Текст книги "Нулевой брак (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Глава 18

Огромный, гулкий сборочный цех за моей спиной окончательно затих. Первая и вторая смены давно ушли. Я остался один в этом бетонном пролете. Только мой сборочный стол был вырезан из темноты ярким, безжалостным светом мощной лампы, превратившись в операционный стол.

Передо мной, разложенные в лотках, в строгом армейском порядке, лежали они. Новые, блестящие хромом комплектующие из ПДО и пять свежеотникелированных латунных корпусов, еще хранивших слабое остаточное тепло после гальванических ванн.

Прежде чем взять в руки тяжелый инструмент, я пододвинул к себе потертую картонную папку с документацией. Развернул на краю стола синьки сборочных чертежей и листы технологического процесса. Мой старый мозг помнил эту последовательность операций наизусть, до последней запятой и фаски. Я сам писал эти регламенты почти сорок лет назад. Но въевшаяся в подкорку привычка матерого технолога брала свое: перед любой серьезной работой, когда на кону стоит всё, нужно прочесть текст заново. Прогнать глазами каждую строчку, чтобы не пропустить ни одной, даже самой малейшей, на первый взгляд незначительной процедуры.

В кислородной аппаратуре высокого давления мелочей не бывает в принципе. Любая неучтенная соринка, любой недотянутый или перетянутый микрон оборачивается взрывом.

Убедившись, что всё в памяти освежено и откалибровано, я глубоко, медленно вдохнул прохладный цеховой воздух и взял в руки первый корпус. Тяжелый, увесистый кусок правильной латуни приятно, надежно лег в ладонь.

Сборка началась с установки наружных штуцеров. Я пинцетом, стараясь не касаться пальцами рабочей поверхности, взял тонкие, податливые красномедные прокладки. Специальной деревянной лопаточкой нанес на них микроскопическую, строго выверенную дозу густой, прозрачной кислородной смазки. Одно лишнее движение, капля больше нормы – и смазку выдавит в канал, что приведет к засору. Я вложил прокладки в гнезда и от руки, чувствуя, как мягкая медь начинает упираться в никель, вкрутил штуцера в тело редуктора. Следом, с тихим, плотным щелчком, на свое посадочное место село латунное седло предохранительного клапана.

Я перешел к сборке сложной «внутрянки». В узкие направляющие каналы, затаив дыхание, чтобы не дрогнула рука, я аккуратно, пинцетом вставил полированные стальные толкатели. На них, строго по центру, опустил латунный сухарь.

Настала очередь самого чувствительного и капризного элемента системы.

Я взял две тончайшие, похожие на фольгу, медные мембраны. Привычным, отработанным до автоматизма движением я уложил первую мембрану строго полированной, зеркальной стороной вниз – именно она будет контактировать с агрессивным, сжатым газом. Сверху на нее, как вторая кожа, легла вторая, матовая мембрана, гасящая резонансные колебания. Чтобы при жестком затягивании габаритной гайки тонкую медь не повело винтом и не перекосило в посадочном гнезде, я положил поверх мембранного пакета смазанную красномедную прокладку, и только после этого, убедившись в идеальной центровке, накинул сверху массивную латунную крышку.

Я снял с крючка тяжелый динамометрический ключ. Выставил на круговой шкале нужный момент. Накинул головку на грани и плавно, всем корпусом, чтобы не создавать рывков, потянул рычаг на себя. Я физически, через холодную сталь рукояти, чувствовал, как сминается, расплющивается медь внутри корпуса, герметизируя стык. Раздался сухой, резкий щелчок трещотки. Момент выбран.

Затем в крышку с тихим шуршанием опустилась стальная опора пружины, следом – сама жесткая, упругая главная пружина, и сверху, преодолевая её сопротивление, вкрутился регулировочный винт с широкой контргайкой. Верхний узел был собран.

Я перевернул тяжелый корпус в руке, приступая к сборке нижней, самой ответственной части.

Потянулся к пластиковой коробке из ПДО за новым фторопластовым клапаном. Поднес его к глазам, чтобы осмотреть рабочую фаску в свете мощной лампы.

Мой взгляд мгновенно зацепился за микроскопический, едва заметный глазу пластиковый заусенец на самом краю рабочей, герметизирующей поверхности. Обычный, замотанный планом слесарь третьей смены мог бы и не придать этому значения, махнув рукой. Подумаешь, сотка миллиметра. Но физика процесса в моей голове рисовала беспощадную, катастрофическую картину: при чудовищном рабочем давлении в сто пятьдесят атмосфер этот микронный заусенец начнет корябать идеально отполированную камеру седла, создавая борозду. И в итоге, через десяток циклов, клапан просто заклинит в открытом положении, пустив газ напрямую. Смертельный «самотек».

Отнести бракованную деталь в изолятор и получить на складе новую было физически невозможно – на дворе глубокая ночь, центральный склад давно опечатан, кладовщики спят по домам. Нужно было выводить деталь в заданные размеры здесь и сейчас, на коленке.

Я достал из своего личного инструментального ящика тонкий, похожий на иглу алмазный надфиль. Зажал клапан двумя пальцами и сделал несколько коротких, ювелирных, выверенных движений, стачивая дефектный пластик. Оставшиеся от абразива микроцарапины я тщательно, с нажимом отполировал на куске грубой замши, поливая спиртом, пока рабочая фаска не приобрела идеальный, ровный зеркальный блеск.

Доработанный вручную клапан с мягким, приятным скольжением вошел в полированную камеру редуктора. Следом я вставил латунную опору пружины, саму упругую пружинку и намертво затянул весь этот пакет глухой колпачковой гайкой, под которую предварительно легла отожженная красномедная прокладка.

Оставался финальный узел – предохранительный, сбросной клапан.

В уже установленное в самом начале седло я вложил сам миниатюрный клапан, вставил в него центрующую опору и жесткую пружину. Накрутил контргайку на резьбу седла и закрыл весь механизм верхней колпачковой гайкой. Именно ею мне позже, на стенде, предстоит с микронной точностью регулировать давление аварийного сброса, сжимая пружину.

Я отложил тяжелый ключ на сукно стола, вытер вспотевший лоб рукавом халата и посмотрел на результат своих трудов. Передо мной, тускло отблескивая никелем, лежал полностью, до последнего винтика собранный боевой прибор пятисотой серии. Тяжелый, надежный, монолитный кусок советского металла.

Сверившись взглядом с технологической картой, я молча придвинул к себе следующий пустой, холодный корпус.

Производственный ритм был пойман. Тело и мозг работали в идеальном, слаженном симбиозе. Спустя час напряженной, монотонной, выматывающей спину работы на столе в один ровный, блестящий ряд выстроились пять абсолютно одинаковых, собранных редукторов.

Первый, слесарный этап сборки был завершен. Мышцы предплечий ныли от статического напряжения, в глазах резало от яркого света лампы.

Но эти пять приборов были еще мертвы. Это было просто красиво скрученное вместе железо. Им предстояло сделать первый, обжигающий вдох на испытательном стенде, чтобы стать настоящей аппаратурой.

Пять собранных редукторов ровной, тяжелой шеренгой стояли на моем столе. Теперь их нужно было оживить, заставить работать механику и с ювелирной точностью настроить на рабочие параметры. Иначе в Испытательной лаборатории, на умных приборах Савельева, их безжалостно забракуют на первой же секунде.

Я взял поддон и перенес приборы на цеховой испытательный стенд.

Взял первый редуктор. Накрутил его массивный входной штуцер на резьбу подающей магистрали высокого давления, надежно, до скрипа затянул рожковым ключом. Выходной штуцер прибора подсоединил гибким шлангом в стальной оплетке к измерительной линии цехового стенда, на которой были жестко завязаны контрольный выходной манометр, сбросной вентиль и стеклянная колба ротаметра.

Я положил руку на маховик подающего вентиля и плавно, на пол-оборота, открыл его.

На входном, главном манометре черная стрелка мгновенно, с легким дрожанием прыгнула к отметке сто пятьдесят атмосфер. Внутрь мертвого редуктора с коротким, утробным шипением, похожим на сухой кашель, ударил сжатый газ. Прибор ожил.

Первым делом – точная регулировка установочного, рабочего давления. Я накинул специальный тарировочный ключ на верхний регулировочный винт и начал плавно, по миллиметру его вращать, преодолевая нарастающее сопротивление сжимаемой внутри главной пружины. Мой взгляд был намертво, не мигая прикован к шкале выходного манометра стенда. Стрелка медленно, неохотно поползла вверх. Доведя её ровно, риска в риску, до заданного паспортного значения, я перехватил инструмент и жестко затянул контргайку, фиксируя настройку.

Сразу за этим, без перерыва, шла самая тонкая операция – настройка предохранительного клапана. Я взял тонкий ключ, вставил его в шлиц регулировочного винта и начал вкручивать, искусственно, в обход редуктора, поднимая давление в рабочей камере до аварийного предела. Вращая верхнюю колпачковую гайку на самом сбросном клапане, я добился того, чтобы пружина сработала с резким, хлопающим звуком, сбрасывая излишки кислорода в атмосферу строго на нужной, критической отметке. Как только хлопок прозвучал на правильной цифре, я тут же зафиксировал это положение контргайкой на теле клапана.

Сбросив избыточное давление до штатного рабочего, я приступил к проверке соединений на герметичность. Взял жесткую кисточку, густо макнул её в банку с густой мыльной эмульсией и методично, не пропуская ни миллиметра, промазал все стыки: резьбы на входных и выходных штуцерах, соединение корпуса с массивной крышкой, нижнюю колпачковую гайку, стыки только что настроенного предохранительного клапана.

Внимательно, чуть ли не с лупой, осмотрел мокрую, блестящую поверхность металла. Ни одного, даже самого маленького, растущего белого пузыря. Стыки держали колоссальное давление идеально. Медь расплющилась так, как нужно.

Только теперь, убедившись в отсутствии внешних утечек, можно было проверять расход газа – главную характеристику прибора для пилота. Я приоткрыл вентиль расхода на измерительной линии стенда, пуская газ через калиброванное сечение ротаметра. Стеклянный поплавок внутри прозрачной колбы послушно, ровно взмыл вверх, зависнув строго на нужной отметке шкалы. Расход в литрах в минуту полностью, до единицы, соответствовал жестким нормативам. Редуктор «дышал» ровно, монотонно, без опасных пульсаций и провалов потока.

Финальный, самый коварный этап цеховой проверки – тест на «самотек». Я резким движением перекрыл вентиль расхода на стенде. Стеклянный поплавок ротаметра тут же с глухим стуком упал на дно колбы. Система оказалась в жестком тупике. Выхода газу больше не было. В этот момент черная стрелка выходного манометра должна была замереть как приклеенная. Если она поползет вверх хоть на долю деления – значит, внутренний фторопластовый клапан не перекрывает седло, система травит, и редуктор уйдет в брак.

Секунда. Вторая. Десятая.

Я стоял, опираясь руками о станину стенда, и смотрел на циферблат, забыв моргать. Стрелка стояла как вкопанная. Доработанный мной вручную надфилем и отполированный замшей клапан запирал сжатый газ намертво.

Я шумно выдохнул скопившийся в легких воздух, сбросил давление на стенде, открутил редуктор от магистралей и тщательно, насухо протер его ветошью от липких остатков мыльной эмульсии. Взяв тонкую кисточку с быстросохнущей красной нитроэмалью, я аккуратно поставил на все законтренные гайки яркие капли – технологические пломбы. Первый боевой прибор готов к сдаче.

Перешел ко второму корпусу. Механичная, выверенная, изматывающая руки работа заняла еще около сорока минут. Производственный круг повторялся с безжалостной монотонностью: жесткая установка на стенд, подача удара давления, филигранная регулировка рабочего выхода, хлопающая настройка сбросного клапана, густое обмыливание эмульсией, визуальная проверка по поплавку ротаметра, минутный тест на коварный самотек в глухом тупике, и, наконец, финальная пломбировка красной эмалью.

Когда последний, пятый редуктор получил свои спасительные красные капли эмали и с тяжелым стуком лег на деревянный поддон к остальным собратьям, за моей спиной скрипнула тяжелая дверь пустого цеха.

Я обернулся. На пороге стоял Главный метролог Марк Борисович.

Лицо старого инженера страшно осунулось, постарело за эту ночь еще на пару лет. Кожа приобрела землистый оттенок, под глазами залегли глубокие, болезненные черные тени. Он тяжело опирался о дверной косяк.

Он молча, шаркая ногами по бетону, подошел к испытательному стенду, посмотрел на пять сверкающих, опломбированных красным приборов, лежащих на поддоне, и перевел тяжелый, вопросительный взгляд на меня. В его глазах стоял немой вопрос, от которого сейчас зависела судьба завода.

– Механика в норме. Предохранительные клапаны отстроены по верхней границе, герметичность по эмульсии стопроцентная, расход строго паспортный. Самотека на тупике нет, стрелки стоят, – коротко, по-военному доложил я, насухо вытирая грязные, пахнущие маслом руки чистой ветошью. – Можем нести на экзекуцию.

Марк Борисович судорожно, с хрипом выдохнул, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он молча кивнул и взялся своими огромными, перепачканными руками за края деревянного поддона.

– Пошли, Лёша, – глухо произнес он. – ИЛ уже копытом бьет на втором этаже. Начальник лаборатории там растворимый кофе литрами глушит, нервничает. Нас заждались.

Мы, не сговариваясь, вышли из светлого цеха в ночную, предрассветную прохладу, направляясь в сторону соседнего испытательного корпуса, окна которого резали темноту засыпающего завода ярким, агрессивным светом.

Мы молча пересекли темный, пустой двор завода. Ночной ветер немного остудил мое разгоряченное, потное лицо, но расслабляться было категорически рано. Моя цеховая сборка – это только разминка. Настоящая, безжалостная проверка боем только начиналась.

Толстая, обитая листовым металлом дверь Испытательной лаборатории поддалась с натужным, тяжелым скрипом несмазанных петель. Внутри, в огромном зале, стоял ровный, давящий на барабанные перепонки низкочастотный гул работающего на пределе мощности оборудования.

Лаборатория разительно, до дрожи отличалась от моего привычного сборочного цеха. Это было стерильное, безжалостное царство толстого бронестекла, массивных стальных дверей климатических термокамер и опутывающих всё пространство толстых магистралей высокого давления в жесткой стальной оплетке. Здесь металл ломали, жгли и морозили, чтобы выявить его предел.

Начальник ИЛ, Иван Андреевич, сидел за пультом управления вибростендом, нервно массируя красные от хронического недосыпа, воспаленные глаза. Перед ним на столе стояла очередная, уже пустая кружка черного, как мазут, крепкого кофе. Увидев нас, входящих с поддоном, он молча, как робот, поднялся со стула и подошел.

Его взгляд профессионального, въедливого бракодела скользнул по пяти лежащим редукторам. Он придирчиво, чуть ли не с лупой осмотрел свежие контрольные капли красной эмали на контргайках, проверяя, не сорваны ли мои цеховые настройки. Убедившись, что приборы опломбированы и девственно чисты, он коротко, без эмоций кивнул своим лаборантам, стоявшим у пульта:

– Принимаю партию. Начинаем прогон по утвержденной циклограмме. Режим форсированный, без пауз на остывание. Давай их на трясучку.

Двое дюжих лаборантов в синих, наглухо застегнутых халатах без лишних слов забрали у нас поддон. Они перенесли пять тяжелых редукторов к массивному промышленному вибростенду – толстой стальной плите, установленной на мощных пружинных амортизаторах и подключенной к огромному, гудящему электродвигателю.

Приборы жестко, намертво, с использованием рычагов притянули к стальной плите толстыми скобами и калеными болтами. Любой люфт был исключен. Разрушительная вибрация должна передаваться на латунные корпуса напрямую, без гашения, вытрясая из них душу и проверяя каждую резьбу на прочность.

– Включаю разгонный цикл, – глухо бросил оператор, сидящий за стеклом пульта управления.

Раздался громкий, хлесткий щелчок мощного пускателя. Двигатель стенда взвыл, стремительно набирая обороты.

Массивная стальная плита под редукторами содрогнулась. Сначала это была мелкая, мерзкая, противная дрожь, от которой начали ощутимо вибрировать подошвы моих ботинок даже через толстый бетонный пол лаборатории. Затем оператор за пультом начал плавно менять частоту тока. Стенд завыл на более высоких, режущих слух тонах, жестко входя в разрушительный резонанс. Желтый металл закрепленных редукторов на плите визуально слился в сплошное, смазанное серое пятно.

Вибрация – самый страшный, коварный враг точной механики. Именно на таких резонансных частотах, имитирующих работу авиационного двигателя, откручиваются самые тугие, законтренные гайки, лопаются усталым изломом стальные пружины и съезжают микронные настройки, которые я так долго и тщательно выводил ключами в цеху.

Марк Борисович стоял рядом со мной, нервно скрестив мощные руки на груди. Он не сводил покрасневших глаз с воющего стенда. Старик, как опытный инженер, прекрасно понимал: если я час назад где-то недотянул резьбу или пожалел физического усилия на контргайке – красная, засохшая эмаль пломб сейчас лопнет, покроется сеткой трещин, регулировочные винты поползут по резьбе, и тонкая настройка предохранительных клапанов собьется к чертям собачьим. А это – стопроцентный, неоспоримый брак и срыв контракта.

Часы в лаборатории тянулись мучительно, физически долго. Воющий гул вибростенда плотно заполнял всё пространство огромного помещения, ввинчиваясь прямо в мозг, мешая думать. Оператор за стеклом методично, строго по регламенту прогонял приборы по всем доступным диапазонам частот, имитируя транспортировку по жесткому бездорожью и многочасовую, предельную эксплуатацию на боевой технике.

Наконец, спустя несколько изматывающих часов, когда за темными окнами ИЛ уже начала ощутимо бледнеть июльская ночь, уступая место серому рассвету, Иван Андреевич устало махнул рукой оператору:

– Снимай частоту. Глуши машину.

Надрывный вой огромного двигателя пошел на спад, переходя в басовитое гудение, и вскоре оборвался окончательно. Вибрирующая стальная плита с закрепленными на ней редукторами остановилась, застыв в мертвой неподвижности.

Мы с Марком Борисовичем синхронно, с шумом выдохнули скопившееся в легких напряжение и шагнули вплотную к стенду. Я низко склонился над остывающими редукторами. Внимательно, чуть ли не касаясь носом металла, осмотрел каждый из пяти приборов.

Латунные корпуса сидят в стальных скобах мертво, ни малейшего люфта. И главное, то, от чего зависела наша свобода – ни одна красная капля технологической пломбы на контргайках не дала даже микроскопической трещины. Краска осталась целой. Моя ручная, цеховая сборка с честью выдержала первую, самую жесткую механическую проверку боем.

– Вибрацию прошли, – сухо, без малейших эмоций констатировал начальник ИЛ, делая короткую пометку ручкой в толстом журнале испытаний. – Не расслабляться, это только начало. Перегружайте изделия в климатическую термокамеру. Посмотрим, как ваша старая хваленая латунь запоет на реальном морозе.

Двое лаборантов быстро открутили тяжелые редукторы от станины вибростенда и перенесли их к климатической камере – огромному, массивному стальному шкафу, выкрашенному в серый цвет, с толстым, многослойным иллюминатором в бронированной двери.

Приборы аккуратно установили на внутренние решетчатые стеллажи камеры и подсоединили к их входным штуцерам толстые шланги высокого давления, закованные в гибкую металлическую оплетку. С тяжелым, лязгающим звуком клацнули массивные ригельные замки, намертво герметизируя толстую дверь камеры от внешней среды. Начальник ИЛ сел за пульт и щелкнул тумблерами.

– Запускаю цикл глубокой заморозки. Уставка минус пятьдесят градусов Цельсия, – монотонно, как диспетчер, произнес Иван Андреевич.

За бетонной стеной лаборатории тяжело загудели мощные, промышленные компрессоры фреоновой холодильной установки. Я подошел вплотную к толстому стеклу иллюминатора. Красный цифровой индикатор температуры на панели управления стремительно пополз вниз, отсчитывая градусы: ноль, минус двадцать, минус сорок…

Сквозь бронестекло было отлично видно, как блестящая, желтая латунь корпусов редукторов мгновенно, прямо на глазах, покрывается плотным, пушистым слоем белого инея. Физика термодинамического процесса в этот момент работала строго против меня. Латунный массивный корпус и тонкие медные мембраны внутри него имеют абсолютно разные коэффициенты температурного сжатия. Металл буквально съеживался, сжимался от лютого, арктического холода. Если я в цеху хоть на микрон ошибся с моментом затяжки при сборке, если не дотянул крышку ключом, сейчас между крышкой и пакетом мембран неизбежно появится микроскопическая, невидимая глазу щель.

– Температуру минус пятьдесят вышли. Временная выдержка по ГОСТу пройдена, – доложил оператор, не отрывая взгляда от монитора. – Даю рабочее давление в систему.

Начальник ИЛ молча повернул красный вентиль на пульте. Сто пятьдесят атмосфер ледяного, сжатого кислорода с глухим ударом ворвались по шлангам в вымороженные, покрытые инеем внутренности редукторов.

Мы с Марком Борисовичем, затаив дыхание, уставились на пять контрольных стрелочных манометров, выведенных в ряд на наружную панель термокамеры. Черные стрелки синхронно прыгнули к красной отметке «150» и замерли. Внутри герметичной камеры не было расхода газа, система была переведена в жесткий, глухой тупик. Если сейчас хоть один вымороженный прибор даст микроскопическую течь по резьбе или по сжавшейся мембране, давление в подводящей магистрали начнет падать, и предательская стрелка поползет вниз.

Прошла долгая, тягучая минута. Две. Пять.

Стрелки на всех пяти манометрах стояли как вкопанные, не сдвинувшись ни на миллиметр. Сжавшийся до предела от арктического мороза металл держал резьбовые стыки намертво. Красномедные обожженные прокладки и полированные мембраны прекрасно справлялись со своей герметизирующей задачей даже при экстремальном минусе. Моя сборка не подвела.

Иван Андреевич удивленно хмыкнул, не отрывая подозрительного взгляда от немигающих приборов. Такого качества он давно не видел.

– Сброс давления из магистрали. Реверс климатики на нагрев. Уставка плюс шестьдесят градусов, – скомандовал он оператору.

Мощная холодильная установка с недовольным урчанием отключилась, уступив место промышленным электрическим ТЭНам. Температура воздуха внутри герметичной камеры начала стремительно, скачкообразно расти. Это был следующий, самый жестокий и разрушительный этап климатических испытаний – так называемые температурные качели.

Плотный, белый иней на латунных корпусах мгновенно растаял, превратившись в крупные капли воды, которые тут же, закипая на раскаляющемся металле, начали испаряться. Редукторы окутались плотным облаком легкого пара. Теперь охлажденный металл начал стремительно, с огромной физической силой расширяться. Внутренняя механическая нагрузка на резьбовые соединения и намертво затянутые мной контргайки возросла многократно. Стальные пружины внутри приборов испытывали чудовищный стресс от резкой смены температуры, меняя свою упругость и жесткость.

– Температуру плюс шестьдесят градусов вышли, – голос оператора за пультом прозвучал сухо и по-деловому. Напряжение нарастало.

– Подача кислорода, – скомандовал начальник ИЛ, кладя руку на вентиль.

Снова глухой, пневматический удар ста пятидесяти атмосфер по раскаленному металлу. Снова наши напряженные взгляды намертво прикованы к пяти контрольным манометрам на панели.

Расширившийся от жары, потеющий металл мог повести себя абсолютно непредсказуемо. Если геометрия доработанного мной вручную надфилем пластикового клапана хоть на микрон нарушилась от сильного нагрева и деформации седла, сейчас неминуемо начнется аварийный самотек газа в тупике.

Но черные стрелки на белых циферблатах панели управления снова замерли точно на рабочей отметке, не дрогнув ни на долю миллиметра. Внутренняя механика редукторов, собранная и ювелирно отстроенная мной этой долгой ночью, работала безупречно, высокомерно игнорируя дикие перепады температур в сто десять градусов.

Марк Борисович, стоявший всё это время за моим правым плечом, шумно, с присвистом выдохнул, словно сам только что с трудом вынырнул из ледяной воды и вдохнул воздух. Он достал из кармана брюк помятый, грязный носовой платок и промокнул им блестящий от холодного пота лоб.

– Климатика пройдена полностью, – Иван Андреевич сделал очередную, скупую отметку ручкой в официальном журнале испытаний и бросил усталый взгляд на настенные часы над входом. Черные стрелки неумолимо приближались к одиннадцати утра. – Сбрасывайте рабочее давление. Доставайте изделия из камеры. Готовьте официальные бланки протоколов для приемки.

Самые тяжелые, разрушительные испытания были завершены. Мы чудом успели до расстрельного дедлайна, поставленного Савельевым.

Молодой лаборант в синем халате подошел к пульту управления, держа в руках свежеотпечатанные, пахнущие тонером пустые бланки официальных протоколов. Он педантично сверился с утвержденной технологической картой и вопросительно посмотрел на начальника ИЛ.

– Иван Андреевич, по утвержденной циклограмме после всех термических нагрузок у нас еще финальная проверка рабочего расхода осталась.

Начальник лаборатории устало потер воспаленные, покрасневшие глаза и кивнул, соглашаясь.

– Верно, регламент есть регламент. Доставайте горячие изделия. Ставьте их на основной пневмостенд с ротаметром. Прогоним контрольный расход газа, проверим на возможную потерю герметичности после жестких перепадов, и на этом закрываем смену.

Латунные редукторы, еще обжигающе хранившие остаточное тепло после нагрева в термокамере, лаборанты в толстых рукавицах быстро перекинули на финальный, чистый испытательный стенд. Подключили к ним магистрали высокого давления и тонкие трубки измерительных линий.

Оператор за пультом плавно, без рывков подал сто пятьдесят атмосфер на входные штуцера и приоткрыл игольчатый вентиль расхода. Стеклянный поплавок ротаметра внутри прозрачной мерной колбы послушно, ровно взмыл вверх, зависнув строго на паспортной зеленой отметке. Первый, второй, третий… Все пять контрольных приборов выдавали идеальный, ровный, как струна, поток кислорода, без малейших пульсаций и провалов. Жесткие температурные качели никак не повлияли на заданную упругость медных мембран и расчетную жесткость настроенных пружин.

– Расход в норме, соответствует ГОСТу, – констатировал лаборант, делая последнюю, решающую запись в рабочем журнале. – Перекрываю подачу.

Он закрыл расходный вентиль на стенде, мгновенно переводя всю систему в глухой тупик. Стеклянный поплавок ротаметра с тихим стуком упал на дно колбы. Теперь стрелки всех пяти выходных манометров должны были намертво замереть. И они замерли, как приклеенные.

Настенные часы над массивной стальной дверью лаборатории показывали ровно десять утра.

Марк Борисович шумно, с облегченным присвистом выдохнул и привалился плечом к стене. Мы успели. Все адские, разрушительные циклы ГОСТа были с честью пройдены до дедлайна. Завод был спасен.

В этот самый момент, ломая эйфорию победы, стальная дверь лаборатории с грохотом распахнулась, с силой ударившись об резиновый ограничитель на стене.

На пороге, в идеально отглаженном мундире, стоял подполковник Савельев. Военпред пришел на целый час раньше назначенного им же срока, всем своим надменным видом излучая абсолютную уверенность в нашем провале. Он неспешно, по-хозяйски прошел в центр лаборатории, привычно заложив руки за спину, и окинул нас тяжелым, цепким, сканирующим взглядом победителя.

– Ну что, великие спасители? – его голос прозвучал в наступившей тишине сухо, язвительно и издевательски. – Время близится к обеду. Где ваши забракованные железки со свалки? Дежурные следователи СК в управлении уже кофе допивают, ждут моего звонка.

Марк Борисович, тяжело расправив уставшие, опущенные плечи, шагнул ему навстречу. Он не стал ничего говорить, а просто молча, с чувством превосходства указал широкой ладонью на гудящий испытательный стенд.

– Все циклы пройдены, товарищ подполковник, – с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения произнес старый метролог. – Вибрацию на резонансе и глубокую климатику выдержали без замечаний. Геометрия посадок в нулях. Расход строго паспортный, тупиковое давление держат мертво. Извольте проверять и можете подписывать протоколы приемки.

Савельев недоверчиво нахмурился. Самодовольная уверенность на его лице мгновенно сменилась откровенным, злым раздражением. Он ожидал увидеть груду развороченного металла, а не идеальные приборы. Он подошел вплотную к стенду, где пять никелированных редукторов всё еще стояли под статичным давлением в сто пятьдесят атмосфер, и вперился тяжелым взглядом в белые циферблаты манометров, словно надеясь одной только силой мысли сдвинуть эти чертовы стрелки с места и доказать свою правоту.

Он медленно переводил взгляд с первого циферблата на второй, затем на третий. Придраться было абсолютно не к чему. Военпред уже раздраженно скрипнул зубами, готовый сквозь силу сухо признать свое поражение, как вдруг его глаза хищно сузились, зацепившись за деталь.

Губы Савельева медленно, торжествующе растянулись в хищной, злой усмешке охотника.

– Давление держат, говорите, Иванов? – тихо, почти ласково произнес он, не отрывая победного взгляда от стенда. Он поднял правую руку и коротким, издевательским жестом постучал ухоженным ногтем по выпуклому стеклу пятого манометра. – Ну-ну. Подойди-ка сюда, гениальный сборщик. Полюбуйся поближе на свою работу.

У меня внутри, в районе желудка, всё резко оборвалось и ухнуло вниз. Я быстро шагнул к стенду, и по напряженной спине пополз липкий, ледяной пот.

На пятом редукторе, том самом, где я глубокой ночью кропотливо доводил пластиковый клапан алмазным надфилем, черная стрелка выходного давления едва заметно, предательски дрогнула на миллиметр. А затем, неумолимо, медленно и страшно, поползла вверх по шкале. Деление за делением.

Чудовищный температурный удар в климатической камере всё-таки сделал свое черное дело – латунный металл седла повело от деформации, и мой доработанный вручную клапан перестал герметично держать плоскость. Сжатый кислород под высоким давлением начал медленно, но верно прорываться в рабочую камеру редуктора.

Начался тот самый смертельный, неконтролируемый «самотек», за который бракуют всю партию.

Савельев медленно повернулся ко мне, и в его колючих глазах ярко полыхнуло откровенное, не скрываемое торжество чиновника, который оказался прав.