Текст книги "Картонные звезды"

Автор книги: Александр Косарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

До обеда, то есть примерно до двух часов дня, все мы, буквально не разгибаясь, работаем по приему и первичной обработке сотен телеграмм и речевых сообщений. Затем Воронин делает из нашего утреннего улова своеобразную выжимку, которую Камо незамедлительно отстукивает в Центр. Оттуда же нам, как правило, отправляют новые директивы и ориентировки. Обеда как такового, по недостатку времени и собственно продовольствия, не предусмотрено. Ограничиваемся холодным зеленым чаем и остатками утренней каши (если, конечно, та осталась). И снова наушники на голову. Работать в походных условиях оказалось довольно тяжело, гораздо тяжелее, чем в полку. В кузове «радийной» машины, несмотря на то что мы прячемся в тени деревьев, после полудня начинается настоящий сеанс паротерапии. С одной стороны, оно и полезно, ибо вымыться толком негде, а с другой стороны, сколько же можно париться на пустой желудок?… В полном отчаянье мы сняли со второй машины временно бездействующий вентилятор и на скорую руку приспособили его под потолком «радийного кунга». Сильно не полегчало, но ощущение некоторого движения воздуха все же благоприятно подействовало на наше самочувствие. Обычная смена продолжается до восьми вечера, то есть до того часа, после которого всякая воздушная деятельность американских ВВС заметно снижается. А к девяти вечера вновь следует радиосеанс с Ханоем, спешное составление объединенной сводки за день и завершающий доклад в полк. Уф-ф-ф! И только после завершения этого ритуального действия мы наконец-то получаем относительную свободу. Слово «свобода» в данном контексте звучит, конечно, неуместно, но, тем не менее, определенное облегчение имеет место быть.

Утирая текущие по нашим лицам ручьи липкого пота, трусцой спешим к протекающей в долине реке, которая из-за нашего не очень удачного расположения слишком далека от нашего лагеря. Поэтому, чтобы не делать холостых пробегов, каждый из нас несет с собой какую-нибудь посудину (ведро либо канистру), чтобы доставить обратным ходом дефицитную в жару воду. Ведь ее на становище потребляют все – двигатели автомобилей, радиатор генератора высокого напряжения, умывальник, кухня, и мы сами без воды не можем прожить и дня. Поэтому и ходим за ней по два раза в день. Ранним утром, вместо зарядки, и вечером, вместо вечерней прогулки. Совмещаем, таким образом, приятное с полезным. В нашей лесной жизни все вообще так устроено. Если идешь в туалет, то будь любезен, прихвати на обратном пути хоть немного хвороста. Отправили проведать пострадавшего Стулова – зайди на солдатскую столовую, стащи хоть пару общественных кабачков.

Кстати, насчет «отправили проведать». Тут я выразился предельно точно. Поскольку мы все же военнослужащие, а не вольноопределяющиеся, то все делаем по команде. А команды, они всякие бывают. И приятные, и несправедливые, а зачастую и просто оскорбительные. Но можно понять и капитана, беспрестанно отдающего направо и налево всевозможные приказы и распоряжения. Он вынужден делать одновременно по десять разных дел. И помощи ему ждать просто не от кого. Стулов-то отдыхает в лазарете, а нас капитан рассматривает только как объекты для выполнения команд, а не как ближайших помощников. Надеюсь, я здесь достаточно ясно выразился. И поэтому он день ото дня становится все мрачнее и мрачнее. Доходит до того, что одного и того же человека он посылает одновременно в два разных места. Но до определенного момента Воронин все еще удерживал ситуацию, прибегая к хорошо отработанной в армии системе «кнута и пряника». Никакого пряника, впрочем, у него нет и в помине, и он обычно заменяет его безудержной матерщиной. Такая ситуация тянется дня три, а на четвертый случается своеобразный кризис. Вяло зреющий среди нас протест прорывается наружу. Началось все утром, во время так называемого завтрака.

– Что, и это все? – недовольно пробурчал Щербаков, с надеждой заглядывая в свою полупустую миску.

Услышав столь нерадостную для нашего слуха фразу, мы с Федором тоже подошли к связанному из жердей обеденному столу поближе. Дневальным в тот день был Басюра, но он только развел руками, показывая этим, что был бессилен приготовить что-то более съедобное.

– Не буду я больше жрать эту баланду, – резко повышает голос Анатолий, демонстративно делая шаг в сторону.

К столу в этот момент подходит капитан. Оглядывает нас исподлобья и, скинув панаму, усаживается на пенек. Молча берет ложку, зачерпывает бурое варево, жует, с трудом проглатывает.

– Что застыли как египетские мумии? – рывком поднимает он голову. – Есть вполне можно, ничего другого не будет.

Мы недовольно переглядываемся. Возможно, Щербак и перегнул палку, но в одном он прав на сто процентов: далее терпеть столь скудное питание просто невозможно. При той нагрузке, которая падает на нас в течение последних дней, мы явно должны кушать как минимум в два раза больше и раза в четыре калорийнее. Видно и невооруженным взглядом, как ввалились наши щеки и втянулись животы. Но капитан неумолим.

– Вы-то двое чего стоите, – переводит он свой взгляд на нас с Федором, – или особого приглашения ждете?

На размышление у нас две секунды, не более. Тем более что сзади подходит Камо, только что притащивший к огню пару относительно сухих дровин.

– Мы тоже подождем чего-нибудь более съедобного, – пододвигаю я свою порцию к миске Воронина. – А вы можете и добавку съесть.

– И мою, – поддакивает Преснухин. – Мы все же в армии, как вы не устаете нам напоминать, товарищ капитан, – с явной издевкой добавляет он, – а не в концлагере. Если не можете обеспечить нам достойной пищи, то так и скажите. Мы сами об этом позаботимся.

Воронин явно не знает, что делать. Отказ от завтрака в любую секунду может перерасти в отказ идти на смену. И уже через несколько минут в полку поймут, что с таким трудом налаженная работа встала. Конечно, заставить нас усесться на рабочие места он в состоянии, но наша техника столь сложна, столь уязвима… Там открутил винтик, там откусил проводочек, и на всей этой груде стекла и железа можно будет ставить жирный крест. Внезапно на наши головы буквально обрушивается проливной тропический ливень. Мы мгновенно промокаем до нитки, а миски с нетронутой похлебкой стремительно наполняются водой. Но никто из нас не трогается с места. Кто-то должен сделать шаг к примирению. Первым этот шаг делает капитан, поняв, что сугубо бытовая ситуация может окончательно перессорить всех на ровном месте.

– Хорошо, – раздраженно отбрасывает он ложку на столешницу и тоже поднимается из-за стола, – замнем вопрос для ясности. Басюра, – поворачивается он к испуганно подскочившему водителю, – поскольку ты у нас с завтраком проштрафился, готовь вторую машину к выезду. Поедем сейчас с тобой искать колхозный рынок. Чувствую, пора…

Что именно пора, он не уточнил, но нам-то ясно, что свои законные нрава, пусть и крошечные, мы в этот раз смогли отстоять. Не прошло и получаса, как дождь закончился, капитан и в самом деле уехал. Возложил все свои обязанности на Преснухина, как на самого, с его точки зрения, благонадежного, и укатил.

Мы проводили его машину взглядами и… пошли по рабочим местам. Камо уселся к передатчику и условным кодом дал знать нашему верховному командованию, что мы готовы к приему очередной порции руководящих указаний. Естественно, что указания тут же были даны и тщательно записаны. Но поскольку прочесть их мы не могли, то продолжили работать в том же режиме, что и вчера. Сами понимаете, что по той же причине отправить утреннюю сводку мы тоже не могли и ограничились лишь подтверждением приема. Прошел час, другой, третий, машина не возвращалась. Больше всех в данной ситуации переживал Федор, как старший. Он, насколько мог, аккуратно рассортировал и даже особым образом разметил перехваченные телеграммы. Боевые самолеты и заправщики он пометил красной галочкой, транспортники – зеленой, а разведчики – синей. До двух часов оставалось всего минут сорок, когда показался заляпанный грязью автомобиль, в окне которого была видна довольная физиономия Басюры. Мы высыпали наружу. Но капитан, наверняка успевший всесторонне обдумать утренний инцидент, вел себя совершенно бесстрастно.

– Щербаков, дружочек, помоги Ивану разгрузиться, – произнес он абсолютно спокойным голосом. – Так, что пришло из центра? – тут же повернулся он к Камо.

– У Федьки все, – замахал тот руками, – ему отдал.

– Прошу, – тут же подскочил к нему Преснухин, выпрыгнувший из кабины. – Вот утренний прием из полка, вот самые важные перехваты, вот голосовой перехват, тоже очень интересный.

Капитан подхватил разложенные перед ним бумаги и, даже не оборачиваясь, твердым шагом удалился в свою палатку.

– Парни, живем! – воскликнул в ту же секунду Анатолий, отвязав один из плотно набитых мешков и заглянув вовнутрь его.

Мы, урча оголодавшими желудками, резво бросились к нему на подмогу. Закупленные продукты были тут же рассортированы и тщательно спрятаны в деревянный, закопанный в землю ящик. Как показал опыт, даже в жару под землей сохраняется относительная прохлада. Конечно, глядя с точки зрения сегодняшнего дня, капитан привез не весть что, но в тот момент мы были рады самым простым продуктам. Правда, ничего мясного, за исключением курицы и двух здоровенных карпов, в мешке не было, но зато там имелось много красной фасоли, лука, кабачков и прочей зелени. Десяток толстых лепешек, две трехлитровые банки растительного масла, килограмм мятных леденцов и два десятка консервных банок завершали на редкость богатый продуктовый набор. Прищелкивая языком от охватившего его возбуждения, Камо неожиданно выхватил из-за голенища длинный клинок, с которым никогда не расставался, и словно коршун бросился на распростертую на столе курицу.

– Вах, – вскричал он, хищно размахивая ножом над головой, – какой сациви я вам сегодня сделаю, пальчики оближите!

Мы удивленно переглянулись. Никогда еще за нашим «стукачем» не наблюдалось столь ревностного желания приготовить что-то вкусное. Обычно он всячески старался отвертеться от кухонного дежурства, ссылаясь на отсутствие должных навыков. Но, видать, голод достал и его, вскрыв столь тщательно скрываемый поварской талант. Много позже, когда приготовленное им сациви было съедено до последней крупинки и косточки, капитан, с видимым сожалением осмотрев свою вылизанную до блеска миску, впервые за день улыбнулся.

– Знал бы я, что ты, Камков, такой специалист по грузинской кухне, то обязательно взял бы еще одного телеграфиста.

– Зачем это? – простодушно удивился Камо.

– Да чтобы не отвлекать тебя больше от котла и сковородки, – ухмыльнулся капитан.

– Это папа у меня был музыкант, – поясняет зардевшийся от неожиданного комплимента Камков, – а мама у меня поваром работает.

Несколько натянутая атмосфера за столом разом разряжается. Все оживляются и с удовольствием начинают подтрунивать над Камо, на круглом лице которого впервые за многие дни появилась привычная бесшабашная улыбка.

Нью-Йорк

Покидая Сайгон, председатель комитета начальников штабов генерал Уиллер увозит с собой новый план расширения войны во Вьетнаме…

* * *

Так уж случилось, что именно следующий день коренным образом изменил несколько испортившиеся взаимоотношения с нашим командиром. Утром я проснулся на удивление рано. То ли завершилась долго мучившая меня акклиматизация, то ли просто хорошо выспался, не знаю. Но глаза мои открылись ровно в половине шестого, и сна не было ни в одном из них. Натянув влажную от утренней сырости форму, потихоньку выбираюсь на улицу. Разжигаю костер, и, выплеснув в котелок остатки воды для приготовления утренней каши, отправляюсь к реке. Должен сказать, что берега значительной части вьетнамских рек достаточно своеобразны. Жадная до воды и солнца растительность подходит не то что к краю берега, а перехлестывает дальше и обычно нависает над руслом своеобразным валом. Вал этот бывает столь плотен и непроницаем для зрения, что ничего не стоит сделать лишний шаг и через мгновение оказаться по пояс, а то и по грудь в воде. Мы этого очень опасаемся и на реку ходим только заранее прорубленным маршрутом. Не потому, естественно, что боимся лишний раз промокнуть, нет, причина несколько в ином. Как-то, еще на пути сюда, Стулов, между прочим, упомянул о том, что в здешних водах водятся крокодилы. Переспросить было как-то неприлично, поскольку слова его предназначались не для наших ушей, но информацию мы на «ус» моментально намотали. Да и вообще, вода есть вода, мало ли что может скрываться под ее мутноватой поверхностью.

Поэтому купаться я иду к специальной площадке, вырубленной в зарослях артиллеристами. Там все устроено по уму. Есть бамбуковый помост, на котором может одновременно раздеваться до двух десятков человек, есть специальные вешалки для одежды и оружия. Есть даже несколько притащенных неизвестно откуда плоских камней, на которых они (да и мы тоже) стирают свое белье. Все, конечно, сделано примитивно, на уровне каменного века, но со старанием и любовно. Все лыковые завязки аккуратно обрезаны, все палочки тщательно закруглены. Красота, да и только. Пользуясь тем, что вокруг никого нет, быстро раздеваюсь догола, кладу пистолет на ближайший к воде валун (это на случай появления крокодила) и, вооружившись одним лишь куском мыла, опасливо лезу в воду. Ух-х, хорошо! Поначалу вода кажется холодной, но через минуту тело привыкает и появляется необоримый соблазн лечь в эти ласковые струи всем телом и как в детстве размашисто поплыть к далекому противоположному берегу. Сзади, метрах в двадцати-тридцати тревожно хрустит сухая ветка. Торопливо промываю глаза и поворачиваюсь. Слава Богу, это только вьетнамский часовой. Поняв, с кем имеет дело, он приветливо машет мне рукой и мгновенно исчезает в плотной прибрежной зелени. Желание поплавать мгновенно пропадает. Спешно смываю мыльные разводы и выскакиваю на сушу. Полотенец у нас нет, тоже погибли, и вытираться приходится старыми нательными рубашками. Пока я утирался, вода унесла замыленную воду, и я без опасения набираю воду в транспортный котелок, названый так потому, что в нем никогда ничего не варят, используют только для доставки в лагерь воды. Тащусь наверх и размышляю о том, почему так несправедливо все устроено: только вымоешься и охладишься, как приходится на гору тащиться и вновь потеть?

В нашем становище все уже на ногах. Грустный, обросший и явно не выспавшийся Басюра уныло перемешивает палкой кашу в котелке. Камо своим устрашающим кинжалом взрезает банки с тушенкой, а Преснухин ломает сучья для костра. Не видно только капитана и Толика. Заглядываю в откинутый полог офицерской палатки, но и там никого нет.

– Они на батарею пошли, – удовлетворяет мое любопытство Федор, – думают, Стулова сегодня забрать.

Я киваю в ответ и несу воду к столу.

– Здорово, кацо! – Камо приветственно вскидывает кухонный нож. – Почем воду продаешь?

Это у нас такая игра придумана, чтобы не забыть, какой день на дворе. Тот, кого спрашивают, должен назвать хотя бы число, а еще лучше и день недели.

– Э-мн, – задумываюсь я, застигнутый коварным грузином врасплох. – Пожалуй, что за двадцать пять рублей отдам, – выговариваю я наконец.

– Вах, как продешевил, – ликует телеграфист, – сегодня она по двадцать шесть идет!

«Ну, все ясно, – понимаю я, вешая котелок на привязанный к пальме железный крюк, – опять потерял чувство реальности».

Завтрак уже готов, и мы жадно опорожняем миски. Капитана все еще нет, и мы заученно приступаем к своим ежедневным обязанностям. Басюра бежит запускать генератор, Камо собирает грязную посуду и складывает ее в специальный «помойный» таз, а мы с Федором неспешно направляемся к «радийной» машине.

Внезапно я ощутил, что мирная, в чем-то даже идиллическая картинка утреннего пейзажа резко переменилась. Неожиданно «гукнул» скрытый в далеких зарослях «ревун», и безмятежная розово-утренняя юго-восточная тишина разом рухнула. Круто развернувшись, я и Преснухин торопливо бросаемся к опушке, благо бежать до нее совсем не далеко. Миновав кольцо плотных зарослей, окружающих нашу рощу, выскакиваем на бывшее узенькое поле, через которое с вершины нашего холма можно частично разглядеть артиллерийские позиции. Видно, что там объявлен полный аврал. Истошной скороговоркой дружно кричат торопливо выскакивающие из командирской землянки совсем еще юные, можно сказать, свежеиспеченные лейтенанты-артиллеристы, бросаясь каждый к своему орудию. Толпившиеся около походной кухни солдаты, побросав свои до блеска начищенные алюминиевые миски, опрометью мчатся на их гортанно-свистящие крики. Мы же пока только топчемся на месте, не совсем понимая, что в данную минуту надлежит делать именно нам. Ожидая скорого появления либо Воронина, либо Щербакова, либо того и другого вместе, мы с досужим любопытством наблюдаем за тем, как расчеты споро занимают свои места на расчищенных от растительности полянках. Прекрасно видно, что они на полном серьезе готовят орудия к стрельбе. Из зарослей густых, так называемых нижних кустов, растущих метрах в семидесяти от нашей рощи, тяжело дыша, выскакивает капитан Воронин.

– Что вы там стоите как истуканы? – задыхаясь от бега, кричит он нам, сложив ладони рупором. – С поста наблюдения передали… что в нашем районе появилось несколько групп самолетов противника. Придется некоторое время отсидеться в бомбоубежище. За мной! – машет он нам рукой и, повернувшись на месте, вновь исчезает в зарослях.

Мы ринулись было за ним, но в своем продвижении через эти довольно плотные кусты сильно уклонились от первоначального направления. В результате я на пару с напряженно сопящим мне в спину Преснухиным выбежал из лесочка совсем не там, где планировали.

– Куда это мы так торопимся? – спросил Федор, протирая залитые росой глаза. – А вообще хорошо по лесу с утра побегать, – добавил он с сарказмом в голосе, – и умываться не надо.

– Капитан нас вроде в бомбоубежище звал, – отозвался я, озираясь по сторонам, – но где оно находится, не имею ни малейшего понятия.

– Черт с ним, – отозвался тот, – побежали лучше обратно.

И мы помчались вверх по склону холма. Ревун на батарее зашелся в длинном вопле и неожиданно резко, будто невидимая рука бритвой перерезала ему глотку, умолк. Невольно замедлив бег, мы оглянулись. И тут же заметили, как в руке стоящего примерно в трехстах метрах от нас командира зенитного орудия появился красный флажок. Мы озадаченно переглянулись, смутно догадываясь, что ничего хорошего нас в ближайшие минуты не ждет.

– А вон и капитан наш бежит. Ох, как смело по кочкам скачет, – вдруг оживился Федор, указывая пальцем куда-то в бок, – видать, тоже заблудился.

– А вон и самолеты идут, – возбужденно воплю в ответ я, заметив черные точки в небе, которые дружно появились из-за утренних облаков, причем как раз над головой нашего командира, резво перепрыгивающего через невысокие кустики.

Внезапно накатившая сзади ударная волна буквально прижала нас к земле. Вцепившись в слетающие с голов панамы, мы присели на корточки, озадаченно вскинув лица вверх. Однако это был не взрыв бомбы или ракеты. Буквально утюжа своими крыльями вершины ближайших деревьев, над нашими головами с ревом пронеслись два «Фантома» (F-4C). Видимо, свой тактический расчет американцы строили на том, что, пока охраняющая мост вьетнамская батарея будет отстреливаться от наседающих с востока истребителей, им удастся незаметно подкрасться с другой стороны и нанести удар прямо в спину зенитчикам. К счастью, наша малокалиберная зенитка, щедро увешанная подзасохшими пальмовыми листьями и ветками местного можжевельника, была практически рядом. Не сговариваясь, мы бросились к ней со всех ног. Поскольку у нас в запасе не было и секунды, то места на сиденьях наводчиков мы занимали по мере того, кто до какого добежал первым. Плюхнувшись на сиденье вертикальной наводки, я, двигаясь как бы по инерции, перегнулся вперед и поочередно рванул на себя рукоятки затворов. То же самое проделал и Федор, занявший самое ответственное место – наводчика по горизонтали. Тем временем «Фантомы» сделали так называемую «горку» и, заваливаясь на спину через левое крыло, стали делать новомодный заход на боевой курс, позволяющий одновременно и сделать противоракетный маневр, и произвести внезапный выход на цель.

– Прицел прямой, упреждение два корпуса, – закричал поневоле принявший на себя функции командира Федор. – Огонь!

Расстояние до заходящих на штурмовку самолетов было великовато, но времени для выбора более удобного момента у нас не было. Кое-как прицелившись, мы дружно надавили на спусковые педали. Рой трассирующих снарядов прочертил небо яростно шипящей струей, жестко отрезая американцам возможность нанести прицельный удар по зенитчикам. Шансы на удачное попадание, если сказать честно, были у нас минимальные, поскольку вираж, заложенный боевыми машинами, был слишком крут. Но сам вид сотен смертоносных огненных шариков, несущихся откуда-то сбоку, должен был отвлечь пилотов от неготовых к отражению коварной атаки вьетнамцев. Так и произошло. Ведущий атакующий пары, инстинктивно уклоняясь от внезапно появившихся у него по курсу смертоносных трассеров, бросил свою машину направо, пилот же ведомого, наоборот, опасаясь столкновения с ним, резко вывернул штурвал влево. Его самолет опять заложил широкий вираж, спасающий его и от нашей безостановочной пальбы, а заодно и от совершенно неприцельной стрельбы ведущей заградительный огонь вьетнамской батареи. При этом он все же успел сбросить несколько бомб, но те, насколько нам было видно, легли по большей части мимо основной цели.

Экономя скудные запасы боеприпасов, мы сбросили ступни с педалей и прекратили пальбу. Мы рассчитывали, что станет немного тише, но не тут то было. Потрескивая, дымились раскаленные стволы нашей славной «колотушечки», безостановочно грохотали вьетнамские пушки, истошно выли моторы проносящихся над нашими головами самолетов. В этой дикой какофонии Федор пытался что-то мне втолковать, но я никак не мог разобрать, что он мне кричит. И только, когда он энергичными движениями указал на не полностью закрывшийся затвор одного из стволов, я понял, чем он так озабочен. «Неужели это та проклятая солома помешала, – сразу же вспомнил я замусоренный деревенский солидол, – наверное, из-за нее затвор заклинило». Я приподнялся со своего места, намереваясь устранить неисправность, но то, что я случайно в этот момент увидел, мельком взглянув в небо, заставило меня немедленно изменить планы. Ведущий, «Фантом» (тот, которому мы испортили так хитро задуманную атаку), описав приличную дугу вокруг рощи, разворачивался отнюдь не в сторону батареи. Его пилот правил прямо на нас. И тут до меня дошло, что игры в войнушку закончились. Ребята на «Фантомах» не рискнули повторно атаковать изрыгающую огонь батарею в лоб и как бы в отместку за постигшую их неудачу решили взяться за нас. Следующие несколько секунд должны были ясно показать их дальнейшие намерения. Поскольку американцы находились еще где-то в трех километрах, то мы, не имея даже бинокля, вынуждены были ждать момента, когда те приблизятся к нам хотя бы на вдвое меньшее расстояние.

– Есть! Прямо на нас идут, – азартно заорал невесть откуда появившийся Басюра, – а ну парни, задайте им жару!

«Снаряды, – мелькнуло у меня в голове, – сколько их у нас осталось?» Перегнувшись через ограждение, я откинул крышку ближайшей зарядной коробки. Увиденное меня несколько удручило. Оказалось, что, не рассчитав ресурсы во время первой слишком щедрой очереди, мы расстреляли уже две трети своего боезапаса. Захлопнув крышку, я с недовольной миной на лице вновь плюхнулся на сиденье.

– Как там, в закромах Родины? – не отрывая глаз от прицела, поинтересовался Федор.

– Еще есть малость, – решил я не расстраивать своего друга. – Но целиться нам придется куда как более тщательно. Стреляем только наверняка, по твоей команде (зенитным автоматом командует всегда наводчик по горизонтали, поскольку именно на нем лежит основная ответственность за верный прицел).

Тем временем оба «Фантома» заняли удобную для повторения атаки высоту и, построившись в боевой порядок, понеслись на нас во весь опор. Они пока не стреляли, поскольку явно не успели засечь наше точное местоположение. (Повторю еще раз, что сверху мы ничем не отличались от десятка прочих кустов, окружавших растущую позади нас пальмовую рощу.) Мы же не стреляли только потому, что у нас, как в воровской уличной лотерее, была всего одна попытка. Но пауза, разумеется, не могла быть слишком длительной. И нервы у пилота ведущего самолета сдали прежде, чем наши. Посчитав, что мы притаились где-то на опушке рощи, он залпом выпустил по ней две ракеты и с явным удовольствием прошелся по кучно растущим пальмам из своей бортовой пушки.

Об этой знаменитой пушке я хотел бы сказать отдельно. Сия жуткая шестиствольная фурия носила звучное название «Вулкан» и изрыгала снаряды с такой умопомрачительной скоростью, что казалось, будто из самолета вылетает всесокрушающий огненный меч, разносящий в труху все, что попадает на его пути. Правда, для нас в данную секунду жизненно важно было только одно ее положительное качество – снарядов в самолетном боекомплекте хватало только на двенадцать секунд столь адской работы. Только на этот-то момент мы и полагались, поневоле втягивая головы в плечи, когда эта огненная десница с визгом прошелестела над нашими трусливо прижухнувшими панамками.

Границы осязаемого мира внезапно сузились просто до неприличия, до крошечного глазка прицела, в котором, дрожа и расплываясь в душном мареве болотных испарений, на нас беззвучно падал американский штурмовик. То есть, конечно, весь грохот боя никуда не делся, но напряжение наше было столь велико, что уши его совершенно не воспринимали. И сам я словно усыхал по мере того, как смрадная туша американского самолета неудержимо увеличивалась в размерах. Казалось, тело старалось ужаться до размеров лесного орешка, который мог легко провалиться в любую трещину в земле.

– Два корпуса, вынос вперед, три корпуса вынос, – самозабвенно вопил за нашими спинами Басюра, наравне с нами проходивший зенитную подготовку. Это он, таким образом, подавал нам команды на перенос точки прицеливания. – Да бейте же его, парни, лупите скорее!

Но я все ждал, словно азартный игрок в карты, выгребая у судьбы последние крохи слепого везения. Ждал того единственного момента, когда промахнуться будет просто невозможно. Слева от меня раздался щелчок, показавший мне, что второй наводчик уже нажал на спуск и теперь наш успех или неудачу под носком правой ноги держу именно я. Неожиданно атакующий «Фантом» еще раз озарился яркими вспышками ракетных пусков. От вполне понятного испуга я дернулся и непроизвольно нажал на свою педаль. Наша совсем было заскучавшая пушечка обрадовано взревела. На какое-то мгновение две огненные трассы пересеклись, и я заметил, что на хищном корпусе выросшей во все небо вражеской машины заплясали беспорядочные фиолетовые вспышки. Мне даже на мгновение показалось, что от штурмовика отлетают какие-то железки. Но задерживаться взглядом на этом зрелище у нас не было и секунды. Вслед за первым, на нас мощной огнедышащей волной валился второй «Фантом».

– Справа двадцать, упреждение два! – срываясь на истерический визг, заверещал Иван, до которого, видимо, только теперь дошел весь ужас нашего положения. Своим отчаянным криком он хотел напомнить о том, что через какую-то секунду нашему расчету предстоит как-то противостоять и второму самолету.

Мы судорожно закрутили рукоятки наводки, но безжалостный противник уже лег на боевой курс и наверняка взял нас в перекрестие прицела. Ледяной холод облил меня словно весеннюю сосульку в марте. Ведь надеяться, как в первый раз, на спасшую нас от расстрела в упор маскировку, мы уже не могли. В этот момент вокруг нас творилось черт знает что, но я и теперь могу поклясться в том, что не слышал даже и малейшего-звука. Все наши чувства словно бы сжались во что-то не имеющее названия, но это что-то судорожно пыталось опередить неумолимо несущуюся на нас СМЕРТЬ. Я даже физически ощущал, как вражеский стрелок нервно давит пальцем на гашетку своей пушки.

И тут мы неожиданно увидели, что прямо перед носом проклятого «Фантома» густо замелькали дымные трассеры снарядов, несущиеся со стороны спасенной нами зенитной батареи. Испуганный ими самолет судорожно дернулся в сторону и, натужно взревев обоими двигателями, пулей просвистел буквально в двухстах метрах от нас. Опасаясь повторить судьбу своего предшественника, он мгновенно включил форсаж, стараясь, таким образом, поскорее укрыться от кинжального огня вьетнамцев за ближайшим холмом.

Вмиг мы как бы очнулись от охватившего нас мимолетного оцепенения и, вопя дурными голосами от неожиданно нахлынувшей на нас безумной радости, торопливо выпустили остатки боезапаса вслед уходящему змейкой самолету. Впрочем, это было явно лишним, вряд ли мы смогли причинить ему какие-либо серьезные повреждения.

– А куда первый-то делся? – встрепенулся я, порывисто вскакивая со своего железного сиденья.

– Да вон же он, – указал куда-то в сторону водитель.

В отличие от нас, всецело сосредоточенных на одной конкретной задаче, он лучше контролировал происходящие вокруг нас события, так что мы его указания воспринимали со всей серьезностью. Обоснованно опасаясь удара с тыла, мы мгновенно развернули дымящиеся стволы на 180 градусов. Сначала мне показалось, что первый самолет готовится повторить заход, но уже через мгновение я понял, что это не так. «Фантом» совершил какую-то неуверенную циркуляцию, и вдруг резко, без всякой видимой цели, перевернулся вокруг своей оси. Мы ждали продолжения его маневров, затаив дыхание и напряженно вцепившись мокрыми от пота ладонями в рукоятки наводки. Было отчетливо видно, как отлетел в сторону фонарь кабины, после чего сработала спасательная катапульта, но почему-то только одна. Гибнущий самолет словно бы замер в воздухе, в последний раз клюнул носом и тяжело рухнул в дальние заросли. Столб черного дыма взвился вертикально в небо, и все было кончено в одно мгновение.

Наши уши будто освободились от затыкавших их пробок. Вновь прорезался голос ревуна, но это уже были не короткие гудки ожидаемого нападения, а длинные, указывающие на отбой тревоги. На подрагивающих от пережитого напряжения ногах мы сползли с пушки на землю и, не сговариваясь, одновременно потянулись к заклинившему стволу. Задержка, к счастью, оказалась пустяковой, просто разорвало стреляную гильзу. В четыре руки мы оттянули рукоятку затвора и специальным крючком выдрали ее наружу. Затем, не обращая внимания на восторженные вопли нашего водителя, вынули остаток неизрасходованной ленты и по-братски разделили ее на две половинки. Снарядив «последней надеждой» два верхних ствола, мы озабоченно вскинули головы к небесам. Только тут до нас дошло то, что пытался втолковать нам Басюра.