольших леща.

– В прошлый раз мы ошиблись не только с дровами, – сказал я, разрезая рыбу вдоль хребта.

– Мы повесили её мокрой. Дым не лёг, а смешался с паром. Получилась варёная горечь.

Я показал Егорке, как делать правильно:

– Сначала – в крепкий тузлук на полчаса. Соль вытянет лишнюю влагу. Потом – самое главное: провяливание.

Мы развесили просоленную рыбу на ветру, в тени сарая.

– Ждем, пока кожа не станет сухой на ощупь, как пергамент, – объяснил я. – Влага – враг копчения. Рыба должна быть подвяленной, только тогда дым «прилипнет» и даст цвет, а не грязь.

Мы ждали три часа, пока рыба не обсохла. Только когда тушки стали упругими и сухими, я дал команду загружать их в коптильню.

– Температура – не выше восьмидесяти, – наставлял я. – Нам нужно запечь мясо, но не сжечь жир.

Я развесил рыбу на прутьях внутри камеры – аккуратно, на расстоянии друг от друга.

Поддон поставил внизу – для жира.

Накрыл брезентом.

Разжёг огонь в яме-топке.

Дрова горели ровно, жарко.

Я начал подбрасывать ольховую щепу – небольшими порциями, по горсти.

Щепа задымила – мягко, легко.

Дым пошёл по траншее – светло-серый, почти белый. Пахло деревом, лесом, чем-то тёплым и уютным.

Я накрыл траншею досками, чтобы дым шёл в камеру, а не наружу.

– Всё, – сказал я Егорке. – Теперь следим за жаром. Огонь не должен быть слишком сильным. Дым – горячий, но не обжигающий.

Егорка кивнул:

– Как следить за жаром?

Я достал из кармана небольшую щепку, воткнул её в щель траншеи, туда, где дым выходил перед камерой.

– Если щепка почернеет быстро – слишком жарко. Если не почернеет совсем – слишком холодно. Если почернеет медленно, равномерно – в самый раз.

Егорка наклонился, смотрел на щепку внимательно.

Мы ждали.

Час. Два. Три.

Я подбрасывал щепу – регулярно, понемногу. Следил за огнём – не давал ему разгореться слишком сильно, не давал угаснуть.

Егорка периодически проверял щепку-индикатор – она темнела медленно, равномерно.

– Вроде пока все идет гладко, – сказал он тихо.

Я кивнул:

– Да. Вроде так.

Но внутри я был напряжён.

«Вчера провал. Сегодня… что сегодня? Получится ли? Или снова ошибка? Другая ошибка?»

Солнце клонилось к горизонту.

Три часа прошло.

– Проверяем, – сказал я.

Егорка вскочил.

Мы подошли к камере, сняли брезент.

Дым вырвался наружу – но не чёрный, не едкий. Светло-серый, ароматный.

Я заглянул внутрь.

Рыба висела на прутьях – неподвижная, золотистая.

Не чёрная. Золотистая.

Я снял одну рыбину с прута – осторожно, как что-то драгоценное.

Кожа – золотая, блестящая, без смоли, без налёта. Цвет мёда, янтаря, осеннего листа.

Я понюхал.

Аромат – дымный, древесный, с лёгкой сладостью. Как костёр в лесу. Как запах осени.

Я откусил кусочек.

Мясо – нежное, мягкое, рассыпчатое. Вкус – дымный, солёный, с лёгкой сладостью дерева. Без горечи. Без смолы. Чистый. Правильный.

Я закрыл глаза, медленно прожевал.

«Это… это оно. Это то, что нужно».

Егорка смотрел на меня – напряжённо, не дыша.

– Ну? – спросил он тихо.

Я открыл глаза, посмотрел на него.

Улыбнулся:

– Получилось.

Егорка выдохнул – долго, протяжно:

– Правда⁈

Я кивнул, протянул ему рыбину:

– Попробуй сам.

Егорка взял, откусил, прожевал.

Глаза округлились:

– Мирон… это… это вкусно. Очень вкусно.

Я усмехнулся:

– Да. Вкусно. Это копчёная рыба. Правильная копчёная рыба.

Мы достали остальных рыб – все были одинаково золотистыми, ароматными, красивыми.

Я сложил их в корзину, понёс к Серапиону.

Серапион был в трапезной – сидел за столом, разговаривал с Агапитом.

Увидел нас, поднял голову:

– Мирон? Егор? Что-то случилось?

Я подошёл, поставил корзину на стол:

– Попробуйте.

Серапион посмотрел на корзину – удивлённо.

Поднял одну рыбину, осмотрел.

Золотистая. Блестящая. Ароматная.

Он понюхал, прищурился.

Откусил.

Жевал – медленно, вдумчиво.

Потом ещё раз. И ещё.

Доел рыбину целиком.

Посмотрел на меня – долго, внимательно.

Потом медленно кивнул:

– Это… это берут за три десятка серебром, Мирон. Не за три серебра. За три десятка.

Пауза.

– Бояре платят за такое. Купцы. Богатые торговцы. Это еда праздничная.

Он посмотрел на Агапита:

– Мы их обойдём. Касьян думал задушить нас. Но мы порвали петлю.

Агапит взял рыбину, попробовал, кивнул одобрительно:

– Отец прав. Это дорогой товар. Очень дорогой.

Серапион встал, подошёл к окну, смотрел на реку – долго, молча.

Потом повернулся:

– Сколько можем производить? Сколько рыбы в день?

Я задумался:

– Коптильня небольшая. Одна партия – двадцать рыб. Время копчения – три часа. Можем делать две партии в день. Итого – сорок рыб.

Серапион кивнул:

– Сорок крупных лещей в день. Плюс мелочь. Это примерно две полные бочки готового товара.

Серапион кивнул:

– Если продавать бочку хотя бы за четыре рубля… это восемь рублей выручки в день.

Пауза.

Тяжёлая.

– Это больше, чем монастырь зарабатывает за месяц на всех требах.

Я кивнул:

– Да. Это много. Но…

Серапион посмотрел на меня:

– Но?

Я медленно выдохнул:

– Но это требует ресурсов. Щепы. Дров. Ольхи.

Я повернулся к Егорке:

– Егор, сколько щепы мы использовали на одну партию?

Егорка считал на пальцах:

– Мешок щепы. Может, чуть больше. Плюс полмешка дров.

Я кивнул:

– Мешок щепы на двадцать рыб. Два мешка на сорок. Плюс мешок дров. Итого – три мешка в день.

Пауза.

– Это воз ольхи в день. Целый воз. И сухой. Не свежесрубленной, а сухой. Сухая ольха коптит лучше, даёт меньше влаги.

Серапион смотрел на меня понимающе.

– И где мы возьмём воз сухой ольхи каждый день?

Я медленно повернулся к окну, посмотрел на реку.

На дальний берег.

Там, за поворотом, скрывались леса Авиновых.

Нет. Не Авиновых.

Леса Заречных. Мои леса.

– Монастырский сарай скоро опустеет, – сказал я тихо. – Есть немного дров. Хватит на неделю, может, две. Но потом…

Я замолчал.

Серапион подошёл, встал рядом, посмотрел в ту же сторону.

– Ольха растёт на дальнем берегу, – сказал он тихо. – В лесах. Там её много. Целые рощи.

Пауза.

– Но те леса… они принадлежат Авиновым.

Я стоял молча, глядя на дальний берег.

Не Авиновым. Заречным. Мне. Это мои леса. Мой отец владел ими. Мой дед. Мои предки.

Савва Авинов забрал их. Легально. По закону. За долг.

Но они все равно мои.

Я сжал кулаки.

– Мы перепрыгнули бочку, – сказал я тихо. – Обошли налог Касьяна. Создали новый товар. Дорогой. Прибыльный.

Пауза.

– Но теперь нас держит дерево. Ольха. Щепа. Без неё мы не можем производить. А вся ольха, что нам нужна… за речной чертой Саввы.

Я повернулся к Серапиону:

– На моей земле.

Серапион смотрел на меня – долго.

Потом медленно кивнул:

– Да. На твоей земле. Когда-то.

Я снова повернулся к окну, глядя на дальний берег.

Леса. Моё наследие. Моё богатство. Там всё, что мне нужно. Ольха для копчения. Строевой лес для продажи. Земля для дома. Вода для рыбалки.

Всё там. За рекой. На земле, которую украл Савва.

И теперь, чтобы выжить, чтобы производить, чтобы разорвать удавку Касьяна… мне нужна эта земля обратно.

Егорка подошёл, встал рядом:

– Мирон, что будем делать?

Я молчал – долго.

Потом тихо:

– Вернём. Я не знаю как. Не знаю когда. Но вернём.

Серапион положил руку мне на плечо:

– Это будет трудно. Очень трудно.

Я кивнул:

– Знаю.

Мы стояли у окна – втроём – глядя на дальний берег, на леса, на землю, которая когда-то была моей.

И я поклялся себе:

«Я верну это. Что бы ни случилось. Сколько бы времени это ни заняло. Я верну землю Заречных».

Глава 13

Следующее утро было холодным, ясным.

Я проснулся рано – до рассвета – и сразу пошёл в монастырь.

Голова была ясной. План – чётким.

Вчера мы сделали копчёную рыбу. Хорошую. Правильную. Серапион сказал – за три десятка серебром берут такое.

Но это слова. Нужна проверка. Реальная проверка. Купит ли кто-то? Заплатит ли?

И главное – хватит ли у нас ресурсов продолжать? Ольхи осталось на два-три дня максимум. Потом – всё. Производство остановится.

Нужно действовать. Быстро. На двух фронтах.

Монастырский двор встретил меня тишиной.

Только Серапион стоял у коптильни – осматривал три бочки, которые мы заполнили вчера. Копчёная рыба – аккуратно уложенная, золотистая, ароматная.

Увидел меня, кивнул:

– Мирон! Рано ты.

Я подошёл, посмотрел на бочки:

– Есть о чём подумать.

Серапион усмехнулся:

– Да. Есть. – Он постучал по одной из бочек. – Три бочки копчёной рыбы. На пробу. Теперь вопрос – сработает ли наш обход? Купят ли?

Я кивнул:

– Именно. Нужно проверить. По-настоящему проверить. На торге.

Серапион посмотрел на меня внимательно:

– На торге? Ты понимаешь, что там Касьян? Его люди? Его налог?

Я кивнул:

– Понимаю. Но у нас нет выбора. Торг – это единственное место, где можно продать товар по настоящей цене. Богатые купцы, бояре – они покупают там. Не на чёрном рынке. На торге.

Пауза.

– Если наша копчёная рыба стоит тридцать серебром – они заплатят. Даже с налогом Касьяна в пять серебром. Итого тридцать пять. Но они заплатят.

Серапион задумался – долго.

Потом медленно кивнул:

– Хорошо. Рассуждаешь верно. – Он повернулся, позвал: – Агапит!

Агапит вышел из трапезной, подошёл:

– Да, отец?

Серапион кивнул на бочки:

– Бери телегу. Грузи эти три бочки. Едешь на торг. Попытайся продать. Если покупатели есть – продавай. По какой цене возьмут – по той и бери. Главное – проверить, берут ли вообще.

Агапит посмотрел на бочки, кивнул:

– Понял. А налог Касьяна?

Серапион усмехнулся – горько:

– Плати. Пять серебром за бочку. Пятнадцать за три. Если продашь хотя бы за тридцать – мы в плюсе. Если больше – отлично.

Агапит кивнул:

– Хорошо. Еду.

Он ушёл – быстро, деловито.

Вернулся через десять минут с телегой – простой, деревянной, запряжённой одной лошадью.

Мы с Егоркой помогли ему загрузить бочки – аккуратно, чтобы не повредить рыбу.

Агапит сел на козлы, взял вожжи:

– До вечера вернусь. Посмотрим, что получится.

Он тронул лошадь, телега покатилась к воротам.

Мы стояли, глядя ему вслед.

Серапион повернулся ко мне:

– Что теперь? Ждём?

Я покачал головой:

– Нет. Ждать некогда. У нас проблема. Ольха.

Серапион кивнул медленно:

– Да. Ольха. Панкрат сказал – остался запас на два дня. Может, три. Потом кончится.

Я посмотрел на коптильню, на остатки щепы в мешках.

– Нам нужен постоянный источник. Регулярный. Воз ольхи в день. Сухой. Без этого производство остановится.

Егорка, стоявший рядом, тихо:

– А где взять воз ольхи в день? В монастыре её нет. Она растет за рекой, но там… там земли Авиновых.

Я повернулся к нему:

– Именно. Земли Авиновых. Точнее – земли Заречных. Мои земли. – Пауза. – И там есть ольха. Много. Целые рощи.

Егорка открыл рот, закрыл, открыл снова:

– Тебе нужна ольха с земель Авиновых⁈

Я кивнул:

– Да. Хочу.

– Но это… это их земля! Там стража! Лесники! Если поймают – убьют! Или руки отрубят!

Я посмотрел на него – спокойно, без эмоций:

– Касьян сторожит реку. Воду. Рыбные места. Ему нет дела до дров. До леса. За лес отвечает лесник. Старый Федот. Он следит за лесом, за порубками, за лихими людьми в лесу.

Пауза.

– Мы идём к нему. К леснику. Попытаемся договориться.

Егорка смотрел на меня – с округлившимися глазами:

– Договориться? С лесником Авиновых? Он же откажет! Или доложит Савве!

Я покачал головой:

– Может быть. Может быть, откажет. Но попытаться стоит. У нас нет выбора.

Серапион слушал молча – внимательно.

Потом тихо:

– Федот… Старый лесник. Я его знаю. Он работает на Авиновых лет тридцать. Честный. Строгий. Но справедливый. Если придёшь с уважением, с честным предложением – выслушает.

Пауза.

– Но гарантий нет. Он может отказать. Может доложить.

Я кивнул:

– Я понимаю. Но ольха нужна. Без неё всё бесполезно. Копчение, обход налога, всё – без ольхи это ничто.

Серапион подумал и кивнул:

– Хорошо. Попытайся. Но будь осторожен. Очень осторожен.

Я кивнул:

– Буду.

Повернулся к Егорке:

– Егор, берём монастырский челн. Гребём на тот берег. К лесу. К избе лесника.

Егорка сглотнул:

– Сейчас? Прямо сейчас?

Я кивнул:

– Сейчас. Времени нет. Агапит проверяет сбыт. Мы проверяем снабжение. Два фронта. Одновременно.

Егорка медленно кивнул:

– Ладно. Я с тобой.

Мы пошли к причалу.

Монастырский челн стоял у края – готовый, с вёслами внутри.

Мы залезли, оттолкнулись.

Течение подхватило нас – мягко, неторопливо.

Я сидел на носу, глядя вперёд.

Егорка греб – мерно, уверенно.

Мы плыли молча.

Слева – монастырский берег. Тёмный, высокий, с соснами.

Справа – земли Авиновых.

Ровные. Ухоженные. С причалами, складами, усадьбой на холме.

И дальше – лес.

Огромный. Густой. Тёмно-зелёный.

Мои леса.

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Когда-то всё это было нашим. Отец владел этим. Дед. Их деды. Род Заречных.

– Мирон, а если лесник откажет? Что тогда?

Я повернулся к нему:

– Тогда будем искать другие варианты. Рубить тайно. Покупать ворованную. Искать ольху в других местах.

Пауза.

– Но сначала попробуем честно.

Егорка кивнул медленно:

– Хорошо. Попробуем.

Мы плыли дальше – молча, каждый думая о своём.

Берег приближался.

Я видел впереди небольшую пристань – деревянную, простую. За ней – тропа, ведущая вверх, в лес.

– Там, – сказал я, указывая. – Причаливай там.

Егорка повернул челн, направил к пристани.

Мы причалили – аккуратно, тихо.

Я вылез на пристань, огляделся.

Тихо. Пусто. Только шум леса – шорох листьев, треск веток, далёкое пение птиц.

Егорка вылез следом, привязал челн к столбу.

– Дальше пешком? – спросил он тихо.

Я кивнул:

– Дальше пешком. Изба лесника недалеко. Километра полтора вверх по тропе.

Мы пошли.

Тропа была узкой, извилистой, поднималась вверх по склону.

Лес вокруг – густой, тёмный. Ели, сосны, ольха. Запах хвои, земли, мха.

Я шёл впереди – уверенно, не спеша.

Это мой лес. Мои деревья. Я иду по своей земле.

Пусть бумаги говорят обратное. Пусть закон на стороне Авиновых.

Но земля помнит. Деревья помнят. Род Заречных был здесь веками. И я вернусь.

Мы шли минут двадцать.

Потом впереди показалась изба – небольшая, бревенчатая, с дымом из трубы.

Изба лесника.

Я остановился, посмотрел на избу – долго, оценивающе.

«Федот. Старый лесник. Работает на Авиновых тридцать лет. Честный. Строгий. Справедливый».

«Выслушает ли меня? Или выгонит? Или доложит Савве?»

Я выдохнул, разжал кулаки.

«Узнаю, только если попробую».

Я шагнул вперёд, к избе.

Егорка молча последовал за мной.

Я подошёл к двери, постучал – три раза, громко, чётко.

Тишина.

Потом – скрип внутри. Шаги. Тяжёлые, медленные.

Дверь открылась.

На пороге стоял старик – высокий, сутулый, с седой бородой, в простой холщовой рубахе. Глаза – тёмные, внимательные, живые.

Федот. Лесник.

Он смотрел на меня – долго, молча.

Потом медленно:

– Ты кто? Чего пришёл?

Я смотрел ему в глаза – прямо, без страха, без вызова.

– Мирон. Род Заречных. Пришёл по делу. Честному делу. Хочу поговорить.

Федот молчал – долго.

Потом медленно кивнул:

– Заходи.

Он отступил, пропуская нас внутрь.

Я шагнул через порог.

Переговоры начинались.

Внутри избы было тепло, уютно.

Печь горела в углу – жарко, потрескивая. Запах дыма, сосновой смолы, хлеба.

Федот прошёл к столу, сел на лавку, указал нам на противоположную сторону:

– Садитесь.

Мы сели – я напротив Федота, Егорка рядом со мной.

Федот смотрел на меня – долго, молча, изучающе.

Потом медленно:

– Мирон Заречный. – Он произнёс это имя медленно, пробуя на вкус. – Я твоего отца помню. Хороший был мужик. Честный. Справедливый.

Пауза.

– Жаль, что так вышло.

Я кивнул:

– Да. Жаль.

Федот налил в кружки квас из кувшина, пододвинул одну мне, другую Егорке.

– Так чего пришёл? Говори.

Я сделал глоток кваса, собираясь с мыслями.

«Говори честно. Прямо. Без увёрток. Федот – старый, опытный. Он чувствует ложь. Если соврёшь – выгонит».

Я посмотрел ему в глаза:

– Мне нужны дрова. Много дров. Регулярно. Воз в день. Может быть, больше.

Федот поднял бровь:

– Воз в день? Для чего?

– Для дела, – ответил я. – Мы с монастырём делаем копчёную рыбу. Новый товар. Дорогой. Но для копчения нужна ольховая щепа. Много. Постоянно.

Федот слушал молча.

– Ольха, – повторил он медленно. – Зачем ольха? Дрова – это сосна, ель. Ольха – мусор. Никто её не берёт.

Я кивнул:

– Знаю. Для обычных печей ольха плохо подходит. Горит быстро, жару мало даёт. Но для копчения – идеально. Лёгкий дым, без смолы, без горечи. Рыба получается золотой, ароматной.

Федот задумался:

– Копчёная рыба… – Он постучал пальцем по столу. – Слышал о таком. Богачи едят. Бояре. Дорого стоит.

– Очень дорого, – подтвердил я. – Бочка копчёной рыбы – девять рублей серебром. Может, больше.

Федот присвистнул тихо:

– Девять… – Он посмотрел на меня. – И ты делаешь такое? С монастырём?

Я кивнул:

– Да. С монастырём. По договору. Мы ловим, коптим, продаём. Прибыль делим.

Федот молчал – долго.

Потом медленно:

– И зачем тебе это? Деньги?

Я смотрел ему в глаза – прямо, без увёрток:

– Не только деньги. Я хочу вернуть свою землю. Землю Заречных. Эту землю. – Я кивнул в сторону леса за окном. – Савва Авинов забрал её у моего отца. Легально. За долг. Но это была моя земля. Моих предков. И я её верну.

Федот смотрел на меня – долго, не моргая.

Потом медленно кивнул:

– Понятно. Отчаянный ты. Как твой отец. Он тоже хотел большего. Много хотел. И проиграл.

Пауза.

– Ты не боишься, что тоже проиграешь?

Я покачал головой:

– Боюсь. Но попытаюсь. Если не попытаюсь – точно проиграю. Вся жизнь будет в долгах, в нищете, под властью Авиновых.

Федот усмехнулся сухо:

– Честно. Мне нравится. – Он откинулся на спинку лавки. – Хорошо. Дрова тебе нужны. Воз в день. Ольха. Я могу дать.

Я выпрямился:

– Правда?

Федот кивнул:

– Да. Ольха у нас в избытке. Лес вырубаем строевой – сосна, ель. Ольха идёт как отходы. Её никто не покупает. Складываем в кучи, ждём, когда подсохнет, потом жжём. Мусор, короче.

Пауза.

– Если тебе ольха нужна – бери. Мне всё равно её жечь. Лучше продам. Хоть что-то получу.

Я кивнул быстро:

– Отлично. Какая цена?

Федот задумался:

– Воз обычных дров – смесь сосны, ели, ольхи – стоит Три гривны. Воз чистой ольхи… – он пожал плечами, – … пусть будет два. Мусор всё равно.

Я быстро считал в уме.

«Две гривны за воз. Воз в день – это шесть рублей в месяц расхода на топливо. Это терпимо. Если мы производим копчёную рыбу по девять серебром за бочку… это окупается мгновенно».