Текст книги "Нулевой брак (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Глава 11

Среда, без десяти семь утра. Июльское солнце уже вовсю плавило асфальт заводского двора, обещая городу очередную порцию адской жары, но внутри четвертого цеха царил искусственный оазис. Мощная система вентиляции гнала прохладный, прошедший через каскад фильтров воздух, поддерживая идеальный микроклимат кислородного производства.

Мужики переодевались в белоснежные халаты молча и хмуро. Обычных утренних подначек, мата и смеха сегодня не было. Настроение в бригаде было паршивым. Заказы по гособоронзаказу были заморожены, сборочные столы сиротливо пустовали без деталей. Все прекрасно понимали производственную математику: нет отгрузок – нет выполнения плана. А значит, не будет ни премий, ни надбавок. В конце месяца половина цеха получит голый оклад, на который семьи не прокормить.

Ровно в 7:00, минута в минуту с началом смены, массивные двери цеха распахнулись.

Разговоры стихли окончательно. На пороге появился Самохин.

Если кто-то из работяг ожидал увидеть сломленного, раздавленного вчерашним допросом и перспективой тюрьмы человека, то Главный технолог грубо разочаровал зрителей. Он выглядел так, словно приехал на вручение государственной премии. Свежий, идеально выглаженный светло-серый костюм, ни единой складки. Лицо гладко выбрито, волосы аккуратно зачесаны, а от самого Бориса Аркадьевича тянуло легким шлейфом дорогого, уверенного парфюма. Ни тени страха или сомнений.

Рядом с ним, как привязанный, семенил Вадик. В отличие от шефа, молодой технолог был бледен, под глазами залегли темные круги, и он изо всех сил старался не смотреть в сторону сборочных столов.

Самохин не пошел к кабинету Петровича. Вместо этого он медленно, по-хозяйски двинулся прямо вдоль линии сборки.

Это был классический, просчитанный до мелочей спектакль. Демонстрация силы. Он показывал замершим работягам: прокуроры приходят и уходят, а хозяин здесь по-прежнему он.

Возле одного из столов Борис Аркадьевич резко остановился. За верстаком стоял молодой сборщик Саня, который от нервного напряжения слишком суетливо перебирал свой личный инструмент.

– Это что такое? – звенящим на весь пролет тоном процедил Самохин, указывая ухоженным пальцем на стол парня. – Почему безворсовая салфетка лежит вплотную к измерительному щупу? Вы вообще понятие о культуре производства имеете⁈

Саня покраснел до корней волос и попытался что-то возразить:

– Борис Аркадьевич, так деталей-то нет, я просто инструмент…

– Молчать! – рявкнул Самохин так, что Вадик за его спиной вздрогнул. – Одно неверное движение, статика, малейшая пылинка – и вы мне весь участок на воздух поднимете! Бездари! Распустились тут без моего контроля! Еще одно нарушение регламента, и пойдете двор мести за территорией!

Саня торопливо скомкал салфетку, опустив глаза в пол. Самохин победно вздернул подбородок, одернул лацканы пиджака и пошел дальше.

Я стоял за своим рабочим местом и молча наблюдал за этим цирком. Мозг опытного, повидавшего на своем веку немало таких вот «эффективных руководителей», безошибочно считывал психологию поведения. Борис Аркадьевич играл мускулами. Но за этим дорогим костюмом, идеальной осанкой и громким командирским голосом пряталась смертельно напуганная крыса. Крыса, которая прямо сейчас лихорадочно искала выход из капкана и кусала всех, до кого могла дотянуться.

Спектакль Самохина достиг своей цели – цех притих, работяги угрюмо уткнулись в пустые столы, имитируя бурную деятельность по наведению порядка. Главный технолог, удовлетворенный произведенным эффектом, скрылся за дверью кабинета цеховых специалистов.

Я же спокойно взял со стеллажа руководство по эксплуатации на старую серию редукторов и начал методично его листать. Ждать оставалось недолго.

И действительно, минут через десять ко мне подошел Вадик. От его былой самоуверенности «молодого специалиста» не осталось и следа. Он выглядел так, словно всю ночь разгружал вагоны, а потом еще и спал на рельсах. Воротник белого халата был помят, руки нервно теребили шариковую ручку.

Он остановился у моего стола, старательно избегая смотреть мне в глаза. Уставился куда-то на уровень моей груди и тихо, сквозь зубы, процедил:

– Кузнецов. Зайди ко мне в кабинет. Борис Аркадьевич ждет.

Я молча закрыл руководство, положил его на край стола и не спеша направился к кабинету.

Стоило мне переступить порог, как в глаза сразу бросились изменения. Всего неделю с небольшим назад это было мое рабочее место. Мой кабинет. Но Вадик, получив должность, первым делом решил стереть любую память о прежнем хозяине. Это была мелкая, трусливая суета неуверенного в себе человека.

Мой старый, удобный стол был сдвинут в другой угол. Стопка затрепанных, но бесценных советских справочников по металловедению исчезла – видимо, отправилась прямиком на помойку за ненадобностью. Но больше всего меня позабавила стена.

Раньше там висел старый, еще с восьмидесятых годов, выцветший советский плакат: суровый рабочий, перечеркивающий бракованную деталь, и красная надпись рубленым шрифтом: «БРАКУ – НЕТ!». Вадик сорвал его. Теперь на выцветших обоях зияло светлое прямоугольное пятно – идеальный символ того, что происходило с заводом под руководством этих людей. Плакат, призывающий к совести, им действительно только мешал.

Самохин по-хозяйски расположился за столом Вадика. Он откинулся на спинку скрипнувшего стула и сцепил пальцы в замок на животе.

– Вадим Игоревич, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, произнес Борис Аркадьевич, не глядя на своего протеже. – Пройдись-ка по цеху. Проверь журналы инструктажей по технике безопасности. И вообще, подыши воздухом. Нам с Алексеем нужно побеседовать. С глазу на глаз.

Вадик судорожно кивнул, словно китайский болванчик, и пулей вылетел в коридор.

Тяжелая дверь с легким шипением закрылась, отсекая нас от гула вентиляции и посторонних ушей. Мы остались один на один. Хозяин положения, чудом избежавший камеры, и простой сборщик, который его туда чуть не отправил.

Самохин дождался, пока щелкнет замок закрывшейся двери, и тяжелый взгляд его серых, чуть навыкате глаз сфокусировался на мне. Вся та надменная театральность, с которой он только что распекал молодого сборщика в цеху, испарилась без следа. Сейчас передо мной сидел умный, расчетливый и предельно опасный аппаратчик.

Борис Аркадьевич плавно, по-хозяйски указал ухоженной рукой на стул для посетителей.

– Присаживайся, Алексей. В ногах правды нет.

Я молча пододвинул стул и сел напротив, сохраняя абсолютно спокойное выражение лица. Положил руки на колени. Я не собирался начинать этот разговор первым. Пусть плетет свою паутину.

Самохин вздохнул, достал из кармана белоснежный носовой платок и промокнул лоб. Июльская жара сюда не пробивалась, но технолог явно потел от внутреннего напряжения.

– Знаешь, Лёш… – голос его зазвучал неожиданно мягко, почти по-отечески участливо. Никакого металла, никаких командирских ноток. – Я ведь мужиков из цеха всегда уважал. Тяжелая у вас работа. Адская. Целый день на ногах, над этими железками, в постоянном напряжении. Кислород, высокое давление – всё это ошибок не прощает.

Он сделал театральную паузу, внимательно изучая мою реакцию. Я даже не моргнул, продолжая смотреть ему прямо в переносицу. Мой внутренний «старый инженер» лишь усмехнулся: как же дешево ты заходишь, Борис Аркадьевич.

– Мы же все взрослые люди, – продолжил Самохин, чуть подавшись вперед и понизив голос до доверительного шепота. – И все прекрасно понимаем: производство – это живой организм. Техпроцессы, ГОСТы, бумаги – это одно. А реальная жизнь – совсем другое. Человек ведь не робот, правда? Человеку свойственно уставать.

Главный технолог снова замолчал, словно приглашая меня согласиться. Я вежливо кивнул, не произнося ни слова.

– Вот я и хочу спросить тебя, Алексей. Честно. По-мужски. Только между нами, – Самохин приложил руку к груди. – Как вообще шла сборка в ту смену? Может, не выспался? Может, давление скакало, или голова болела? Рука чуть дрогнула, динамометрический ключ передержал, зазор не тот выставил… Человеческий фактор, Лёш. С кем не бывает? Все мы под богом ходим, все ошибаемся.

Вот оно. Он прощупывал почву. Искал слабину, за которую можно зацепиться, чтобы слепить из меня удобного козла отпущения, развалить выводы комиссии и спасти свою шкуру.

Если бы на моем месте сидел прежний, вечно забитый Лёха, он бы уже начал оправдываться, кричать, что собирал всё по инструкции, бил бы себя кулаком в грудь. Но я сидел неподвижно. В моей прошлой жизни я съедал таких «участливцев» на завтрак.

– Сборка шла в штатном режиме, Борис Аркадьевич, – ровно, без малейших эмоций ответил я. – Строго по чертежам и технологической карте. Вы же сами вчера вместе со следователем смотрели в микроскоп. Внутренние узлы без повреждений. Толкатели прямые. Клапан чистый.

Самохин поморщился, словно от зубной боли. Моя железобетонная непробиваемость явно ломала его сценарий «задушевной беседы».

– Микроскоп… Комиссия… – он раздраженно отмахнулся. – Железо есть железо. Сегодня оно идеальное, а завтра микротрещина из-за перетяга резьбы, которую ни один окуляр не возьмет. Я тебе о людях говорю, Алексей. О том, что иногда полезно признать свою слабость. Особенно, когда жизнь… прижимает.

Его взгляд внезапно стал жестким и колючим. Разминка закончилась. Паук понял, что муха не собирается сама лететь в паутину, и решил достать свой главный козырь.

Главный технолог замолчал, внимательно глядя мне в глаза. Его пальцы, сцепленные в замок на животе, медленно расцепились. Борис Аркадьевич подался вперед, опираясь локтями на стол Вадика. Пространство между нами словно сжалось.

Маска доброго, понимающего начальника слетела окончательно. В глазах Самохина появился расчетливый блеск карточного шулера, который собирается выложить на сукно козырного туза.

– Думаешь, я не знаю, чем ты дышишь за проходной, Кузнецов? – голос Самохина стал тихим, лишенным всяких эмоций. Это был голос человека, привыкшего решать проблемы любыми путями. – Завод – это большая деревня. А служба безопасности у нас работает исправно. Особенно когда на проходную начинают названивать всякие… сомнительные личности.

Он сделал многозначительную паузу. Мое лицо оставалось непроницаемым, но внутри я мгновенно подобрался. Значит, коллекторы уже начали обрывать телефоны в отделе кадров или охране.

– Непростые люди тебя ищут, Алексей, – Самохин сочувственно покачал головой. – Отмороженные. Микрозаймы, долги, коллекторы… Это ведь болото. Затягивает так, что не выберешься. Сегодня они звонят, завтра встретят в темном переулке с арматурой, а послезавтра ты инвалид первой группы. И кому ты тогда будешь нужен со своей идеальной сборкой? Заводу? Государству? Да о тебе через месяц забудут.

Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом. Борис Аркадьевич был абсолютно уверен, что нащупал мой оголенный нерв. И, по правде говоря, он был недалек от истины. Если бы на моем месте сидел прежний, тридцатилетний Лёха, он бы уже побледнел и покрылся холодным потом.

– Сколько ты им там должен, чтобы закрыть вопрос целиком и спасти свои ноги? – прищурился Самохин. – Пятьдесят тысяч? Шестьдесят? Сумма для простого сборщика неподъемная. Особенно сейчас, когда оборонка встала, и в расчетном листке у тебя будет зиять дыра.

Я продолжал молчать. В этой партии мне нужно было заставить его озвучить предложение первым, чтобы условия диктовал он, а не я.

Самохин расценил мое молчание как страх и растерянность. Он удовлетворенно хмыкнул.

– Завод своих в беде не бросает, Лёша. Мы тут одна семья, – Главный технолог снова положил руки на стол, и его тон приобрел деловую жесткость. – Я могу помочь тебе. Решить эту твою проблему раз и навсегда. Достать из этой долговой ямы, чтобы ты снова спал спокойно.

Он чуть наклонил голову, глядя на меня исподлобья.

– Но помощь, сам понимаешь, должна быть взаимной. Я помогу тебе, если… – Самохин сделал акцент на этом слове, – если ты вдруг вспомнишь одну важную деталь. Вспомнишь, что в день сборки той самой «пятисотки» ты пришел на смену с лютого, тяжелого похмелья. Руки тряслись, голова не соображала. Ты нарушил последовательность сборки. И когда затягивал клапан, ты не рассчитал усилие. Перетянул резьбу динамометрическим ключом, нарушил геометрию. Возникло микронапряжение металла, которое микроскоп прокурора просто не способен разглядеть. А когда дали сто пятьдесят атмосфер – стенка предсказуемо лопнула из-за твоей ошибки.

Самохин развел руками, рисуя в воздухе эту фантастическую картину.

– Обычная, банальная человеческая халатность. Преступная небрежность рабочего. Бывает. Экспертизу ЦЗЛ по качеству сплава мы, опираясь на твои признательные показания, оспорим как несостоятельную. И всё встанет на свои места.

Он замолчал, ожидая моей реакции.

В кабинете, где на выцветших обоях сияло светлое пятно от сорванного советского плаката «Браку – нет!», мне только что предложили совершить уголовное преступление. Главный технолог предлагал мне взять на себя вину за диверсию, чтобы спасти его шкуру от тюрьмы.

Самохин не стал дожидаться моего ответа. Он прекрасно умел читать паузы и считал, что клиент созрел. Главный технолог расстегнул пиджак, плавно сунул руку во внутренний карман и извлек на свет плотный бумажный конверт.

Конверт негромко, но весомо шлепнулся на столешницу прямо передо мной.

– Здесь сто тысяч рублей, Кузнецов, – будничным тоном произнес Борис Аркадьевич, словно речь шла о покупке пачки сигарет. – Ровно в два раза больше того, что ты должен этим упырям. Половиной закроешь свой вопрос, чтобы ноги остались целы. Вторая половина – тебе за моральный ущерб и беспокойство. Если следователь и впаяет тебе штраф за халатность, оплатишь из этих же денег. Еще и в плюсе останешься. На сборке ты такие деньги за полгода не заработаешь.

Он пододвинул конверт по полированной поверхности стола ближе ко мне.

– Твоя задача – пойти сегодня к следователю военной прокуратуры и написать чистосердечное признание. Подтвердить, что ты был с похмелья, нарушил техпроцесс и перетянул резьбу. Всё. Дальше заработают мои юристы.

Я опустил взгляд на пухлый белый прямоугольник.

Мозг привыкший оперировать цифрами и вероятностями, просчитывал ситуацию со скоростью суперкомпьютера. Я прекрасно понимал, что мне только что предложили. Дача заведомо ложных показаний в ходе уголовного дела. Это не административный штраф и не выговор с занесением в личное дело. За это можно реально поехать валить лес или получить судимость, которая навсегда закроет мне двери на любое приличное производство. Риск был сумасшедшим.

Но на другой чаше весов лежала совершенно четкая, осязаемая угроза. Завтра вечером, как только я выйду за проходную, меня встретят люди без всяких юридических тонкостей. И они просто переломают мне ноги арматурой за долг старого Лёхи.

Из двух зол нужно было выбирать то, которое решало вопрос физического выживания здесь и сейчас. Тем более, что в плане Самохина была одна гигантская, фатальная дыра, которую он в своей панике и спеси просто не замечал. Следователь прокуратуры – въедливый профессионал, у которого на руках есть официальное заключение Центральной заводской лаборатории о структурном браке металла. Мои сказки про «перетянутую резьбу» разобьются о законы физики и спектральный анализ на первом же допросе. Против железа не попрешь.

А вот сто тысяч рублей были абсолютно реальными.

Я медленно, не отрывая взгляда от глаз Самохина, протянул руку. Пальцы сомкнулись на бумаге. Конверт оказался приятной тяжести. Одно неуловимое движение – и он исчез во внутреннем кармане под моим белым халатом.

– Я вас понял, Борис Аркадьевич, – спокойно и сухо произнес я, поднимаясь со стула. – После смены зайду в прокуратуру.

Самохин откинулся на спинку скрипнувшего кресла. Лицо его расплылось в широкой, самодовольной и презрительной улыбке. Напряжение покинуло его тело. Он был абсолютно уверен, что только что спас свою империю, дешево купив тупого, запуганного работягу со всеми его потрохами.

– Иди работай, Алексей, – барственно махнул он рукой, возвращая себе привычный тон хозяина жизни. – И помни: завод своих в беде не бросает.

Я развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В цеху по-прежнему монотонно гудела вентиляция, гоняя прохладный воздух. Мужики хмуро слонялись без дела возле пустых сборочных столов. У меня в кармане лежал билет в свободную от коллекторов жизнь, но цена за этот билет была непомерно высока. Теперь я шел по самому краю пропасти, где один неверный шаг означал тюрьму.

* * *

Уважаемые мои читатели. Понравилась книжка. пожалуйста, поставьте лайк. Это помогает книге продвигаться на портале.

Глава 12

Ровно в 15:30 лязгнул механизм турникета, и я вышел за стеклянные двери проходной «Металлурга».

Июльское солнце тут же ударило по глазам. Раскаленный за день асфальт заводской площади тяжело дышал жаром, плавясь под подошвами ботинок, но я этого почти не замечал. Мой внутренний фокус был смещен на плотный бумажный конверт, который сейчас надежно лежал во внутреннем кармане наплечной сумки, прижимаясь к ребрам.

Сто тысяч рублей. Грязные, пахнущие типографской краской и чужим страхом деньги Самохина. Аванс за мою потенциальную уголовную статью. Для прежнего хозяина этого тела такая сумма стала бы поводом уйти в глухой, недельный запой или словить паническую атаку. Для меня это был просто инструмент. Точно такой же, как динамометрический ключ, штангенциркуль или микрометр. А любым инструментом нужно пользоваться вовремя, жестко и строго по назначению.

По логике Главного технолога, я должен был прямо сейчас бежать в военную прокуратуру, размазывать сопли по столу и писать явку с повинной. Но мой собственный алгоритм диктовал иную последовательность операций. Сначала – устранение критической уязвимости системы. Переходить в наступление и садиться играть с государственным аппаратом нельзя, пока у тебя на шее висит петля, за которую в любой момент могут дернуть отморозки с куском арматуры.

Физическое выживание и целостность несущих конструкций – приоритет номер один.

Я отошел в глухую тень раскидистого тополя у автобусной остановки. Достал из кармана джинсов заляпанный смартфон, разблокировал экран. В списке вызовов быстро нашел тот самый номер без имени.

Гудки шли долго, вязко. Наконец на том конце щелкнуло, и сквозь фоновый шум оживленной трассы пробился знакомый хриплый баритон:

– Да.

– Это Кузнецов, – ровно, отсекая любые интонации, произнес я. – С завода.

– О-о-о, работяга! – в голосе коллектора мгновенно включилась издевательская, хозяйская ухмылка. Он почуял жертву. – Че, звонишь поплакаться, что десятку не наскреб? Я же сказал, таймер до вечера тикает. Но раз сам набрал, мы можем график сдвинуть. Прямо сейчас к твоей проходной подъехать. С монтировками. Коленные чашечки разминай.

– К проходной не надо. Менты смену пасут, – сухо отрезал я, ломая его сценарий. – Деньги на руках. Вся сумма.

На том конце провода повисла секундная, акустическая пауза. Такие клиенты, как прежний Лёха, обычно тянули резину до последнего, перезанимали у соседей, прятались по подвалам и отдавали долг жалкими кусками, бесконечно кормя контору конскими процентами.

– Пятьдесят кусков? Разом? – недоверчиво, с легким напряжением уточнил хриплый. – Ты че, почту бомбанул, Кузнецов? Или почку продал?

– Источник финансирования на баланс не влияет, – я отстранил телефон от уха и посмотрел часы. – Нал карман жжет. Хочу закрыть договор прямо сейчас и стереть ваш номер.

Собеседник хмыкнул. Жадность – самый предсказуемый человеческий рефлекс. Срубить полтинник живыми деньгами для их шарашкиной конторы было отличным закрытием дня.

– Ну давай, богатенький Буратино. Куда рулить?

– Парковка перед торговым центром «Кристалл», – я назвал самый крупный гипермаркет в двух остановках от промзоны. – Жду у центрального входа. Через полчаса.

– Людные места любишь? – презрительно фыркнул коллектор. – Жди. Будем.

Я сбросил вызов, сунул аппарат обратно в карман и закинул ремень сумки на плечо. Первый ход сделан. Заготовка закреплена в тисках. Осталось провести черновую и чистовую обработку братков на тонированном «ИЖаке», а потом можно ехать ставить мат Главному технологу.

Я зашагал вдоль раскаленной обочины в сторону торгового центра.

Асфальтовое поле перед «Кристаллом» плавилось, источая густой запах гудрона. Я выбрал позицию грамотно: встал в десяти метрах от автоматических стеклянных дверей, спиной к бетонной клумбе. Зона прямой видимости сразу трех купольных камер наружного наблюдения. Вокруг плотным потоком сновали люди с тележками, хлопали двери машин. Идеальная, освещенная среда для деловых переговоров с низовым криминалом, который не любит лишних свидетелей.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Из плотного потока машин, с характерным дребезжанием прогоревшего глушителя, вынырнул вишневый, тонированный в глухой ноль «ИЖ-2126». Знаменитая «Ода». Машина клюнула носом, агрессивно, с визгом тормозных колодок притерлась вторым рядом прямо напротив меня и замерла, перегородив выезд какой-то малолитражке.

Пассажирская дверь со скрипом распахнулась. Из салона вылез щуплый, но жилистый, как стальной трос, парень в спортивном костюме, явно не по погоде. Водитель – остался за рулем, лишь опустив стекло. Из салона ударили тяжелые басы дешевого шансона.

Щуплый сплюнул на асфальт, окинул меня мутным, оценивающим взглядом и двинулся вперед. Его походка была пружинистой, плечи чуть опущены – классическая стойка уличного бойца, готового к броску.

– Ну че, Кузнецов? – он криво ухмыльнулся, остановившись вплотную ко мне, нарушая личное пространство. От него разило дешевым энергетиком и немытым телом. – Быстро ты сдулся. Здоровье дороже? Давай сюда бабки, продлевай абонемент на жизнь.

Он бесцеремонно протянул руку, целясь грязными пальцами прямо в замок моей сумки.

В моей прошлой жизни я руководил цехами, где контингент попадался разный. С бывшими зеками и уличной шпаной за станками нужно было разговаривать на языке физики.

Мое тело сработало на опережение, быстрее, чем он успел коснуться брезента. Я не стал отступать. Шаг вперед, жестко сокращая дистанцию до минимума, ломая ему рычаг. Моя левая рука молниеносно перехватила его запястье, пальцы намертво впились в болевую точку между лучевой и локтевой костью. Короткий, расчетливый поворот кисти на излом.

Щуплый дернулся, в его глазах мелькнула боль и искреннее удивление. Он попытался выдернуть руку, но сустав уже был заблокирован моей массой.

– Куда культяпку свою тянешь?, – тихо, внятно, глядя в его расширившиеся зрачки, произнес я. – Смотри наверх, боец. Видишь черные полусферы на фасаде? Три камеры. Дернешься – сломаю кисть. А потом охрана ТЦ сдаст нас наряду ППС. Тебе нужна мокруха под запись из-за полтинника, или мы закроем сделку по цивилизованному протоколу?

Психологический расчет сработал. Обычный заводской терпила вдруг продемонстрировал знание анатомии и мертвую хватку. Щуплый зашипел сквозь зубы, но дергаться перестал. Водитель в машине напрягся, подался к окну, но выходить не спешил – камеры он тоже заметил.

Я плавно, но жестко оттолкнул его руку и расстегнул молнию сумки.

– Я сказал по телефону: закрываю долг полностью. Пятьдесят тысяч.

Парень растерянно потер ноющее запястье. Наглая ухмылка сползла с его лица, сменившись угрюмой подозрительностью. Я достал самохинский конверт, отвернул край так, чтобы браток не видел общую, стотысячную пачку, и хладнокровно, не спеша отсчитал ровно десять оранжевых пятитысячных купюр. Сложил их пополам.

Увидев хрустящий нал, глаза коллектора снова жадно блеснули. Он сделал движение, чтобы забрать деньги, но я убрал их за спину.

– Стоять. Сначала база, – мой голос оставался ровным, как гул трансформатора.

– Чего? Какая база, Кузнецов? – набычился он. – Бабки гони, я тебе квитанцию на лбу выпишу! Тут еще пеня за выезд набежала, сверху пятерку должен…

– Не грузи мне допуски, которых нет в чертеже, – отрезал я, прерывая его дешевый развод. – Достаешь свой телефон. При мне открываешь свою CRM-систему или приложуху, где вы должников пасете. Находишь мою карточку. И при мне жмешь кнопку «Погашено». Пока я не увижу своими глазами, что сервер обнулил долг – эти деньги уедут со мной, а вы вернетесь в контору пустые. Выбирай.

Парень замер. Секунд пять он сверлил меня тяжелым взглядом, взвешивая риски. Устраивать драку под объективами из-за дополнительных пяти тысяч, когда в метре от него лежит полновесный полтинник, было экономически нецелесообразно. Жадность победила уличную гордость.

Он глухо, грязно выматерился, залез в бездонный карман спортивных штанов и выудил заляпанный смартфон с треснутым экраном.

Я встал так, чтобы видеть дисплей. Браток открыл какое-то неброское приложение, вбил в строку поиска «Кузнецов А.». На экране высветилась убогая карточка с моими паспортными данными и жирной красной цифрой: «Долг: 50 000 ₽».

– Смотри, контролер хренов, – злобно тыкая грязным пальцем в экран.

Выскочило сервисное меню. Он вбил сумму, нажал «Внести платеж» и следом – «Закрыть договор». Колесико загрузки крутнулось. Страница дернулась, обновилась. Красная надпись исчезла. На её месте загорелась ровная зеленая плашка: «Баланс: 0. Статус: Закрыто».

– Пойдет? – он сунул треснутый экран мне под самый нос.

– Вполне, – я коротко кивнул и вложил свернутые купюры ему в ладонь.

Коллектор профессиональным, отработанным движением пересчитал наличность, свернул её в тугую трубку и сунул глубоко в карман.

– Больше не звоните, – сказал я, застегивая сумку.

– Да больно надо. С отмороженными работать – себе дороже, – огрызнулся парень, разворачиваясь.

Он запрыгнул в салон «ИЖа», хлопнул провисшей дверью. Водитель вдарил по газам, и тонированная колымага с ревом, плюнув облаком сизого дыма, сорвалась с места, вклиниваясь в плотный городской поток.

Я остался стоять на раскаленном асфальте.

Внутри вдруг стало непривычно, физически легко. Огромная, ржавая гиря, которую старый Лёха тащил на своей шее месяцами, заливая страх спиртом, только что с грохотом отвалилась. Механизм был очищен от коррозии. Личный баланс показывал плюс пятьдесят тысяч рублей чистой прибыли, а ноги находились в абсолютной, гарантированной безопасности.

Теперь у меня были развязаны руки.

Я посмотрел на часы. Времени на раскачку не было. Пора было переходить ко второй части операции. Главный технолог Самохин ждал от меня чистосердечного признания, и я собирался устроить ему такое признание, от которого он уже никогда не сможет отмыться.

Здание военной прокуратуры гарнизона встретило меня спасительной прохладой метровых кирпичных стен. Здесь висел тяжелый, въедливый запах казенной мастики, застарелой бумажной пыли и хлорки. После раскаленного асфальта улицы это место казалось бетонным склепом. Строгим, безмолвным склепом, где по всем правилам государственной бюрократии хоронят чужие карьеры, планы и судьбы.

На КПП, за толстым, мутным пуленепробиваемым стеклом сидел скучающий дежурный прапорщик. Я молча просунул в металлический лоток свой заводской пропуск и потертый паспорт. Прапорщик мазнул взглядом по фотографии, сверил с моим лицом, сделал короткий звонок по внутреннему телефону и сухо бросил в микрофон:

– Проходите. Третий этаж, направо до конца.

Тяжелая металлическая вертушка турникета с лязгом провернулась, пропуская меня на территорию закона.

Длинный, слабо освещенный коридор третьего этажа был застелен потертой бордовой ковровой дорожкой, которая глушила шаги, превращая их в невнятный шорох. Вдоль стен тянулась вереница абсолютно одинаковых дверей с безликими табличками. Нужный мне кабинет находился в самом торце. Я коротко, без суеты стукнул костяшками пальцев по темному шпону и нажал на бронзовую ручку.

Следователь – тот самый майор юстиции, который вчера так технично и методично упаковывал куски разорванного редуктора в пластиковый мешок для улик, – сидел за столом, заваленным пухлыми картонными папками.

Выглядел офицер откровенно паршиво. Под глазами залегли темные, почти черные тени от хронического недосыпа, узел форменного галстука был сдвинут набок, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. Пепельница перед ним была с горкой забита окурками дешевых сигарет. Кабинет насквозь пропах никотином и пережженным растворимым кофе.

Было очевидно: невидимые, тяжелые шестерёнки системы уже начали пережевывать его самого. Телефонные звонки сверху, давление министерских генералов, истерика руководства «Металлурга» – все требовали спустить дело Главного технолога на тормозах. Гособоронзаказ был священной коровой, ради спасения которой на алтарь готовы были положить и принципы, и физику, и самого этого следователя.

Услышав скрип дверных петель, майор тяжело поднял воспаленные глаза. Секунд пять он вглядывался в мое лицо, словно пытался вытащить карточку с данными из перегруженного архива памяти, а затем криво, безрадостно усмехнулся.

– А, Кузнецов, – голос следователя звучал сухо и хрипло, как несмазанная петля. – Какими судьбами? Решил узнать, как продвигается следствие по твоему участку? Или ваш Петрович прислал ходатайствовать за родной цех?

Я прошел вперед и спокойно сел на жесткий деревянный стул для посетителей. Сумка легла мне на колени.

– Я по личному вопросу, товарищ майор, – ровно произнес я. – Хочу сделать официальное заявление. Касательно вчерашней аварии на испытательном стенде.

Следователь нахмурился. Он явно не ожидал от меня никакой инициативы. В его привычной картине мира заводской работяга должен был сидеть в цеху тише воды, ниже травы и креститься, что его не таскают на допросы. Офицер медленно, с легким подозрением потянулся к стопке чистых бланков, вытянул один протокол допроса, пододвинул к себе и взял дешевую шариковую ручку.

– Заявление? Ну давай свое заявление, – он вздохнул, всем своим видом показывая, как я не вовремя. – Предупреждаю сразу, Кузнецов, у меня день тяжелый, начальство рвет и мечет, экспертизы висят. Так что давай без лирики и философии. Строго по фактам. Кто, где, когда.

Он придвинул к себе бланк, заполнил шапку, вписал текущую дату и бросил на меня цепкий, профессиональный взгляд.

– Я тебя внимательно слушаю. С чем пожаловал?

Я глубоко вздохнул, ссутулил плечи и опустил глаза в пол, старательно, по системе Станиславского, натягивая на себя маску раздавленного, испуганного работяги, которого насмерть замучила совесть.

– Товарищ майор… Я хочу написать явку с повинной, – выдавил я глухим, надломленным голосом. – Вчера на комиссии я просто испугался ответственности. Директор там, военпред… А теперь вот… понял, что нельзя так. Жить с этим не могу.