Текст книги "Картонные звезды"

Автор книги: Александр Косарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Естественно, что мы тут же указали им на корявый крест, чем несказанно удивили пришедших. После того как убитые были ими выкопаны и спешно куда-то унесены, мы приступили к своей основной задаче – починке машин.

– Хорошо, что мы вчера все заперли, – вскоре замечает копающийся в моторе Иван, – а то видели, как они поляну подчистили! Ни одного обломочка не осталось.

– Но у тебя же все вроде цело, – возразил я ему. – Ничего не украдено и не отвинчено.

Басюра промолчал и только недовольно засопел. Он только потребовал, чтобы ему подали нож для зачистки проводов, а потом ключ на двенадцать. Однако, выбравшись из-под капота, он продолжил развивать свою мысль.

– У моего дома тоже как-то две машины столкнулись, – начал, словно нехотя, вспоминать водитель, – «Волга» и УАЗик-«батон». Здорово они долбанулись, даже водителей увезли на «скорой». Так вот, к утру от машин этих только остовы остались стоять на кирпичиках. А ты хочешь, чтобы здесь все уцелело, при этой бедности?

– Так у нас ведь страна бессовестных воров, – тут же возразил я. – И дело тут не в том, кто как живет. Ты ведь слышал небось поговорку, переделанную из фильма «Коммунист». И знаешь, что звучит она теперь так: «Ты здесь хозяин, а не гость, неси с работы каждый гвоздь». Ты и сам-то небось аварию так хорошо помнишь, потому что сам что-то прихватил для хозяйства.

Иван заметно смутился.

– Домкрат с УАЗа взял. Ну-у, если не я, так кто-то другой его унес бы.

– Вот так мы все и оскотиниваемся, – завершил я неприятный разговор. – Сделаем другому человеку какую-нибудь гадость и сидим потом крайне собой довольные. Но почему-то страшно удивляемся, когда такую же гадость совершают в отношении нас. Помяни мое слово, когда-нибудь всех нас так крепко «нагреют», что никому мало не покажется.

С восстановлением «радийной» машины удается справиться довольно быстро. Пришлось только поменять два перебитых провода и выправить кое-какие незначительные детали. С хозяйственной же пришлось возиться несколько больше, часов шесть. Надо было демонтировать остатки разрушенного «кунга», вымести из кабины разбитые стекла, заварить сырым каучуком пробитые осколками скаты. Затем, собственно, начался и сам ремонт, который, к счастью, оказался нам по силам. Но только к вечеру нам удается поставить на ход вторую машину и своим ходом добраться до любезно приютившей нас деревни.

– Братцы, дорогие, – буквально с распростертыми объятиями встретил нас Воронин, – да как же вы меня выручили! Да теперь мы живем! Вы сами-то как себя чувствуете? – наконец замечает он наши осунувшиеся от голода и усталости лица. – Держитесь еще?

– С трудом, – устало киваю я. – Покушать нечего? С утра так голодные и ходим.

– Да, да, – радостно кивает он. – Садитесь скорее к столу.

Словно проржавевшие роботы, с грохотом передвигая свои чугунные ноги, мы добредаем до низкого восточного столика и плюхаемся около него на пол. Меню явно не ресторанное, но мы рады и этому. На первое немного рисовой каши с тушенкой – блюдо, неизменно вызывающее у вьетнамцев вежливую гримасу неодобрения. Чай без сахара и некая овощная смесь, по-видимому, наскоро надранная в ближайшем огороде, на второе. Капитану явно хочется о чем-то с нами поговорить, но он вскоре понимает, что мы способны только на одно – упасть и не подниматься до утра. Объявляется отбой и, завалившись все на ту же чахлую кучку рисовой соломы, все мы мгновенно проваливаемся в блаженное забытье.

* * *

Утром, едва встав на ноги, узнаем неприятное известие: Стулову стало гораздо хуже. Бедро раздуло чуть не вдвое, и легкая, поначалу, синева превратилась в затянувшую половину ноги черноту.

– Значит, так, – собрал нас за пустым столом капитан, – на сегодня наша главная задача такова – спешно доставить старшего лейтенанта Стулова в какой-нибудь госпиталь. Желательно бы в военный, но если не получится, то и гражданская больница сойдет. Даю вам десять минут на сборы, и едем.

Собирать нам было особо нечего, и мы поспешно выбираемся из хижины на улицу. Иван Басюра садится за руль и задним ходом подъезжает к навесу, под которым стоит наш зенитный автомат, уже плотно обжитый малолетними обитателями деревни. Отогнав их от военного имущества, из которого, как оказалось, мы даже забыли вынуть ленты с патронами, мы цепляем пушку к машине.

– Хорошо, что местная пацанва не знает, как из нее стрелять, – озадаченно покрутил головой Щербаков, до которого только теперь дошел весь трагизм нашей оплошности, – а то бы они устроили тут тарарам.

– Да ничего и быть не могло, – постарался погасить я его крамольные мысли в самом зародыше. – Ты взгляни на них повнимательнее. Да ни один из них даже затвора не смог бы передернуть, не то что ты.

– Еще бы, – довольно осклабился Толик, страшно гордившийся своей силой, – куда им, дохлякам, до нас с тобой!

На самодельных, наскоро скрученных из подручного материала носилках к машине вынесли Стулова. Вынесли и тут же опустили на землю. Ведь в радийной машине просто не было места, где его можно было разместить с достаточным комфортом.

– Может, мы вон ту арбу прицепим? – предложил скорый на выдумки Федор. – А? Прямо за пушечные стволы прикрутим веревкой. А? И с малой скоростью?

– Двигатель тут же посадим, – мгновенно запротестовал почуявший подвох Басюра. – Нам ведь на первой же скорости двигаться придется, и радиатор разом закипит. Тут даже на второй он быстро перегревается, а ты на первой хочешь ехать!

– Да это ты про первую скорость начал талдычить! – тут же окрысился на него Преснухин. – Вечно у тебя машина прежде людей!

– Да если бы не я… – в запальчивости заорал водитель, но Воронин поспешил прекратить назревающий скандал.

– Хватит, – приказным тоном крикнул он, – разбазарились тут как бабы! Вы кто, я вас спрашиваю? Торговки, что ли рыночные? И ты, Преснухин, тоже хорош, – не давая никому передышки, круто повернулся он к Федору. Что это значит, «возьмем арбу»? Мы что тут, а? Защитники братского вьетнамского народа или грабители с большой дороги? Нам что, кто-то сказал, что можно свободно забирать имущество всех встречных поперечных? Или как?

Он шумно вздохнул и продолжил уже более спокойным тоном:

– Срочно снять все стулья и вместо них поставить носилки. Басюра, это твоя работа. Щербаков с Косаревым срочно замаскируйте обе машины, да и пушку тоже прикройте зеленкой. Втыкайте ветки, привязывайте листья, но чтоб через полчаса они были похожи на ананасовые деревья. Нельзя допустить, чтобы нас вновь засекли с воздуха. Вперед! Выполнять!

Через полчаса мы конечно же никуда не двинулись, но где-то через полтора часа наши труды были оценены начальством по достоинству.

– Нормально, парни, – довольно похлопал капитан по плотно покрывающей грузовик растительности. – Теперь техника действительно мало похожа на автомобили, скорее на позеленевших от злости дикобразов.

Поняв его слова как похвалу, мы дружно загоготали.

– А кстати, – подхватил меня капитан под руку и одновременно с этим отводя несколько в сторону, – все хочу спросить, что это у тебя под одеждой спрятано? И заодно объясни мне, куда девались рукава от твоей гимнастерки?

– Рукава-то я еще вчера оторвал, – скромно опустил я глаза долу. – Я же докладывал, мы зенитку ими почистили. Не подумайте чего плохого, просто других тряпок на ветошь не нашлось. А за ремнем у меня пистолет. У Нгуена погибшего взял. Он ведь ему уже не понадобится.

Голову я уже поднял и капитану смотрю прямо в глаза. Он размышляет недолго и глаз при этом не отводит.

– Ладно, – отпускает он мой локоть. – Если все будет нормально, то таскай его дальше. Нет – сдашь по возвращении в Ханой.

Я благодарно киваю, непроизвольно расплываясь в довольной улыбке:

– Сдам, конечно, ежели чего. А то без оружия на войне, словно без пуговиц на ширинке.

Капитан отходит в сторону, а я поправляю свое намявшее копчик «сокровище», размышляя о том, что неплохо бы его действительно переложить при случае в кобуру, пусть и самодельную.

* * *

Вновь куда-то едем, и вновь льет дождь. Кажется, что со вчерашнего дня дорога раскисла еще больше. Просто море разливанное. Мотор натужно ревет, и наш грузовик, словно пьяного российского мужика, мотает по проселку из стороны в сторону. Я, Щербак и Камо сидим на крыше «кунга», судорожно вцепившись в закрепленные там антенные растяжки. Другого места просто нет. Стулов на пару с ухаживающим за ним Преснухиным пристроены в и без того тесном кузове. Воронин с Басюрой заняли кабину, ровно половину ее, застелив развернутой картой местности, а всем остальным, естественно, пришлось размещаться на верхотуре. Изрядно полегчавший второй грузовик тянем на жесткой сцепке (чтобы никого не сажать за руль), а привязанная к его раме пушка мотается позади него. В результате получился длинный и плохо управляемый автопоезд, но деваться все равно некуда. Едем как можем. Это только на карте Мира Вьетнам представляется досужему наблюдателю этаким крошечным червячком, прилепившимся одним боком к Лаосу. На деле же, дороги там не менее длинные, чем в нашей необъятной России. Да к тому же и столь же замысловато изогнутые.

Дело кончается тем, что нас все же сносит с дороги, и МАЗ, утробно завывая мотором, плавно заваливается правым боком в глубокий, заполненный водой кювет. Из кабины долго несутся нецензурные выражения, но ругается в основном только Иван. Скорого на язык капитана почему-то не слышно. Стараясь не свалиться в самую трясину, мы спрыгиваем на землю и, открыв дверь кабины, вытаскиваем вначале нашего водителя, а затем и Воронина. Заметно, что тот пребывает в самом подавленном настроении.

– Нас кто-то явно сглазил, – были первые его слова, когда он выбрался наружу, – не может быть, чтобы постоянно так не везло.

Он расправляет почти не подмокшую карту и поводит по ней указательным пальцем.

– Совсем немного не дотянули, – с сожалением бормочет он. – А жаль. До развилки оставалось километра два и от нее еще… где-то три. По идее, там должен стоять довольно крупный зенитный дивизион. Они тут мост прикрывают, крайне важный для всей транспортной системы страны, – объясняет он нам свои намерения. – У них наверняка там и трактора есть. Помогут выбраться, – он критически осматривает наше ободранное мокрое воинство и энергично тыкает пальцем мою сторону: – Ты пойдешь.

Я автоматически делаю два шага вперед, даже не представляя то, что мне предстоит сделать.

– Иди прямо по дороге, – вытягивает капитан руку вперед, словно растиражированная по всей стране скульптура Ильича. – Считай шаги. Примерно через две с половиной тысячи шагов будет развилка. Пойдешь по левой дорожке. По идее, прямо перед тобой будет крупный лесной массив. Смотри за рельефом местности. Как он пойдет под уклон, будь повнимательнее. Где-то там, вероятнее всего на опушке леса, и стоят зенитные батареи крупнокалиберной артиллерии. Да, ты веди себя пошумнее, в кустах не прячься, песни горлань. Они любят везде охрану ставить, глядишь, часовые тебя приметят и сами доведут куда надо.

– Но как же я с ними договорюсь? – попробовал отбиться я от неприятного задания. – Я и языка вьетнамского совсем не знаю… и вообще.

– Все, иди Александр, – подтолкнул меня Воронин в спину, – не задерживай движения. Как-нибудь втолкуешь там, что нам от них нужно. И пошевеливайся. Время не ждет!

Примерно через час пути я начинаю смутно догадываться, что забрел куда-то не туда. Никакого уклона нет и в помине, а лесной массив, вместо того чтобы располагаться справа от дороги, начал громоздиться слева от нее. В довершение всех неприятностей, на меня обрушивается короткий, но яростный дождь. Насквозь вымокший и уставший, я бестолково топчусь на месте, беспомощно озираясь по сторонам. Густые удушливые испарения поднимаются от земли, и скоро видимость сокращается до двухсот-трехсот метров.

– Вот тебе и поторапливайся, – бормочу я сам себе под нос, – вот тебе и не задерживайся. Если буду торчать здесь, то все равно ничего не высмотрю, – решаю я и резко разворачиваюсь в обратную сторону. Успеваю пройти не более сотни метров, как где-то позади меня бабахает громовый, этакий разухабистый удар, внешне очень похожий на залп салютной установки. Я испуганно приседаю, но тут же выпрямляюсь и оборачиваюсь. Где-то далеко в туманном мареве заполыхали размытые дождем и расстоянием малиновые вспышки.

– Так вот где она, батарея эта! – радостно кричу я, бросаясь в сторону дробного грохота артиллерии.

Ломлюсь сквозь кусты, поднимаю тучи брызг на пространных и неглубоких лужах, продираюсь через заросли лиан. Силы откуда-то так и прибывают, и все мое существо будто обрело некие несущие меня сквозь лес крылья. Неожиданно выросший слева земляной фонтан заставляет спешно броситься ничком на землю. Лежу несколько мгновений совершенно не подвижно, прикрыв руками голову. «Да это же очередной налет начался, – наконец доходит до меня здравая мысль. – Бомбардировщики, видимо, направились к охраняемому зенитчиками мосту, вот те и открыли заградительный огонь. Просто самолеты летят за облаками и отсюда мне их не видно и не слышно».

Еще несколько сильных взрывов потрясают лес, но бомбы ложатся теперь уже достаточно далеко, и мне приходит в голову мысль о том, что вблизи стреляющих пушек будет безопаснее. Не знаю уж, каким органом я в тот момент думал, но придумал я именно такую глупость. Бодро выскакиваю из уютной канавки, которую уже успел нагреть своим телом, и со всех ног мчусь в сторону солидно ухающих орудий. «Стопятимиллиметровки бьют, – думаю я на бегу, – не иначе».

Вокруг меня шуршат и срезают ветки осколки снарядов, но, полагая, что я заговоренный, ни на секунду не прекращаю бега. Вот мелькает небольшой просвет в лесной чаще. Вот деревья как бы разошлись в стороны, и передо мной оказывается довольно широкая V-образная просека. Зацепляюсь ногой за какой-то то ли канат, то ли корень и кубарем лечу в дождевую промоину. Переворачиваюсь во время полета на спину и в результате плотно увязаю в размокшей почве. Торопливо протираю забрызганные грязью глаза и делаю попытку приподняться, но не тут-то было. Слышится гневный окрик и в мою грудь пребольно утыкается штык. Намек понимаю мгновенно и растопыриваю руки в стороны, ясно давая понять, что просто доверху наполнен исключительно миролюбивыми намерениями. Несколько раз моргаю, пытаясь стряхнуть капли с ресниц, и наконец вижу, что на прицеле меня держит довольно симпатичная девчонка, лет пятнадцати от роду.

– Я свой, – стучу я себя кулаком в грудь, – советский! Я к вашему командиру иду!

Девчушка явно не понимает, что я ей втолковываю, но делает несколько шагов назад и выразительным движением ствола показывает, что я могу встать. Надо думать, сообразила, что приличные противники в таком рванье приличный бой не затевают.

Несколько раз противно гукает артиллерийский ревун, и стрельба разом стихает. К нам подбегают еще несколько батарейцев, на одном из которых вижу офицерские погоны. Меня без долгих разговоров обыскивают и, отобрав пистолет, тащат куда-то обратно в лес. Тащат не долго и, к счастью, не на расстрел. Вижу крутой спуск в овраг, выдолбленные на его склоне глинистые ступеньки. Спускаюсь по ним осторожно, поскольку руки опустить не дают. Бамбуковая дверь. Землянка. Впрочем, довольно уютная и обжитая. На стенках висят: обязательный портрет Хо Ши Мина, более мелкие фотографии деятелей рангом пониже, какие-то брезентовые сумки и несколько довольно чистых, хотя и не новых, кителей. В глубине помещения стоит примитивный стол с керосиновой лампой. За столом же восседает одетый по полной форме офицер в круглых солидных очках. «Не иначе местный замполит, – соображаю я, – вон какой откормленный».

– Назовитесь, – довольно сухо предлагает он мне по-английски.

Произношение у него не очень, но я его отлично понимаю, поскольку сам не из англоязычной страны.

– Александр Косарев, – непроизвольно вытягиваю я руки по швам, – специальная группа радиотехнической поддержки. Советский Союз, – добавляю я для полной ясности.

Брови офицера поднимаются столь высоко, что вылезают из-за старомодной оправы. Смотреть на это смешно, и я непроизвольно улыбаюсь.

– Так вы из СССР! – изумленно восклицает офицер, хоть и безбожно путая ударения, но уже по-русски. – Как же вы здесь оказались? Где ваш командир? Вы не ранены?

Он довольно энергично встает и, усадив меня на плетеный стул, отдает конвоирам несколько приказаний. Те с грохотом вылетают из землянки.

– Позавчера наша группа подверглась атаке с воздуха, – начинаю излагать я нашу невеселую историю. – Одну из машин мы при этом потеряли и вынужденно заночевали в деревне Хинь-до. Утром двинулись к вам, надеялись пристроить в госпиталь нашего лейтенанта. Но машина случайно съехала с дороги, и мы застряли. Послали меня, как самого выносливого. (Это, разумеется, была небольшая неправда, но надо же как-то пояснить и этот момент.)

– Меня зовут Фан Лак Туэн, – протягивает мне руку офицер. – Два года назад я оканчивал в СССР Харьковское училище ПВО. Как звучит мой русский, – тут же интересуется он, – все еще нормально воспринимается?

– Прекрасно говорите, – киваю я, льстиво улыбаясь, – очень правильно. У вас все так хорошо знают наш язык?

– Здесь самый опасный район, – приосанивается Фан Лак, – сюда посылают только самых лучших и подготовленных. И офицер службы оповещения должен знать много иностранных языков. Да, а зачем вам госпиталь? – вспоминает он.

– Раненый у нас, – напоминаю я.

– Ах, да, – спохватывается «самый лучший», – но здесь поблизости нет никакого госпиталя. Ближайший из них, э-э-э, километрах, пожалуй, в двадцати, не меньше.

Он подводит меня к висящей на стене карте и тычет пальцем в какую-то точку.

– Вот здесь он расположен, в трех километрах южнее Инженя.

– Но, может быть, вы поможете вытащить нашу машину? – просяще заглядываю ему в его узкие глаза.

– На позиции крайне мало людей, – качает он головой. – Вряд ли командир батареи сможет выделить достаточно большое их количество вам в помощь. Сами видите, что тут творится.

– Но, может быть, у вас на батарее есть какой-нибудь трактор?

Офицер надолго задумывается, но вопрос мой так и остается без ответа. Неожиданно вновь появляются давешние охранники. Они вносят некий упакованный в бумагу сверток и связку деревянных судков. Из-под приоткрытой крышки одного из них несется сильный запах только что поджаренного мяса. Взор мой невольно обращается в сторону столь вожделенно пахнущей пищи, но офицер всецело занят лишь свертком.

– Я вижу, ваша одежда сильно пострадала, – с сочувствием говорит он, разворачивая его на столе, – позвольте помочь вам в этом вопросе. Недавно нам удалось захватить нескольких американских диверсантов, и если не побрезгуете… Форму мы конечно же постирали и зашили, – скороговоркой принялся уговаривать он меня, не видя в моих глазах должного энтузиазма. – Мне кажется, она вам будет впору. Ремней, правда, нет, но и ваш еще вполне приличный. Переодеться можете вот здесь, – тут же указал он пальцем на стоящую в углу ширмочку.

Через две минуты меня было просто не узнать. Пятнистая, усыпанная карманами и нашивками куртка сидела на мне как влитая. Брюки, в нужных местах стянутые плоскими, вшитыми в ткань резинками, почти не жали. Берет – панама с прорезиненными завязками под подбородком завершал наряд. Класс! Дырки на бедре и на груди действительно аккуратно зашиты и даже на ощупь почти не заметны. Я удовлетворенно похлопал себя по полам, застегнул на талии ремень и шагнул из-за ширмы. Фан Лак даже переменился в лице, явно не ожидая от меня столь быстрого перевоплощения.

– Что я говорил, – довольно похлопал он меня рукой по спине, – в самый раз пришлась!

«Так вот в чем дело, – догадался я. – Скорее всего, никому из местного начальства форма просто не подошла по размеру, раз мне ее столь безпроблемно подарили. Да что и не отдать в хорошие руки совершенно бесполезную вещицу? А так и заботу о союзнике проявили, и укрепили дорогим подарком (пусть и слегка дырявым) славное боевое сотрудничество».

– Так как же насчет трактора? – деликатно напоминаю я.

– Да, да, – неопределенно машет он руками, – я помню, но тут есть некоторые проблемы. А вы покушайте пока, покушайте, у нас готовят довольно вкусно.

Дважды себя просить я не заставляю. Утробно рыча разбуженным от долгого обморока желудком, мигом усаживаюсь за стол и берусь за ложку. Ах, этот обед! Я буду помнить его до конца жизни! В первом судочке плескалась неземной вкусности куриная лапша с тонюсенькими-претонюсенькими полосками теста и совершенно одинаковыми кусочками ярко-красной моркови. Казалось, я только опустил ложку в судок, а через мгновение она уже звонко скребла по совершенно сухому днищу. Смущенно взглянув на офицера, который непрерывно названивал куда-то по полевому телефону, я вороватым движением подтянул к себе второй судок. Там было что-то похожее на тушеную капусту, сверху прикрытое хорошо прожаренными полосками буквально источающей жир свинины. Вначале я деликатно попробовал только кусочек, и… все повторилось в том же порядке. Мгновение… и котелок опустел. Я сам был поражен тем, как быстро это произошло. Оставалось заглянуть только в оплетенную пузатую бутылку, я уже догадывался, что там обычный зеленый чай. Но налить я его так и не успеваю. Офицер поворачивается ко мне и, поймав мой вопрошающий взгляд, ободряюще подмигивает.

– Через полчаса на батарею прибудут два тягача, – говорит он, кладя трубку на аппарат. – Надеюсь, они помогут вытащить ваш транспорт.

Но на деле все оказалось не так просто и, разумеется, не столь быстро. Тягачи действительно пришли, но каждый из них притащил прицеп, доверху наполненный ящиками со снарядами. Пока один разгрузили, пока нашли завалившегося спать водителя, пока доехали до места аварии… Вытащить за один раз весь наш караван тягач не смог и производил операцию по спасению в два приема. Мы рассчитывали, что водитель тягача просто вытащит нас на относительно сухое место, но он рассудил по своему разумению. Привыкнув все грузы доставлять на батарею, он и машину с привязанной зениткой поволок туда же. Мы бежали за ним, орали, махали, но все было напрасно. Сидевшие в кабине Стулов с Преснухиным тоже были бессильны что-либо сделать. Максимум, на что они были способны, так это только запоминать дорогу, по которой их везли на батарею. Естественно, что и вторую машину пришлось отправлять туда же. В результате всех этих передряг мы собрались вместе лишь поздним вечером. Но нет худа без добра. Во время поисков места для ночлега мы наткнулись на небольшой батарейный лазарет (или, если хотите, медпункт), спрятанный в лесу несколько в стороне от охраняемого полусотней зениток моста. Таким образом, вопрос о том, куда пристроить старшего лейтенанта, был успешно решен. Сами мы смогли на ту ночь расположиться неподалеку от склада боеприпасов, под покосившимся навесом, там, где обычно складывались пустые ящики из-под боеприпасов. Ночь была просто ужасна. Сбившись в плотный клубок, мы без особого, впрочем, успеха старались противостоять ночной сырости, стадам лазающих по нам ящериц и тучам кровожадных москитов.

Утро после столь кошмарного «отдыха» было столь же безрадостным. Мрачный, небритый, с распухшим от укусов лицом, Воронин гонял нас с рассвета, словно галерных рабов. Прежде всего, Басюре пришлось перегнать обе машины в рощу, расположенную на некотором удалении от боевых позиций. Именно там мы и начали сооружать стационарную стоянку. Естественно, что никакого опыта у нас не было, и мы, по простоте душевной, поначалу построили нечто похожее на обычный туристический лагерь. Неудивительно, что Воронин, осмотрев то, что у нас получилось, приказал все переделать, указав, естественно, на самые вопиющие недоработки.

Процесс улучшений и преобразований мы начали с перемещения зенитки. Ранее она стояла на опушке рощи и хотя и была, что называется, под рукой, но при этом имела весьма небольшой сектор обстрела. Капитан заставил нас перекатить ее подальше от высоких деревьев и устроить позицию среди кучки разновысоких кустов. Памятуя о недавнем трагическом опыте, мы незамедлительно украсили пушку несколькими вязанками какого-то вечнозеленого растения, напоминающего своим видом кавказский можжевельник. После этого настала пора коренной перестройки нашего становища (не подберу другого слова для обозначения столь экзотического лагеря). Прежде всего пришлось снять палатки и выкопать под ними примерно метровой глубины ямы. И это было очень своевременно сделано, поскольку спать нам было совершенно не на чем. Спальные мешки пришлось выбросить из-за того, что они были изодраны во время взрыва в клочья и для дальнейшего использования совершенно не пригодны. Находчивый капитан тут же придумал использовать в качестве кроватей куски брезента примерно метровой ширины. Вопрос был только в том, как их ловчее закрепить. Недопустимо было слишком сильное провисание, да и касаться ягодицами пола, во время сна, было неприятно. Тут уже все начали предлагать свои способы закрепления самодельных гамаков. В конце концов, испытав некоторые конструкции, остановились на самой примитивной из них. Она представляла собой четыре крепких бамбуковых кола, вбитых в заглубленный пол. К ним примотали поперечины, которые дополнительно подперли косяками. Получилось довольно опрятно, хотя и бедновато. Само собой, к столь необычным «кроватям» пришлось некоторое время привыкать, но смею вас заверить, из-за просто хронического недосыпа процесс привыкания не затянулся.

К вечеру выясняется, что Стулов должен будет отлежать в лазарете не менее недели. Новость означает для нас только одно – минимум неделю мы точно просидим в этом пальмовом лесу. А раз так, то я предполагаю, что с утра нам вместо завтрака предстоит натягивать антенные растяжки. Однако я оказываюсь неправ. Воронин, походив по лагерю и узрев, что в общем и целом мы уже разместились, решил устроить нам напоследок еще одно испытание.

– Камков, – гаркнул он, заметив бдительным оком, как Камо после скромного ужина потихонечку пристраивается на столь же скромное спальное место. – А не испытать ли нам, дружок, основной передатчик?

Основным передатчиком капитан называет армейский РП-117 коротковолновый передатчик, имеющий пятидесятиваттную выходную мощность. Много это или мало? Трудно сказать. Когда и маловато, а когда и вполне достаточно. Вопрос-то ведь изначально упирался в наши возможности. Волочь с собой более мощный и соответственно более массивный передатчик было просто невозможно. Мы ведь могли рассчитывать только на свои силы и весьма скромные энергетические возможности для его питания. А РП-117 в трудную минуту мог утащить на себе всего один человек, тот же Камо.

– Ты что же сачкуешь, браток? – продолжает капитан. – Все остальные на ногах, пашут, а ты уже на боковую наладился! Ты что думаешь, если вечер, то можно не выполнять требования Устава? Или ты думаешь, что после девяти вечера наша служба заканчивается?

Камо стоит молча, скорбно понурив голову. По его сонной физиономии никак нельзя понять, насколько глубоко он раскаивается. Мы-то его вполне понимаем. Сами еле держимся на ногах, и он просто на несколько минут опередил наши сокровенные намерения. Воронин же, излив на беззащитного грузина все свое негодование, приказывает срочно обеспечить связь с полком. «Куда так торопиться? – думаю я, буквально на ощупь разматывая катушку с антенными растяжками. – Все равно через полчаса станет совсем темно и вся наша псевдобурная деятельность утихнет сама собой». Но не тут-то было, и мои скромные мечты так и не осуществляются. Заводится двигатель грузовика, и под светом автомобильных фар мы трудимся до тех пор, пока действительно радиосвязь с основной базой не устанавливается. К нашему удивлению, вместо короткого доклада о том, что наша группа наконец-то готова к выполнению основного задания, затевается целый пространный «разговор» минут на сорок. По окончании его капитан, обремененный целым ворохом шифровок, озабоченно удаляется в офицерскую палатку. Проходит полчаса, час, начинается другой, но он так и не показывается. Предоставленные самим себе, мы некоторое время грустно сидим у костра, вяло обсуждая последние события, после чего потихонечку отправляемся спать. Для начала я пробую на ощупь ни разу не опробованную «кровать» и, только убедившись в том, что она не рухнет, осторожно усаживаюсь на туго натянутый брезент. Он слегка проседает под моей тяжестью и даже потрескивает, но… держит. Скидываю сапоги и, предвкушая скорый отдых, наматываю на голенища раскисшие портянки. Голова моя уже безвольно свешивается на грудь, и тут я с удивлением вижу, как по моей левой ноге резво карабкается ящерица. От неожиданности я стряхиваю ее и, судорожно пытаясь удержать равновесие, все же шлепаюсь на пол. Все хоть и устало, но явно издевательски смеются. «Ну вот, – подумалось мне, – хотелось тебе экзотики, вот и ешь ее теперь полной ложкой».

Мысли мои рассыпаются в прах, едва я касаюсь головой плотной ткани, и уже не вижу, как хвостатая проказница ловко взбирается мне на грудь и некоторое время стоит в боевой стойке, внимательно рассматривая мою небритую физиономию.

* * *

Работа, то есть та работа, ради которой нас и перебросили во Вьетнам, началась уже на следующий день. Не без трудностей, не без ненужной суеты и неистребимой российской бестолковщины, но все же началась. Практически сразу же, с самого первого дня, была определена и методика всей нашей деятельности. Поскольку нашей группе изначально планировалось стать миниатюрным филиалом основного КП, то и работу мы свою начали в точном соответствии с первоначальными задумками. В восемь утра взъерошенный Камо, отчаянно зевая, усаживался к передатчику и, заменив установочный кварц, выходил на связь с Ханойским центром объединенной службы ПВО, откуда получал последнюю, отработанную тамошним разведотделом сводку за вторую половину прошедших суток. Сводка просматривалась и расшифровывалась лично Ворониным. Избранные места, интересующие именно наш ОСНАЗ, он затем зашифровывал вновь и отправлял на камчатский ПЦ. Оттуда же мы получали задание на первую половину дня сегодняшнего. За какими частотами следует проследить, какие радионаправления держать под неусыпным наблюдением, а какие проверять лишь выборочно. Разумеется, указания даются не только телеграфному участку. Не забывается и перехват голосовых сообщений. Здесь за себя и временно выбывшего из строя Стулова теперь трудится один Щербаков. И надо честно сказать, что работы у него полон рот. Воздушная война расширяется стремительно, и поскольку ежедневно над нашими головами проносятся сотни несущих смерть и разрушение самолетов, ему приходится сидеть на посту практически без перерыва.