Текст книги "Нулевой брак (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 23

Аркадий Ильич сидел за своим массивным столом, но кофе в его тонкой фарфоровой чашке давно остыл. Перед ним лежала тонкая, потертая картонная папка с тесемками, которую десять минут назад по его требованию принесла секретарша Леночка.

Личное дело № 4815. Кузнецов Алексей Михайлович.

Снабженец с хирургическим вниманием изучал дело простого работяги.

Он открыл обложку и медленно, вдумчиво начал листать страницы, исписанные казенным почерком инспекторов отдела кадров. Он искал логику. Искал понятную, простую схему, объясняющую, почему этот человек вдруг стал поперек горла его безупречно выстроенному бизнесу.

«Год рождения: 1996. Возраст: 30 лет. Образование: Среднее специальное, ПТУ № 12. Специальность: слесарь механосборочных работ».

Аркадий Ильич брезгливо хмыкнул. ПТУ. Даже не базовый технический техникум.

Он перевернул страницу, углубляясь в историю перемещений объекта внутри завода. Картина вырисовывалась до боли банальная, классическая для деградирующего гегемона, каких на предприятии сотни.

«2022 год – выговор за появление на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения. 2023 год – лишение квартальной премии за систематические опоздания и срыв графика. 2024 год – перевод с третьего на четвертый участок в связи с производственным конфликтом с мастером. 2025 год – предупреждение о неполном служебном соответствии. Выписка из медкарты заводского здравпункта: диагноз – хронический алкоголизм первой стадии».

Снабженец откинулся на спинку кресла и сцепил ухоженные пальцы в замок.

Перед ним на бумаге был типичный производственный мусор. Человек, живущий от аванса до зарплаты, пропивающий получку у круглосуточного ларька и дрожащими, сизыми руками крутящий гайки, чтобы не выгнали за забор. Такие люди не читают пожелтевших советских ГОСТов. Такие люди не знают, что на седьмом неликвидном складе, заброшенном тридцать лет назад, лежит законсервированная свинцовая латунь эталонной марки. Такие люди физически не могут, опираясь на чистую физику материалов и устройство испытательных стендов, прилюдно утереть нос подполковнику военной приемки.

Аркадий Ильич придвинул к себе последнюю вкладку – официальный отчет цехового диспетчера за вчерашние сутки.

Абсолютный, математический диссонанс. За последние несколько дней производительность труда этого ПТУшника-алкоголика выросла на фантастические 400%. Нарушений трудовой дисциплины – ноль. Процент брака на самых сложных узлах первой категории опасности – ноль. И по свидетельству информаторов из цеха, этот парень в грязном халате строил дипломированного технолога Вадика и демонстрировал знания на уровне матерого инженера-конструктора.

Снабженец закрыл картонную папку. В его серых глазах не было ни пренебрежения, ни начальственной насмешки. Там появился расчетливый, жесткий блеск хищника, почуявшего на своей территории чужака.

Он не верил в чудесные моральные перерождения. Люди не меняются за одну ночь. Алкоголики не становятся академиками по щелчку пальцев.

Значит, Кузнецов просто сбросил маску, когда запахло жареным.

Кто он такой? Засланный аудитор конкурентов, внедренный на производство под легендой спившегося работяги? Офицер ФСБ или внутренней безопасности Министерства, который под прикрытием копает под руководство завода и выискивает схемы обхода санкций?

Снабженец придвинул к себе дорогой кожаный ежедневник и аккуратно вывел золотым пером фамилию: «Кузнецов». Затем медленно обвел её в жирный, черный квадрат.

Цеховой слесарь перестал быть досадной помехой. Он обрел статус аномалии, системной ошибки, которую нужно было срочно разгадать и ликвидировать, пока она не добралась до его главных, теневых активов.

Аркадий Ильич поднял трубку телефона, чтобы отдать распоряжение службе безопасности начать глубокую, негласную проверку по этому человеку. Игра переходила на новый уровень.

* * *

В четвертом сборочном цеху по-прежнему мерно, на одной глухой ноте гудела мощная вытяжная вентиляция. Я шел от административных каморок обратно к своему рабочему месту, чувствуя спиной тяжелый, одобряющий взгляд Марка Борисовича. Старый Метролог только что увидел, как система управления участком вернулась в нормальное, технологическое русло. Вадик был сломлен, регламенты восстановлены. Главный очаг напряженности был ликвидирован.

Я подошел к своему сборочному столу.

Опасность миновала. Гособоронзаказ сдан, подполковник Савельев уехал, завод продолжает жить. Мозг, непрерывно генерировавший варианты спасения последние сорок восемь часов, наконец-то подал команду на отбой тревоги.

Боевой, животный адреналин, который всё это время хлестал по венам, поддерживая организм в состоянии предельной, звенящей концентрации, начал стремительно выгорать. Конвейер стресса остановился.

Я сел на жесткий металлический табурет и потянулся рукой к рожковому ключу «на семнадцать», собираясь протереть его чистой ветошью.

И в этот самый момент мир вокруг меня странно, вязко качнулся.

Стол внезапно поплыл перед глазами, потеряв резкость, словно объектив камеры сбили с фокуса. Я моргнул, с силой зажмурился, пытаясь вернуть четкую картинку, но вместо ровных граней инструмента увидел расплывающиеся, пульсирующие желтые пятна от висящей над столом лампы.

В груди, прямо под ребрами, что-то тяжело, гулко и больно ухнуло. Сердце, до этого работавшее ровно, как швейцарский хронометр, внезапно сорвалось в бешеный, рваный, аритмичный галоп. Тук-тук… тук-тук-тук… провал… глухой ТУК, отдающийся прямо в основание черепа.

По спине, вдоль позвоночника, скатилась крупная, ледяная капля пота. Под белым халатом кожа мгновенно покрылась липкой испариной. В висках застучала кровь, её шум начал перекрывать даже гул цеховой вентиляции и шипение пневматики.

Мое сознание старого, опытного инженера оставалось кристальным. Я мгновенно проанализировал симптомы. Это была не просто накопленная усталость или недосып или последствия нервного истощения.

Организм тридцатилетнего Лёхи Кузнецова, годами, день за днем сидевший на дешевом, сивушном спиртовом топливе, которое он методично вливал в себя каждый вечер после смены, предъявил свой безжалостный счет. Мой разум мог сколько угодно презирать алкоголь, я мог железным усилием воли заставить это тело не подходить к круглосуточному киоску, но биохимия крови и изношенная центральная нервная система плевали на мою силу воли с высокой колокольни.

Я резко оборвал поступление яда в организм, заменив его сумасшедшим адреналином последних суток. Я выжал из этого проспиртованного, слабого тела все соки на ночной сборке. И теперь, когда адреналин иссяк, когда фабрика страха остановилась, нервная система рухнула в штопор.

Нейромедиаторы взбесились. Начиналась настоящая, тяжелая алкогольная абстиненция. Та самая «белая горячка», физическая ломка, которая убивает вернее любого бракованного металла.

Я попытался разжать пальцы, чтобы аккуратно положить рожковый ключ на стол, но кисть меня не послушалась. Мои руки, до этого ювелирно, до микрона державшие допуски на клапанах, заходили ходуном. Дикий, неконтролируемый, крупноамплитудный тремор.

Тяжелый стальной ключ выскользнул из ослабевших, сведенных судорогой пальцев и с оглушительным, резким звоном грохнулся на бетонный пол.

Звук удара металла о бетон прозвучал в моей гудящей голове как пушечный выстрел.

– Лёха? Ты чего? – донесся откуда-то сбоку, словно сквозь толстый слой ваты, встревоженный голос молодого сборщика Сани с соседнего участка. – Ключи роняешь… Бледный как мел, Кузнецов. Тебе хреново?

Я хотел повернуть голову. Хотел сказать ему, что всё нормально, просто душно, надо выйти на свежий воздух. Но непослушный, распухший язык намертво прилип к пересохшему нёбу. Я не смог выдавить из себя ни звука.

Дышать стало невыносимо тяжело, словно на грудную клетку положили чугунную наковальню. Воздух со свистом входил в легкие, но кислорода в нем не было.

«Мотор клинит. Давление в системе падает», – бесстрастно, как сторонний наблюдатель, зафиксировал мой инженерный мозг, понимая, что физический носитель прямо сейчас выходит из строя.

– Кузнецов! Лёша, твою мать! – это уже кричал подбежавший Марк Борисович. Старик обернулся на звон упавшего ключа и мгновенно оценил цвет моего лица.

Я попытался опереться ладонями о край стола, чтобы встать, чтобы не свалиться с высокого табурета. Пальцы скользнули по столу. Ноги, превратившиеся в ватные, абсолютно чужие придатки, подломились.

Перед глазами полыхнула ослепительно белая, выжигающая сетчатку вспышка. Последнее, что я почувствовал – как холодный, твердый бетонный пол цеха стремительно, с размаху бьет меня по лицу.

А затем наступила абсолютная, глухая темнота. Система ушла в аварийное отключение.

Резкий, химический удар нашатырного спирта прошил обоняние насквозь, добравшись, казалось, до самого мозгового ствола. Я судорожно дернулся, инстинктивно пытаясь отвернуться от источника едкого запаха, и с хриплым кашлем открыл глаза.

Надо мной нависал белый, покрытый сетью мелких трещин потолок. Пахло хлоркой, старым линолеумом, камфорой и корвалолом – въедливый, ни с чем не сравнимый запах казенного советского медпункта. Я лежал на жесткой медицинской кушетке, застеленной холодной клеенкой. В вену на левом сгибе локтя была введена игла капельницы, по прозрачной пластиковой трубке медленно, лениво стекали капли прозрачного раствора.

Рядом, тяжело опираясь руками о спинку железного стула, стоял пожилой, тучный заводской врач. Поверх футболки на нем был накинут белый халат. На шее болтался фонендоскоп. Врач хмуро, из-под густых седых бровей смотрел на меня, комкая в руках ватку с нашатырем.

– Очнулся, стахановец? – голос доктора был скрипучим, прокуренным и лишенным всякого сочувствия. Он отбросил ватку в металлическую эмалированную кювету и потянулся к тонометру, манжета которого туго стягивала мое правое плечо. – Лежи смирно, не дергайся. У тебя давление сто восемьдесят на сто десять. Пульс за сто тридцать зашкаливает. Ты что с собой творишь, Кузнецов? В гроб решил сыграть прямо на рабочем месте, без отрыва от производства?

Я попытался приподняться на локте, но комната тут же неприятно качнулась, а правая рука, свободная от капельницы, снова затряслась крупной, неконтролируемой дрожью, отбивая дробь о край кушетки.

– Лежать, я сказал! – рявкнул доктор, жестко, профессиональным движением укладывая меня обратно ладонью в грудь. – Герой труда, мать твою. У тебя тяжелейший абстинентный синдром. Мотор от спазма чуть не встал прямо там, в цеху у стола. Спасибо нашему Метрологу, вовремя спохватился, на носилках тебя сюда приволокли.

Врач с шумом выпустил воздух из груши тонометра, сорвал манжету с моей руки и отошел к застекленному медицинскому шкафчику.

– Марк Борисович мне обрисовал картину в общих чертах, – продолжил доктор, гремя склянками на полках. – Сказал, что ты уже неделю как в рот ни капли не берешь. Работаешь как проклятый, план спасаешь, ночами у стендов дежуришь. Решил в одночасье новую жизнь начать? В завязку уйти на сухую?

Я сглотнул вязкую, горькую слюну. Каждую мышцу в теле сводило противной, ноющей болью. Мое рациональное сознание инженера было в ужасе от предательства собственного физического носителя. Я починил технологию на заводе, но совершенно упустил из виду, что мой собственный «механизм» критически неисправен.

– Я… завязал, – хрипло выдавил я из себя пересохшими губами. – Совсем.

– Систему свою ты завязал узлом, придурок, – цинично отрезал цеховой врач, поворачиваясь ко мне. – Ты годами эту биологическую машину дешевым спиртом заправлял. У тебя вся биохимия крови давно перестроена под этанол. Он у тебя в обмен веществ встроен. Резко тормозить на такой скорости нельзя – коробку передач сорвет к чертовой матери. Твоя центральная нервная система сейчас в глубоком шоке, сосуды ушли в глухой спазм.

Он звякнул лабораторным стеклом. Я повернул голову и увидел, как доктор достает из нижнего ящика темную бутыль без этикетки. Он налил в маленькую мерную мензурку грамм пятьдесят прозрачной жидкости, а затем подошел к графину на столе и щедро разбавил её обычной кипяченой водой.

Врач подошел к кушетке и сунул мензурку мне прямо под нос.

Резкий, чистый запах медицинского спирта ударил по обонятельным рецепторам. Реакция организма была мгновенной и пугающей своей двойственностью. Внутри старого Лёхи Кузнецова всё жалобно, жадно заскулило от предвкушения долгожданной дозы, требуя немедленно влить это в себя. А у моего разума, у сознания Старшего технолога, к горлу подкатил тошнотворный ком омерзения. Пить эту отраву, добровольно возвращаясь в состояние скота, было выше моих сил.

– Пей, – безапелляционно скомандовал доктор, не убирая руку.

– Я не буду, – я сцепил зубы и отвернул голову к стене. – Уберите это. Капайте магнезию, витамины, глюкозу… Что там положено.

– Я тебе не платный нарколог в элитной частной клинике, чтобы тебя тут две недели на импортных препаратах мягко выводить! – голос врача сорвался на рык, он потерял остатки терпения. – У меня смена идет, полный завод работяг! Твое сердце сейчас магнезией не запустишь, жесткий сосудистый спазм не снимешь! Это не пьянка, Кузнецов. Это экстренная, шоковая терапия. Пей это как лекарство. Залпом. Иначе к вечеру словишь полноценный делирий – белую горячку, – и поедешь в психиатрическую лечебницу на жесткую вязку. А оттуда на нормальное производство не возвращаются.

Он всунул стеклянный стаканчик мне прямо в трясущуюся правую руку. Пальцы ходили ходуном, жидкость едва не расплескалась на чистую клеенку.

Выбора не было. Мое аналитическое сознание понимало: старый цеховой врач абсолютно, стопроцентно прав. Законы физиологии нельзя обмануть или отменить одной лишь силой воли. Тело – это машина. Поломанная, изношенная, неправильно эксплуатируемая машина. Чтобы этот биологический механизм не остановился окончательно и позволил мне довести дело на заводе до конца, я должен был пойти на этот унизительный, омерзительный компромисс со своей физической оболочкой.

Я перехватил мензурку покрепче, чтобы не выронить. Зажмурился, подавляя рвотный рефлекс, и одним резким движением влил обжигающую, разбавленную жидкость себе в горло.

Спирт прокатился по воспаленному пищеводу горячим комом, упал в пустой, сведенный спазмом желудок.

Секунд десять ничего не происходило. Я лежал, тяжело дыша, ожидая реакции. А затем по венам, словно кто-то повернул невидимый вентиль на магистрали, побежало тяжелое, густое, расслабляющее тепло.

Сосуды, сжатые до состояния стальных нитей, начали медленно расширяться. Бешеный, панический стук крови в висках стал постепенно стихать, переходя в ровный, мощный рабочий ритм. Я поднял правую руку и посмотрел на свои пальцы. Мелкая, противная дрожь уходила прямо на глазах. Мышцы снова обретали твердость, послушность и контроль.

Это было отвратительное, унизительное чувство зависимости. Ощущение того, что кусок плоти диктует условия моему разуму. Но это дало результат – тепло вернуло мне контроль над телом. Аварийный сбой был купирован.

– Вот так, – врач забрал у меня из ослабевших пальцев пустую мензурку и удовлетворенно кивнул, глядя на то, как розовеет мое лицо. – Кризис сняли. Мотор задышал.

Он подошел к раковине, сполоснул стаканчик и повернулся ко мне, вытирая руки полотенцем. Взгляд его стал более миролюбивым, профессиональным.

– Завтра утром придешь ко мне перед сменой. Начнем нормальный, плавный медикаментозный вывод. Выпишу тебе таблетки, будем ставить капельницы после работы. Будем постепенно, по графику снижать нагрузку, пока твои рецепторы полностью не очистятся. Но резко рубить этот канат я тебе больше не дам. Понял меня?

– Понял, доктор, – глухо отозвался я, откидываясь на жесткую подушку.

– Лежи. Пока физраствор не докапает, я тебя отсюда никуда не отпущу. До конца смены будешь на больничном листе, – отрезал врач, усаживаясь за свой стол и придвигая к себе журнал амбулаторного приема. – Спи давай, стахановец.

Я закрыл глаза. Лекарство, каким бы мерзким оно ни было, сделало свое дело. Тело погружалось в тяжелую, спасительную полудрему.

За толстыми стенами медпункта огромный завод «Металлург» продолжал жить своей суровой, ритмичной жизнью. Гособоронзаказ был сдан. Технология в цеху восстановлена. Моя первая, самая кровавая битва была выиграна.

Ремонт моего физического носителя только начинался.

Глава 24

Следующее утро началось для меня с глухой, ватной медикаментозной пустоты.

Старый цеховой эскулап сдержал свое слово. За полчаса до начала смены я сидел у него в кабинете, методично глотая прописанную горсть разноцветных таблеток – транквилизаторы, ноотропы, препараты калия и магния для поддержания изношенного мотора. Химия работала грубо, но эффективно. Бешеной тахикардии не было, сосуды не скручивало жгутом, а руки налились свинцовой, но абсолютно уверенной тяжестью. Физический носитель функционировал в штатном режиме, пусть и на резервном питании.

Я сидел за своим сборочным столом в четвертом цеху и спокойно, доводя движения до машинного автоматизма, собирал очередную партию редукторов. Лицо, если верить отражению в мутном стекле раздевалки, напоминало посмертную маску – бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Зато разум был кристально чист.

Около десяти часов утра ровный, привычный ритм моего участка внезапно дал сбой. Ко мне, лавируя между тележками с деталями, почти бежал мастер участка Андрей. Лицо у него было красное, потное, а в глазах читалось неподдельное, искреннее недоумение пополам с легкой паникой.

Он затормозил у моего стола, тяжело дыша.

– Кузнецов… ты чего натворил-то, а? – сдавленным полушепотом спросил мастер, нервно оглядываясь на работающих мужиков. – Ты где опять залететь успел? Мы же только ГОЗ сдали, только выдохнули!

Я спокойно отложил динамометрический ключ на пластик столешницы.

– Работаю в штатном режиме, Андрюха. Брак не гоню, норму выполняю. В чем проблема?

– В чем проблема⁈ – мастер вытер лоб рукавом синего халата. – Только что на пульт диспетчера звонила Светочка. Личный секретарь Генерального! Понимаешь? Сам Директор требует тебя к себе в кабинет. Срочно, бросай всё и бегом на четвертый этаж! Светочка сказала – прямо сейчас! Лёха, да за всю мою жизнь тут Генеральный ни разу простого слесаря к себе на ковер не вызывал! Тебя увольнять, что ли, с милицией будут?

Я мысленно усмехнулся. Секретариат работает четко. Иллюзия мирного времени на заводе закончилась. Если Генеральный вызывает меня наверх, минуя всю управленческую цепочку в виде начальников цехов, значит, игра пошла по-крупному.

– Увольнять так увольнять, – ровным голосом ответил я, поднимаясь со своего жесткого табурета. – Смену передаю, Андрюха.

Мастер только ошарашенно похлопал глазами, глядя, как я абсолютно спокойно, без малейшей дрожи в руках положил детали на сборочный стол.

Это был уже не похмельный слесарь Кузнецов, обреченно бредущий получать нагоняй. По гулким лестничным пролетам на четвертый этаж административного корпуса поднимался Старший технолог. Человек, который слишком хорошо знал физику материалов и реальную цену каждой бумажке на этом заводе.

На четвертом этаже, в просторном светлом холле перед дубовыми дверями приемной Генерального директора, меня уже ждал Марк Борисович.

Главный метролог завода, чей кабинет находился неподалеку в этом же крыле, расхаживал по ковровой дорожке, заложив руки за спину. Увидев меня, старик остановился. Взгляд его из-под тяжелых очков был мрачным, но предельно сосредоточенным.

– Оперативно поднялся, Лёша, – негромко произнес он, пожимая мне руку. – Как самочувствие? В цеху больше не падал?

– Медицина творит чудеса, Марк Борисович. Мотор работает, – коротко ответил я. – По какому поводу банкет?

– Полагаю, по нашу душу, – Метролог кивнул в сторону массивных дверей кабинета. – Аркадий Ильич уже минут пятнадцать как там. Зашел с какой-то пухлой папкой, вид победоносный. Видимо, решил ковать железо, пока горячо. Самохин в СИЗО, кресло Главного технолога официально пустует. Снабженец сейчас наверняка попытается полностью подмять под себя производство. А нас с тобой – сожрать с потрохами за самоуправство со вскрытием седьмого склада, чтобы другим неповадно было.

– Пусть попытается, Марк Борисович, – в груди, пробиваясь сквозь медикаментозную заморозку, начала разгораться искра профессионального азарта. – Посмотрим, с какими картами он пришел к Виктору Степановичу.

Секретарь Светочка, сидевшая за своим столом в приемной, бросила на нас быстрый, оценивающий взгляд и, не задавая лишних вопросов, нажала кнопку селектора:

– Виктор Степанович, Главный метролог и Кузнецов подошли.

– Пусть заходят, – глухо раздалось из динамика.

Я толкнул тяжелую дверь, и мы шагнули в кабинет.

Кабинет Генерального директора подавлял своими масштабами и тяжелой, номенклатурной основательностью. Дубовые панели на стенах, массивный Т-образный стол для совещаний, портрет президента над креслом руководителя. Здесь решались судьбы тысяч людей и распределялись миллиардные бюджеты.

Справа от Директора, в безупречном костюме, застегнутом на все пуговицы, сидел Аркадий Ильич. Перед Снабженцем лежал открытый кожаный блокнот и дорогой паркер. Выглядел он не как человек, чей подельник вчера заехал в СИЗО, а как топ-менеджер года – собранный, спокойный, излучающий абсолютную профессиональную уверенность.

– Проходите. Присаживайтесь, – Генеральный кивнул нам на свободные стулья напротив Аркадия Ильича.

Мы с Марком Борисовичем молча сели. Я почувствовал на себе короткий, сканирующий взгляд Снабженца. Он мазнул по моему чистому белому халату, задержался на лице, отмечая бледность и тени под глазами, и тут же равнодушно скользнул обратно к чертежам. Никакой враждебности. Никаких эмоций. Идеальная покерфейс-маска.

– Буду краток, – тяжелым, ровным голосом начал Виктор Степанович, сцепив пальцы рук перед собой. – Вчерашняя приемка редукторов наделала шума в Управлении. Министерство готовилось нас банкротить и пускать с молотка, а мы не просто закрыли ГОЗ без единого дня просрочки, мы показали, что завод способен выживать и давать эталонное качество в условиях жесточайшего кризиса.

Генеральный тяжело вздохнул и постучал костяшками пальцев по развернутым чертежам.

– Наверху это оценили. И решили, что мы готовы к переходу в высшую лигу. Нам спускают новый, закрытый оборонный заказ. Изделие «Орлан-Т». Тяжелый ударно-разведывательный беспилотный комплекс. БПЛА.

В кабинете повисла плотная тишина. Я невольно подался вперед, вглядываясь в перевернутые ко мне вверх ногами линии на ватмане. Дроны. Это была принципиально другая весовая категория. Это не дубовая советская механика. Это авиационные допуски, легкие сплавы, прецизионная гидравлика и сложнейшая электронная начинка.

– Бюджеты там такие, что если мы потянем серию, завод будет обеспечен работой на пять лет вперед в три смены, – продолжил Генеральный. – Но изделие сырое. Собирать придется практически с листа. И у меня вопрос к вам, как к техническим специалистам: мы физически способны это произвести?

Марк Борисович поправил очки, но ответить не успел. В разговор мягко, с идеальным чувством такта вклинился Аркадий Ильич.

– Виктор Степанович, позвольте, – голос Снабженца звучал бархатно и деловито. Он перевернул страницу в своем блокноте. – Я уже успел бегло ознакомиться со спецификацией, которую вы мне передали утром. С механической частью, пневматикой и литьем пластиковых корпусов завод, безусловно, справится. Наши мощности это позволяют. Но главная проблема этого изделия кроется в другом.

Аркадий Ильич поднял взгляд на Директора, затем перевел его на нас, демонстрируя абсолютную компетентность.

– Электроника. Оптика высокого разрешения. Контроллеры полета. И главное – высокооборотистые бесколлекторные двигатели. Почти сорок процентов номенклатуры в этом БПЛА – это импорт или компоненты двойного назначения, которые сейчас находятся под жесткими международными санкциями.

Снабженец сделал многозначительную паузу, давая нам осознать масштаб проблемы. Никаких криков, никаких требований уволить слесаря за самоуправство. Только чистый, холодный анализ ситуации.

– В текущих реалиях, просто взять и купить это на открытом рынке невозможно, – продолжил Аркадий Ильич. – Официальное импортозамещение по этим позициям в стране пока буксует, отечественные аналоги либо не тянут по характеристикам, либо существуют только в единичных экземплярах.

– Предложения, Аркадий? – нахмурился Директор. – Ты мне проблемы не зачитывай, я их и так знаю. Ты мне решения давай.

– Решения есть, Виктор Степанович, – Снабженец чуть наклонил голову. – Но они требуют времени и тишины. Мне потребуется минимум неделя, чтобы проанализировать рынки Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока. Нужно поднимать старые связи, организовывать закупки через фирмы-посредники в третьих странах, использовать серые логистические коридоры и схемы параллельного импорта. Легализовывать эти узлы здесь под видом гражданских комплектующих.

Он аккуратно положил ручку на блокнот.

– Это ювелирная работа, Виктор Степанович. Я готов взять на себя обеспечение завода всей этой номенклатурой. Я найду, привезу и растаможу всё, что нужно для этого дрона. Но для того, чтобы я мог начать контрактоваться, мне нужны точные, выверенные технологические карты и полные аналоги замены от нашей Технической дирекции. А там сейчас, в связи с арестом Бориса Аркадьевича, мягко говоря… вакуум руководства.

Идеальный ход. Шах и мат. Аркадий Ильич только что элегантно, без единого оскорбления показал, что без его связей, теневых схем и умения обходить санкции этот многомиллиардный заказ превратится в тыкву. И тонко намекнул, что производственники без его материалов – просто кучка людей с гаечными ключами, которым нечего крутить.

Генеральный директор перевел тяжелый взгляд на нас.

– Снабжение берет неделю на проработку схем по электронике. Принимается, – сухо отрезал Виктор Степанович и ткнул толстым пальцем в чертежи. – Теперь вы. Главного технолога у меня нет. Но у меня есть Метролог и есть слесарь, который читает советские ГОСТы лучше любого инженера и умеет вытаскивать план с того света.

Генеральный смотрел мне прямо в глаза.

– Подойди сюда, Кузнецов. Смотри на чертежи. Мне нужен вердикт. Мы сможем выточить, отлить и собрать механику для этой птички на нашем изношенном оборудовании? Сможем мы написать под это технологию?

Я встал со стула. Подошел вплотную к массивному столу и склонился над синими листами ватмана. Мой мозг, подогретый химией из медпункта, мгновенно переключился в режим чистой геометрии и сопромата.

Я скользил взглядом по разрезам гидроцилиндров, по сложным допускам посадочных мест под подшипники, по толщине стенок несущей рамы. Механизм был красивым. Строгим, хищным и требовательным.

– Выточить сможем, Виктор Степанович, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес я, не отрываясь от чертежа. – Станочный парк потянет, если резцы закупить нормальные, а не тот пластилин, которым мы сейчас работаем. Допуски жесткие, авиационные. Придется переделывать оснастку, проектировать новые пресс-формы под композитный пластик. Термокамеры и вибростенды Марка Борисовича придется модернизировать, они под такие перегрузки не тарированы. Но в целом… механика решаема. Технологию я распишу.

– Отлично, – выдохнул Директор, и в его голосе впервые промелькнуло облегчение.

Аркадий Ильич сбоку снисходительно улыбнулся. Его план работал безупречно. Производственники берут на себя грязную работу с железом, а он садится на многомиллионные серые потоки импорта электроники, став абсолютно незаменимым человеком на заводе.

Идиллия.

Которую разрушил громкий, не терпящий возражений стук в тяжелую дубовую дверь кабинета. Стук, который разделил историю завода на «до» и «после».

Стук был не просительным. Он был жестким, требовательным и не предполагал отказа.

Виктор Степанович нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

– Я же русским языком сказал Светочке – никого не пускать… – начал было Генеральный, потянувшись к кнопке селектора, но договорить не успел.

Тяжелая дубовая створка распахнулась настежь, ударившись ограничителем о паркет. В кабинет стремительным, хозяйским шагом вошел сухощавый мужчина в гражданском костюме, но с абсолютно негражданской выправкой. Из-за его спины в приемную тут же шагнули двое рослых бойцов спецназа в полной экипировке: черные маски-балаклавы, бронежилеты, укороченные автоматы стволами вниз.

Я узнал вошедшего сразу, хотя видел его впервые. Эту породу людей ни с кем не спутаешь. Сканирующий взгляд, легкая небритость, уверенность человека, за которым стоит государственная машина.

– Майор юстиции Воронов. Следственный комитет, – громко, чеканя слова, представился вошедший, демонстрируя Генеральному раскрытое красное удостоверение. – Прошу прощения за вторжение, Виктор Степанович. У нас неотложные следственные действия.

Аркадий Ильич, сидевший напротив меня, плавно поднялся со своего места. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он расплылся в вежливой, почти дружеской улыбке, словно встречал старого приятеля.

– А, товарищ майор! Добрый день, – бархатным голосом произнес Снабженец, делая шаг навстречу и протягивая руку для пожатия. – Не ожидал вас здесь увидеть. Возникли какие-то дополнительные вопросы по бумагам Бориса Аркадьевича? Я готов дать пояснения.

Майор Воронов остановился. Он даже не посмотрел на протянутую, ухоженную руку Директора по снабжению. Следователь подошел к массивному столу Генерального и с глухим стуком бросил прямо поверх синьки с чертежами дрона две папки.

Первая была той самой тонкой, слегка потертой картонной папкой, которую Аркадий Ильич так любовно формировал у себя в кабинете.

Вторая была огромной, раздутой, затертой до дыр архивной книгой в коленкоровом переплете, с которой сыпалась серая бумажная пыль. Из нее торчали десятки закладок.

– Вопросы действительно возникли, Аркадий Ильич, – голос майора стал похож на лязг затвора. Он смотрел на Снабженца с нескрываемым, брезгливым торжеством. – Ваша папка оказалась идеальной. Безупречной. Вы гениально вычистили свой отдел. Я почти поверил, что Самохин – единоличный организатор хищений.

Улыбка на лице Аркадия Ильича начала медленно, миллиметр за миллиметром, сползать. Он скосил взгляд на пыльную архивную книгу.

– Но вы, как современный, эффективный менеджер, забыли одну простую вещь, – с издевкой продолжил Воронов, похлопав ладонью по толстому коленкоровому переплету. – Вы забыли про советскую бюрократическую инерцию. Про принцип тройного дублирования. Мои ребята спустились в центральный архив завода и в подвалы спецчасти бухгалтерии. Туда, куда ваши холеные руки не добрались.