Текст книги "Нулевой брак (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

– Доигрались, Кузнецов? – чеканя каждое слово, с наслаждением бросил военпред. – Это стопроцентный, неоспоримый брак. Вы проиграли. Завод закрывается.

Я стоял, намертво вцепившись побелевшими пальцами в железный край испытательного стенда, и молча, стиснув зубы, смотрел, как эта крошечная, ползущая вверх предательская стрелка хладнокровно перечеркивает всё, за что мы насмерть боролись этой бесконечной ночью.

Глава 19

Черная стрелка на белом, размеченном до двухсот атмосфер циферблате пятого манометра сдвинулась еще на долю миллиметра. В лаборатории, где монотонно гудели трансформаторы испытательных стендов, этот микроскопический, едва уловимый глазом сдвиг ударил по нервам тяжелее кузнечного пресса.

– Вот и всё, – голос подполковника Савельева прозвучал сухо, с откровенным, ядовитым удовлетворением офицера, который наконец-то поймал шулера за руку. Военпред выпрямился, привычно заложив руки за спину, и смерил меня тяжелым, ледяным взглядом. – Чуда не произошло, Кузнецов. Ваш старый металл вас не спас. Типичный самотек по клапану. Изделие не держит запорное давление. Это брак. Партия забракована.

Рядом со мной судорожно, с каким-то влажным, пугающим всхлипом втянул воздух Марк Борисович. Старый метролог побледнел. Он тяжело оперся локтем о край стальной станины испытательного стенда, инстинктивно, сжав ткань грязной рубашки, схватившись свободной рукой за левую сторону груди. Для него эта медленно ползущая вверх черная стрелка означала физический и карьерный конец. Окончательный крест на сорокалетней репутации, гарантированный срыв ГОЗа и неминуемое уголовное дело за махинации с неучтенным складским резервом.

Савельев повернулся к начальнику ИЛ, который уже обреченно опустил глаза в бетонный пол.

– Иван Андреевич, фиксируйте технический отказ в протоколе. Испытания провалены на финальной стадии, – чеканил подполковник. – Я возвращаюсь в Управление писать рапорт в Министерство. Завод можно закрывать, а вашему Директору пора сушить сухари и искать хорошего адвоката.

Начальник лаборатории мрачно, не поднимая головы, кивнул и потянулся дрожащей рукой за ручкой.

А я стоял и неотрывно, гипнотизируя шкалу, смотрел на манометр. Я наглухо отсек злорадный голос военпреда, отсек сбитое, хриплое дыхание Марка. Включил холодную, безжалостную инженерную логику.

Хронология фактов. Я собрал этот узел несколько часов назад своими руками. Лично, под лупой, вывел геометрию фторопластового клапана в идеальное зеркало на куске замши. Прибор только что прошел жесткую, резонансную вибрацию – ни одна законтренная мной гайка не ослабла ни на микрон. Затем была климатика: выморозка до минус пятидесяти и агрессивный нагрев в печи до плюс шестидесяти. Латунь корпуса и медь мембран сжимались и расширялись с разными коэффициентами, но прибор выдержал колоссальный температурный удар в сто десять градусов.

Внутренняя механика редуктора физически, по всем законам сопромата, не могла рассыпаться именно сейчас. В сухом, теплом помещении, на банальном, статичном переводе системы в тупиковый режим без расхода газа. Моя ручная сборка была безупречной. Я верил своим рукам больше, чем этому манометру.

Но если сам прибор исправен, а манометр упрямо показывает рост давления – значит, замкнутая система стенда не герметична. Газ находит выход наружу, и автоматика стенда пытается компенсировать падение. Куда он уходит?

Мой взгляд, работая как сканер, скользнул по измерительной магистрали стенда. От выходного латунного штуцера моего опломбированного редуктора отходила толстая трубка лаборатории, прикрученная тяжелой стальной накидной гайкой. Это было единственное внешнее, разъемное соединение во всей этой цепи. То самое место, которое местные, задерганные планом лаборанты крутили гаечными ключами туда-сюда при каждой новой установке тестируемого прибора.

Я молча, не говоря ни слова, шагнул к столу оператора, взял дежурную пластиковую банку с густой мыльной эмульсией и жесткую щетинную кисточку.

– Куда⁈ Отошел от изделия! – рявкнул Савельев, делая широкий шаг наперерез и перегораживая мне дорогу. – Испытания окончены! Редуктор опломбирован!

Я проигнорировал его погоны. Жестко обогнув опешившего от такой наглости военпреда, я подошел вплотную к стенду, щедро макнул кисть в банку и густо, жирно мазнул мыльным раствором по стальной накидной гайке лабораторного трубопровода.

Секунда. Две.

Прямо на глазах у всех пятерых человек в лаборатории, на стыке моего латунного штуцера и стальной гайки казенного стенда начал стремительно, пульсируя, надуваться прозрачный, переливающийся в безжалостном свете люминесцентных ламп мыльный пузырь. Достигнув размера пятирублевой монеты, он с легким, мокрым хлопком лопнул, осыпав металл мелкими брызгами, и на его месте тут же начал стремительно расти следующий. Газ хлестал наружу.

– Иван Андреевич, – мой голос прозвучал в гудящей тишине сухо, ровно, без единой капли эмоций. Я обернулся к застывшему с поднятой ручкой начальнику ИЛ. – У вас на измерительной магистрали жесткое падение давления. Травит кислород прямо из-под накидной гайки вашего лабораторного трубопровода. А манометр показывает это как рост выходного давления в редукторе, тупо пытаясь компенсировать утечку в атмосферу.

Не дожидаясь их реакции, я потянулся к красным вентилям стенда, перекрывая общую подачу кислорода и сбрасывая высокое давление в магистрали.

Резкое шипение стравливаемого в атмосферу кислорода резануло по ушам, обрывая повисший в лаборатории ступор.

Савельев дернулся, словно выходя из транса. Лицо кадрового офицера мгновенно пошло красными, неровными пятнами.

– Ты что творишь⁈ – рявкнул он, шагнув ко мне и хватая за рукав халата. – Какая к черту магистраль⁈ У тебя редуктор бракованный, выходное давление растет!

– Оно растет, потому что система стенда пытается компенсировать утечку в воздух из вашей собственной, дырявой трубы, – ледяным тоном ответил я, жестко сбрасывая его руку со своего локтя. Я не отвел взгляда.

Я отложил кисточку с мыльной эмульсией на станину и молча подошел к рабочему столу оператора ИЛ. Взял тяжелый рожковый ключ «на тридцать два». Начальник лаборатории, Иван Андреевич, открыл было рот, чтобы осадить обнаглевшего слесаря, хозяйничающего на его территории, но промолчал – стремительно надувающийся пузырь на его собственном поверенном оборудовании был слишком красноречивым аргументом.

Подойдя обратно к стенду, я накинул ключ на гайку лабораторного трубопровода. Короткое, резкое усилие всем телом – и металл со скрипом поддался. Я открутил стальную трубу от выходного штуцера моего редуктора. Сам прибор оставался нетронутым, красные капли нитроэмали на контргайках сидели мертво. Я не нарушил пломбу Заказчика, я вскрыл чужой, системный косяк.

С полки с инструментом я взял обычное, остро заточенное слесарное шило. Подцепил им посадочное место глубоко внутри открученной гайки стенда и вытащил на яркий свет причину нашего чуть было не состоявшегося провала.

На мою широкую ладонь легла красномедная прокладка. Вернее, то изуродованное, плоское кольцо, что от нее осталось.

Я подошел к столу, за которым сидел парализованный начальник ИЛ, и с негромким, глухим звоном бросил улику прямо поверх незаполненных бланков официальных протоколов. Савельев недоуменно уставился на кусок раздавленного металла.

– Вот ваш «самотек», товарищ подполковник, – жестко, чеканя слова, произнес я. – Это расходная уплотнительная прокладка вашего испытательного стенда. Ваши лаборанты, Иван Андреевич, использовали её раз пятьдесят подряд, тупо экономя время на замену расходников при переустановке приборов.

Медь была раздавлена сталью в тончайшую, деформированную фольгу. По краям отчетливо виднелись глубокие, продавленные борозды от десятков прошлых силовых затяжек ключом.

– Она давно «задубела» от постоянных обжатий, – продолжил я, глядя прямо в глаза начальнику лаборатории. В этот момент во мне говорил не цеховой слесарь, а старший технолог, отчитывающий нерадивого мастера. – Медь потеряла свойство текучести. Она перестала быть пластичной из-за наклепа. Она стала жесткой, как сталь, и микроскопические неровности латунного штуцера больше не перекрывает. При резком перепаде температур после климатики и давлении в сто пятьдесят атмосфер газ просто уходит наружу через эту дубовую фольгу. Брак не в моей ручной сборке. Брак в преступной халатности вашей лаборатории. Вы мне чуть весь заказ не завернули из-за копеечной шайбы.

Иван Андреевич пошел густыми пунцовыми пятнами. Ему, опытному дипломированному инженеру, простой работяга с четвертым разрядом только что публично, на глазах у всесильного военпреда, жестко ткнул носом в грубейшее нарушение технического регламента его же собственными подчиненными.

Марк Борисович за моей спиной судорожно, со стоном выдохнул скопившийся в легких воздух и наконец-то убрал дрожащую руку с левой стороны груди. Кризис миновал.

Я обернулся к бледному, как мел, молодому оператору стенда, который сейчас отчаянно желал провалиться сквозь бетонный пол куда-нибудь в подвал.

– Дай сюда новую прокладку, – скомандовал я тоном, не терпящим возражений. – Свежую. Нормальную, обожженную в печи медь, чтобы легла по резьбе как пластилин. Живо.

Оператор сглотнул, бросил испуганный, извиняющийся взгляд на своего багрового от стыда начальника и пулей метнулся к металлическому шкафу с расходниками.

Через пять секунд лаборант подлетел ко мне, протягивая на открытой ладони новенькую прокладку. Темно-розовая, матовая, с характерными следами термической обработки. Правильная, грамотно обожженная медь.

Я взял её двумя пальцами, слегка промазал кислородной смазкой, вложил в накидную гайку лабораторной магистрали и аккуратно накрутил на выходной штуцер редуктора. Взял рожковый ключ и плавно, с усилием потянул. Металл под ключом послушно, вязко подался. Я физически, через рукоять, чувствовал, как мягкая, пластичная медь деформируется внутри соединения, надежно заполняя собой все микроскопические зазоры и неровности резьбы. Протянул до упора, намертво герметизируя стык.

Отложил ключ на металлическую станину.

– Подавай давление, – коротко кивнул я бледному оператору.

Тот дрожащей рукой потянулся к вентилю. Раздалось короткое, резкое, агрессивное шипение – измерительная магистраль снова заполнилась чистым кислородом под рабочим давлением сто пятьдесят атмосфер. Выходной вентиль был наглухо перекрыт. Система перешла в жесткий, глухой тупик.

Я отступил на два шага от стенда, скрестил руки на груди, покрытой грязным халатом, и кивнул на прибор, давая Савельеву полный обзор шкал.

– Время пошло, товарищ подполковник. Засекайте.

В просторной лаборатории воцарилась гробовая, вязкая тишина. Слышно было только натужное, низкое гудение трансформаторов за бетонной стеной да тяжелое, прерывистое дыхание Марка Борисовича. Пятеро взрослых мужчин неотрывно, не моргая, смотрели на белый циферблат пятого манометра.

Черная, контрастная стрелка замерла точно на риске рабочего давления.

Секунда. Пять. Десять.

Савельев сверлил прибор тяжелым, свинцовым, немигающим взглядом. Желваки на его квадратных скулах ходили ходуном от внутреннего напряжения. Военпред всё еще ждал малейшего предательского вздрагивания стрелки. Того самого ползущего вверх миллиметра, который подтвердил бы его правоту и дал бы ему законное право пустить под нож всё руководство этого проклятого завода.

Прошла долгая минута. Две.

Стрелка стояла как приклеенная. Идеальная, абсолютная, стопроцентная герметичность. Никакого «самотека» не было и в помине. Доработанный мной вручную фторопластовый клапан внутри опломбированного редуктора держал сто пятьдесят атмосфер намертво, не пропуская в рабочую камеру ни единой лишней молекулы газа.

Я медленно повернулся к начальнику ИЛ, который всё еще стоял с багровым, опущенным лицом.

– Иван Андреевич. Изделия выдержали полный цикл испытаний? – мой голос прозвучал сухо и официально, как удар судейского молотка.

Начальник лаборатории судорожно сглотнул, бросил короткий, виноватый взгляд на нахмурившегося военпреда и хрипло, с трудом выдавил из себя:

– Выдержали. Претензий к сборке нет. Геометрия не нарушена. Параметры в норме по всем пунктам ГОСТа.

Савельев резко, с шумом выдохнул воздух через нос, словно разъяренный, но промахнувшийся мимо цели бык. Лицо кадрового офицера на секунду перекосило от бессильной злобы. Крыть было абсолютно нечем – простой цеховой слесарь только что технически, опираясь на факты, размазал его по стенке, доказав элементарную халатность самой проверяющей лаборатории, а не производства.

Военпред медленно оторвал взгляд от манометра, на котором черная стрелка так и застыла на отметке в сто пятьдесят атмосфер. Желваки на его лице перестали нервно дергаться. К нему быстро вернулась расчетливая, холодная выдержка кадрового офицера, который проиграл локальный технический бой, но совершенно не собирался сдавать аппаратную войну.

Он брезгливым движением одернул зеленый китель, словно стряхивая с него невидимую цеховую пыль и позор ситуации, и повернулся к начальнику лаборатории.

– Вы рано выдыхаете, Иван Андреевич, – спокойным, ледяным тоном процедил Савельев. – То, что этот ваш слесарь ткнул вас носом в бардак и нарушение элементарных регламентов на ваших же рабочих местах, чести вашей лаборатории не делает. Будет отдельное разбирательство. И то, что сейчас манометр стоит ровно, еще не означает, что партия официально принята военной приемкой.

– Товарищ подполковник, но ведь физически все пять приборов выдержали форсированный режим… – робко начал было начальник ИЛ, пытаясь защитить остатки своей гордости, но военпред оборвал его жестким, рубящим жестом руки.

– Физически, – отрезал Савельев, – они остаются кусками старой советской латуни, пока я не поставлю свою подпись на бланке. Мне нужен полный пакет документов. Оригиналы протоколов по вибрации, климатике, опрессовке и расходу. С вашими мокрыми синими печатями и подписями всех ответственных лиц вашей богадельни.

Он поднял левую руку и бросил быстрый, оценивающий взгляд на командирские часы.

– До обеденного перерыва осталось ровно сорок минут. Жду вас с оформленными бумагами и вашими «идеальными» изделиями в кабинете Директора. На четвертом этаже. Не успеете оформить пакет до двенадцати ноль-ноль – ГОЗ сорван по бюрократическим причинам. Поедете в прокуратуру. Время пошло.

Савельев круто развернулся на каблуках и чеканным, тяжелым шагом направился к выходу. Массивная стальная дверь лаборатории с грохотом захлопнулась за его спиной, отрезав нас от внешнего мира.

Как только стихло эхо его шагов в коридоре, напряжение в ИЛ лопнуло, как перетянутая гитарная струна.

Марк Борисович со старческим, дребезжащим кряхтением тяжело опустился на металлический стул возле пульта. Его грязные руки всё еще мелко дрожали от пережитого стресса, но в глазах появилось осмысленное, живое выражение человека, который заглянул в бездну и сумел отступить от края.

Старый инженер полез дрожащей рукой во внутренний карман своих перепачканных брюк. Выудил оттуда смятую, полупустую пачку дешевых сигарет и зажигалку. Чиркнул колесиком один раз, второй. Пламя прыгало. Он прикурил прямо в помещении лаборатории, нарушая все мыслимые правила пожарной безопасности на кислородном объекте. Сделал глубокую, судорожную затяжку, заполнив легкие едким дымом.

– Вытащили… – хрипло, вместе с серым дымом выдохнул старый метролог, глядя сквозь меня пустым взглядом. – Господи, Лёша… вытащили с того света.

Начальник лаборатории, Иван Андреевич, даже не сделал ему замечания за курение. Он стоял у стола, упираясь в него кулаками, и тяжело дышал.

Я молча кивнул, подошел к стенду и сбросил давление вентилем. Открутил свежую накидную гайку, аккуратно снял пятый, холодный редуктор и положил его на деревянный поддон к остальным четырем. Пять приборов. Пять путевок в жизнь для всего огромного завода. Моя работа здесь была закончена.

Иван Андреевич молча, не поднимая на меня покрасневших глаз, грузно сел за свой рабочий стол. Его лицо всё еще покрывали красные пятна перенесенного профессионального стыда. Он сгреб в кучу отпечатанные бланки протоколов испытаний и начал яростно, с сильным нажимом расписываться в графах «соответствует ГОСТу». Затем достал из сейфа тяжелую, металлическую синюю печать ИЛ и с глухим, методичным стуком проштамповал каждый лист. Бах. Бах. Бах.

– Забирайте, – сухо, отрывисто бросил он, пододвигая стопку готовых бумаг на край стола. – Мои операторы сейчас всё дооформят и принесут вам в заводоуправление.

– Спасибо, Иван Андреевич, – спокойно, без злорадства ответил я, не собираясь добивать поверженного начальника. На реальном производстве бывает всякое, главное – конечный результат. – Проследите, чтобы ваши орлы вовремя меняли расходники на стендах. В следующий раз Савельев может прийти на проверку без меня.

Начальник ИЛ только глухо скрипнул зубами, но спорить не стал. Он получил свой урок.

Я взял поддон с тяжелыми, отливающими хромом редукторами. Марк Борисович, затушив окурок о подошву ботинка и сунув бычок в карман, подхватил папку с только что подписанными, пахнущими свежей мастикой протоколами.

– Пошли, Лёша, – старик с трудом, опираясь о стол, поднялся, расправляя затекшие плечи. Сейчас, несмотря на усталость, он выглядел так, будто скинул с себя десяток лет. – Светочка из приемной уже, наверное, телефон оборвала. Генеральный ждет на иголках. Идем сдавать наш экзамен на высшем уровне.

Мы вышли из душной, гудящей лаборатории в светлый, чистый коридор, направляясь в сторону административного корпуса. Главный технический бой, битва за металл, был выигран. Но впереди нас ждала финальная схватка с бумагами, чужими амбициями и, скорее всего, очень серьезным, откровенным разговором с Директором.

Приемная Генерального директора на четвертом этаже встретила нас тишиной, мягким ковром и запахом дорогого кофе. Секретарша Светочка, увидев помятого Марка Борисовича с папкой и меня с поддоном, на котором лежали пять редукторов, испуганно округлила глаза. Она не проронила ни слова, лишь молча, с надеждой кивнула на массивную дубовую дверь кабинета шефа.

Мы вошли без стука.

Просторный кабинет был залит ярким дневным светом. За длинным полированным столом для совещаний сидели двое. Генеральный директор завода, перед которым стояла нетронутая, остывшая чашка чая и хрустальная пепельница, полная окурков, и подполковник Савельев. Военпред сидел с идеально прямой спиной, положив перед собой чистый бланк Акта приемки опытной партии, и методично, раздражающе поглядывал на свои командирские часы.

До официального обеденного перерыва и дедлайна оставалось ровно пятнадцать минут.

Увидев нас, Генеральный напрягся, всем телом подавшись вперед. В его взгляде читалась смесь отчаяния и слабой надежды. Савельев лишь слегка, презрительно прищурился, ожидая услышать доклад о нашем провале.

Марк Борисович молча, тяжело ступая, подошел к столу. Его руки уже не дрожали. Старый метролог уверенным движением положил перед Савельевым пухлую картонную папку.

– Первичные протоколы испытательной лаборатории, товарищ подполковник, – негромко, но твердо и с достоинством произнес Марк Борисович. – Вибрация на резонансе, глубокая климатика, статичная опрессовка, расход и проверка на герметичность. Все режимы пройдены без сбоев. Подписи начальника ИЛ и операторов стендов стоят. Мокрые печати на месте. Замечаний к изделиям нет. Можете ознакомиться.

Я подошел следом и аккуратно, без стука поставил поддон с редукторами на полированный дуб стола. Пять приборов. С нетронутыми, ярко-красными каплями технологических пломб на контргайках. Они сияли в свете ламп как доказательство нашей правоты.

В огромном кабинете повисла тяжелая, выжидательная пауза.

Савельев неспеша, всем своим видом демонстрируя скепсис, открыл папку. Он листал страницу за страницей, въедливо, по-прокурорски вчитываясь в каждую строчку, в каждую цифру записанных параметров, проверяя наличие синих печатей ИЛ и соответствие подписей. Он искал малейшую зацепку, любую канцелярскую помарку, стертую цифру, которая позволила бы ему завернуть эти документы и признать испытания недействительными.

Но протоколы были идеальны. Иван Андреевич, зная свой жесткий косяк с необожженной медью, оформил всё так, что комар носа не подточит. Бумага была безупречна.

Военпред молча закрыл папку. Перевел тяжелый взгляд на лежащие на поддоне редукторы. Придирчиво, чуть ли не касаясь носом металла, осмотрел целостность красных пломб. Затем он медленно поднял голову и посмотрел на меня.

В его холодных глазах больше не было высокомерного торжества человека, поймавшего за руку мошенников. Там была только оценивающая, жесткая настороженность кадрового офицера, который вдруг понял, что сильно недооценил стоящего перед ним противника в грязном халате.

– Что ж, – сухо, неохотно нарушил тишину Савельев. Он достал из внутреннего кармана зеленого кителя свою массивную перьевую ручку. – Бюрократия соблюдена в полном объеме. Изделия паспортные параметры выдают. Придраться не к чему.

Он пододвинул к себе бланк Акта приемки, открутил колпачок и размашисто, с нажимом расписался в графе «Представитель Заказчика». Затем достал из портфеля свою личную номерную металлическую печать военной приемки и с глухим стуком припечатал её поверх подписи. Документ обрел юридическую силу.

Генеральный директор шумно, с долгим, вибрирующим хрипом выдохнул, тяжело откидываясь на спинку кожаного кресла. Краски начали медленно возвращаться на его серое лицо. ГОЗ был спасен. Завод, стоявший на краю пропасти, продолжал жить.

Савельев поднялся, аккуратно закрутил колпачок золотой ручки и убрал её во внутренний карман.

– Опытная установочная партия принята, Виктор Степанович, – чеканя слова, произнес военпред, глядя на Директора. – Но не обольщайтесь. Это только начало. Впереди серийная сборка по контракту. И я буду проверять каждый ваш прибор под лупой, на каждом этапе. Ошибетесь хоть в одном микроне, дадите малейший повод усомниться в качестве – пощады не будет.

Он сухо, по-уставному кивнул Генеральному, развернулся и чеканным шагом вышел из кабинета. Тяжелая дубовая дверь за ним плотно закрылась.

Только сейчас, когда напряжение окончательно спало, я физически почувствовал, как сильно гудят и наливаются свинцом ноги после бессонной ночи у верстака и многочасового стояния на бетоне у испытательных стендов. Адреналин отпускал, оставляя после себя звенящую пустоту.

Генеральный молчал около минуты. Он просто сидел с закрытыми глазами и массировал пальцами виски. Затем он молча встал, подошел к небольшому встроенному в стену сейфу, достал оттуда пузатую бутылку дорогого французского коньяка и три обычных, тяжелых хрустальных стакана. Не изящные бокалы-снифтеры, а простые граненые стаканы для сурового мужского разговора.

Налил граммов по сто в каждый. Молча пододвинул один стакан осевшему на стул Марку Борисовичу, второй подтолкнул по столу мне. Свой стакан он выпил сам, стоя, одним длинным, тяжелым глотком, даже не поморщившись.

Старый Метролог схватил стакан трясущимися руками и жадно влил в себя янтарную жидкость, стукнув зубами о край хрусталя. Я свой коньяк трогать не стал. Мне нужна была ясная голова.

Генеральный оперся кулаками о стол и посмотрел на меня. Его взгляд кардинально изменился. Это был уже не взгляд испуганного чиновника и не взгляд начальника на подчиненного. Это был цепкий, сканирующий взгляд хищника, который привык видеть людей насквозь и оценивать их реальный вес.

– Иван Андреевич мне уже отзвонился по внутренней линии, пока вы шли сюда по коридорам с бумагами, – медленно, взвешивая каждое слово, произнес Генеральный. – Рассказал про весь этот ваш спектакль в лаборатории. И про «дубовую» медь на измерительном стенде, которую не могли найти три дипломированных инженера с высшим образованием, а нашел простой слесарь-сборщик.

Он неспешно обошел стол и остановился прямо напротив меня, изучая мое испачканное мазутом лицо.

– Ты собрал изделия из старья, которые с первой попытки выдержали форсированный ГОСТ. Ты настроил их так, что мой Главный метролог только руками развел. А потом ты технично, опираясь на факты, утер нос военпреду, защитив свою сборку доскональным знанием работы сложного лабораторного оборудования.

Генеральный прищурился, и в его глазах блеснул холодный, расчетливый интерес.

– Ответь мне, Кузнецов. Только честно, без цеховых баек. Кто ты такой на самом деле? Откуда ты взялся на моем заводе? Потому что обычные, рядовые слесари-сборщики с четвертым разрядом так не работают. У них просто нет такой квалификации и таких мозгов.

Я спокойно выдержал его давящий взгляд, не отведя глаз. Скрывать свои навыки дальше не имело никакого практического смысла, да и не получилось бы при всем желании. Завод жил, мы отбили первую атаку. И теперь пришло время занять на этом предприятии то место, которое позволит мне развернуться по-настоящему, на полную мощность.

Пружина сжалась до предела. Пора было делать следующий, решающий ход в этой партии.