Текст книги "Мёртвая дорога"
Автор книги: Александр Побожий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
– Это моя старуха, – познакомил меня заведующий рыбоприёмным пунктом с женой.
– Васса Андреевна, – поправила хозяйка, протягивая руку мне и зло косясь на хозяина.
– Да какая же она старуха? – удивился я, пожимая её мягкую, тёплую руку.
– Что стоишь как пень? Дай гостю табуретку, – сердито велела хозяйка мужу.
– Да вы не беспокойтесь, Васса Андреевна, я ненадолго, по небольшому делу.
– Завёз меня в эту дыру, старый козёл, и раньше времени в старухи записал, – выговаривала она мужу, кокетливо поправляя волосы.
Глядя на смутившегося хозяина, я чувствовал себя неловко, а хозяйка наморщила носик, поправила белую блузку на груди, послюнила палец, пригладила брови, из-под которых смотрели бойкие, весёлые глаза, и повернулась ко мне.
– Какие могут быть дела ночью? – уже ласково пропела она. – Лучше я вас чайком угощу. Ты, Данила, нацеди бражки-то да что-нибудь закусить приготовь.
Эти распоряжения она отдавала, усаживаясь на сундук против меня.
– Вы не беспокойтесь, Васса Андреевна, я ненадолго, – снова возразил я.
Хозяйка пропустила мимо ушей мои слова и стала расспрашивать: зачем мы прилетели, долго ли пробудем, много ли будет народу. Я ответил на вопросы любопытной хозяйки и не знал, как приступить к делу.
Удовлетворив своё любопытство, она сама спросила:
– А какие у вас дела к нам? Может, у Данилы хотите рыбы взять? Так не берите, одна дрянь, в рот не полезет.
– Нет, я хотел просить вас девушку принять на квартиру, – объяснил я цель своего посещения.
– Да вы что? – изумилась хозяйка. Помолчав немного, она ответила: – Нет, у нас негде.
– Тогда, может, посоветуете, где? – попросил я.
– Везде тесно. Вон, может, Данила знает, – обратилась она к вошедшему со жбаном бражки мужу.
Я решил во что бы то ни стало уговорить хозяйку, обещая хорошую плату, привезти дров и многое другое. Васса Андреевна мялась, выставляя всё новые и новые условия.
– Девушку поселишь, – рассуждала она, – ведь к ней парни ходить будут, а у меня дочь на выданье, подумают ещё, что к ней, сплетни пойдут, до жениха дойдёт, он в Тарко-Сале сейчас.
– Да нет, она у нас скромная, – успокаивал я хозяйку.
– Уже не знаю, что и делать. Как Данила решит.
Но я понимал, что хозяин в этом доме мало что значит.
– Негде у нас жить, – отказал молчавший всё время хозяин.
Словно этого и ждала Васса Андреевна.
– Как это негде? – набросилась она на мужа. – Что же, по-твоему, девушке среди мужиков жить, в ненецкой? Пущай вон с Веркой на одной кровати спят, – решила она твёрдо.
– А мне-то что? Пусть, – отмахнулся хозяин.
Я заторопился.
– А бражку, а чай? – остановила меня хозяйка, беря за локоть.
– Сейчас придём, – крикнул я с порога.
Забрав вещи Марины, я и Юркин пошли проводить её.
Марина познакомилась с хозяевами, с их дочерью, миловидной белокурой девушкой, и как-то сразу сделалась своей в этой небольшой семье.
Все сели за стол.
– С прибытием вас, – предложила Васса Андреевна, поднимая полный стакан бражки.
Закусили холодными куропатками. Хозяин налил по второй. Вера что-то шептала Марине на ухо, и та удивлялась, посматривала на меня и как бы хотела что-то сказать. По второй выпили за новоселье Марины. У меня зашумело в голове.
– Что-то крепка больно? – спросил Вася раскрасневшуюся хозяйку.
– Северная она, табачком подправлена, – не без гордости похвалилась она.
Юркин всё время посматривал на сидевшую с ним рядом Веру и старался с ней заговорить.
– Что ты цыганские зенки-то пялишь на дочь? – накинулась на него хозяйка. – Не про тебя припасена! – строго предупредила она лётчика.
Вера засмущалась и только сказала:
– Ну, мама...
Юркин отвернулся и стал разговаривать с Данилой Васильевичем.
Хозяйка успокоилась. Потом пили чай, подробно знакомились друг с другом.
– Вы не думайте, что мой Данила дурак, – говорила подвыпившая Васса Андреевна. – У него самая трудная должность. На этой должности перед ним пятерых посадили, а он уже шестой год работает – и хоть бы что. И ничего не делает, и не садят, а те день и ночь работали и садились. Вот как уметь надо.
Я попросил рассказать подробнее.
– Да тут никакой хитрости нет, – объяснил Данила Васильевич. – Они до меня заготовят, бывало, рыбы целые вороха. Всех ненцев замучают – в Пуре рыбу ловить. План, стало быть, выполняют. А бочек нет, куда солить, да и рыба-то одни щуки да язи с подъязками, на засолку не идут. Тогда они, бывало, свалят её в цементную яму, засолят солью, и лежит она до самой навигации. А навигация, сами знаете какая. Один пароходишко придёт к нам в июле или в августе, и всё. Рыбу когда возьмут, а когда и нет. Капитаны ругаются, от вонючей рыбы носы воротят, а там ещё, в губе, на лихтера её не берут. В общем, если какую и довезут тухлую до Салехарда, и ту выбрасывают. Да и кому она нужна, такая невидаль, солёная щука и язи мелкие, когда в губе осетров ловят? Ну, и нашего брата, заготовителей, за такую рыбу да за убытки садят. Я когда приехал, – рассказывал Данила Васильевич, – сразу решил не садиться в тюрьму и не стал эту рыбу проклятую заготавливать. Председатель колхоза довольный, людей от оленей отрывать не надо. В Салехарде тоже довольны – ни убытков, ни тухлой рыбы. Ну, а справку в район даю, что план колхозом по сдаче рыбы выполнен. Справочку ту подошьют, отрапортуют ещё выше, а с меня никто ничего не спрашивает, даже хвалят и премию дают. Так вот и живу потихоньку. Заготовлю килограммов сто, кто хочет – пусть на месте покупает, останется – выброшу, не велик убыток, не тонны.
– Скучно без дела-то? – спросил я.
– Пошто без дела? Я ещё на одной работе числюсь, водомерщиком на метеостанции. Воду меряю на Пуре два раза в день. Тоже зарплата, отдай пятьсот, не валяются, – похвалился он. – Да лошадь у меня при рыбопункте, а жена конюхом числится – только ведь я за лошадью хожу. А потом – сами поживёте, увидите – сидеть не усидеть, охота больно богатая. Весной и осенью утки, гуси, зимой куропатки, глухари, дичи невпроворот.
– Однако поздно, – сказал я. – Спасибо за хлеб-соль, пора и отдыхать.
Я встал и стал прощаться.
– Ты своего цыгана-то забирай, – попросила хозяйка.
Вася нехотя встал, сердито посмотрел на хозяйку, подмигнул Вере, как бы говоря: «Ничего, ещё увидимся», – и пошёл вслед за мной.
3
Я зажёг лампу и, одевшись, стал растапливать железную печку. Спавший со мной рядом на полу Миша проснулся, когда я громыхнул дверцей. Он привстал, сощурив заспанные глаза на ярко горевшую лампу, но в комнате было холодно, и, поёживаясь, он опять нырнул в тёплый мешок. На полу заворочались все обитатели ненецкой.
– Ладно, полежите, пока нагреется комната, – тихо сказал я, надевая гимнастёрку.
Изо рта у меня валил пар. Весело потрескивали дрова в печке, в комнате становилось теплее, и все снова уснули.
Мне не спалось. С чего начать трудовой день на новом месте – я не знал. От «северной» бражки с табаком болела голова.
На дворе ещё было совсем темно. Лежавшие около нарт олени, испугавшись меня, вскочили на ноги. Взяв ведра, я пошёл на реку к проруби. Сбившись в темноте с узкой тропинки, я заметил, что снег под ногами хрустит слабее, чем вчера, а на небе не видно звёзд. «Значит, погода портится», – решил я. Пробив ломом образовавшуюся за ночь ледяную корку в проруби, я зачерпнул воды вместе со льдом и пошёл обратно. На фактории зло залаяли собаки и за кем-то погнались. Не успел я подняться на берег, как мимо меня с берега на лёд, делая большие прыжки, пробежал песец. Собаки, добежав до обрыва и увидев меня, остановились. Они повизгивали, не решаясь – бежать ли им дальше или вернуться. Я позвал их обратно в посёлок, и они медленно и нехотя поплелись к своим дворам.
В комнате по-прежнему все спали. Налив воды в кастрюли и поставив их на раскалившуюся докрасна печку, я велел всем вставать. Небольшая комната стала сразу тесной.
Постели сваливали в один угол. Обувались, сидя на полу.
Неторопливо поднялись ненцы, спавшие не раздеваясь в малицах на оленьих шкурах, и сразу вышли на улицу. Вслед за ними вышли мы с Мишей. Лётчик поливал мне на спину и шею холодную воду, я, фыркая, кряхтел, растирая лицо и грудь. Стоявший рядом ненец Пугана удивлённо наблюдал за нами. Он смеялся, когда у меня захватило дух, и вскрикивал, поёживался, когда Миша снова лил мне на спину холодную, со снегом воду.
– Снимай малицу, – предложил Миша ненцу.
– Моя не терпит, – испугался Пугана и попятился к нартам.
– Тогда умывайся, я полью тебе, – настаивал Миша.
– Не терпит, – снова отказался ненец.
– А неумытому ходить терпит? – удивился Миша.
– Это терпит, терпит, – подтвердил ненец.
Позавтракав кашей с консервами, я и Волохович пошли доставать лыжи, а мотористы с Мариной – устанавливать радиостанцию.
Было уже совсем светло, когда мы с Волоховичем на охотничьих лыжах, подбитых оленьими шкурами, легко скатились с высокого берега на реку. Миша ткнул палку в снег недалеко от берега.
– Метр десять, – сказал он о глубине снега, рассматривая зарубки на палке.
«Многовато», – подумал я.
Отошли дальше от берега.
– Девяносто сантиметров, – сообщил пилот о новом измерении.
На середине реки снегу оказалось семьдесят—восемьдесят сантиметров, но под снегом были торосы. Мы ходили по Пуру, выбирая место для большого лётного поля, где меньше снегу и лёд ровнее. Наконец такое место было найдено ниже посёлка.
Взяв с собой Юркина и прихватив топоры, мы пошли на противоположный берег, где виднелся лес. Срубили несколько небольших ёлок, чтобы обставить ими контур.
Оба лётчика не верили в эту затею; столько снега лопатами не расчистишь, пусть даже будет сто человек. Возможно, в другой обстановке они и посмеялись бы над моей фантазией. Но здесь, когда помощи ждать было неоткуда и их самолёты стояли «на приколе» без горючего, они стали вместе со мной рубить ёлки и таскать их за километр с берега на «аэродром», проваливаясь в глубоком снегу.
– Вот и начало, – сказал я, когда одна сторона площадки длиной с километр была обставлена по прямой.
Мы сидели на снятых лыжах, отдыхая после пяти часов работы. Широкая снежная гладь Пура чётко окаймлялась невысокими берегами, заросшими чёрным лесом. Русло было прямое и подходы к площадке для взлёта и посадки самолётов хорошие.
Как расчистить поле – я и сам ещё не знал, но знал, что расчистить нужно, иначе всё кончится очень плохо не только для меня, но и для Татаринова, Борисова и всего коллектива, который сидит в Салехарде.
После обеда опять таскали ёлки. К вечеру подул с запада ветер, пошёл снег.
Заканчивая обставлять вторую полосу, я спросил Мишу:
– При какой глубине снега может сесть ЛИ-2 на колёсах?
– Сантиметров двадцать—тридцать, – ответил пилот, – если снег рыхлый.
Я помолчал. Снегу было почти на метр, и ясно было, что на него ни один большой самолёт не сядет.
Ветер усиливался с каждой минутой, понесло позёмку. Встав на лыжи, мы пошли в посёлок.
Третьи сутки завывала метель. Я выходил из дому в надежде увидеть прояснение, но порывистый ветер налетал с новой силой, и в десяти метрах ничего не было видно.
Лётчики забивали «козла». Мне было тоскливо слушать вьюгу и без дела шагать из угла в угол, и я волновался за людей, выехавших с Рогожиным из Самбурга на нартах. Хоть бы кончилась пурга!
Неожиданно открылась дверь и вбежала Марина. Она похлопала по валенкам и куртке растрепавшимся голиком, стряхнула с шапки снег, вытерла мокрое лицо и подала мне свёрнутую в трубку бумажку.
Я прочитал: «Как дела? Татаринов».
Беспокоится начальство... Действительно, вроде аферы получилось. Забрался сюда и сижу да людей мучаю.
– Отвечать на телеграмму будете? – спросила Марина. – А то у меня скоро связь с Салехардом.
Я пристально посмотрел на радистку. Что она, смеётся надо мной или всерьёз думает, что я готов о чём-то рапортовать? Но Марина смотрела на меня сочувственно.
Я взял лист бумаги и написал: «Место расчистки лётного поля нашли, оконтурили ёлками, сделали лопаты. Олений транспорт Самбурга задержался пути из-за погоды. Окончании пурги начнём расчищать лётное поле».
Я перечитал написанное, передал Марине.
– Через час передам, – сказала она и, надев шапку, направилась к двери. С порога она окинула взглядом неубранную, прокуренную комнату и выговорила лётчикам: – Порядочек поддерживать надо, «козлятники», а то грязью обрастёте.
Она хлопнула дверью, успев впустить к нам немного ветра со снегом.
Метель стихла так же неожиданно, как и налетела. Снежные тучи уносило на восток, и в их разрывы проглядывало солнце. После пурги его лучи казались ещё ярче и, отражаясь на белом снегу, слепили глаза.
К вечеру приехали на двух нартах ненцы Пугана и Пяк. Бросив упряжки, они пошли в магазин фактории за продуктами.
Я подошёл к оленям, стоявшим в глубоком снегу, и только сейчас обратил внимание на их большие, выпуклые бархатные глаза. Они были грустные, словно в их глубине отражалась угрюмая тундра. «Вот, – подумал я, – эти животные дают жителям Севера всё, что необходимо, чтобы жить. На оленях ездят, питаются их мясом, из их шкур шьют одежду, делают чумы, из рогов готовят лекарство. Даже когда пурга застигнет человека в тундре, он ложится в снег с оленем, чтобы согреться у его тёплого тела... Да, здесь, на Севере, эти кроткие и несильные животные выручают человека во всякой беде...»
И вдруг я подумал: «А может, они и нам помогут построить лётное поле?»
У меня почему-то сразу стало теплее на душе. Не отходя, я всё смотрел и смотрел на оленей, как будто ища у них поддержки. Они стояли на месте, переминаясь с ноги на ногу. Рыхлый глубокий снег оседал под их топчущимися ногами и вскоре стал твёрдым. У меня мелькнула мысль: олени утопчут нам снег на лётном поле, а там будет видно, что делать!..
Обрадовавшись, я пошёл искать приехавших ненцев. На ходу я соображал: нужно пятьсот, нет – тысячу оленей, тогда четыре тысячи ног будут топтать снег на ста тысячах квадратных метров. И будут топтать до тех пор, пока он не будет настолько плотным, чтобы выдержать самолёт.
Я зашёл в магазин, когда Ниязов только что раскупорил бутылку и передал её ненцам. Взяв её, Пугана приготовился пить из горлышка.
– Зачем же так? – остановил я его. – Выпить можно и дома, там и закуска есть.
– Они без закуски чистый пьют, – вмешался Ниязов.
– А вы и рады, – зло оборвал я его.
Растерявшийся Пугана держал бутылку, не зная, пить или подождать. Я решительно взял её и заткнул пробкой.
Придя в ненецкую, я велел лётчикам готовить обед и, усадив ненцев за стол, спросил:
– Где поблизости оленье стадо пасётся?
– Мы одно пасём – колхозное, да ещё одно Самбурга сюда будет каслать, однако завтра будет, – ответил Пугана.
– Сколько в вашем стаде оленей? – снова спросил я.
Пугана посмотрел на Пяка и, помедлив, ответил:
– Девятьсот есть, однако. Может, маленько больше.
Пяк в подтверждение закивал головой.
– Топтать снег оленями надо, – начал объяснять я, – чтобы он твёрдый был, тогда самолёты большие прилетят... – И я подробно рассказал, что придумал.
– Э, твой шибко хитрый, здорово придумал, – восхитился Пугана, поняв объяснение.
– Вот давайте вашими оленями и топтать будем, – стал я уговаривать ненцев.
– Топтать можно, только правление колхоза спрашивать надо, без правления топтать не терпит, – объяснил Пяк.
– А где председатель? Как его найти? – спросил я.
– Его другим стадом каслает, а может, его район Тарко-Сале уехал, – соображал вслух Пугана.
– А сами разве вы решить не можете? Ведь колхоз деньги хорошие получит, за каждого оленя в день экспедиция по рублю платить будет, а это как день – тысяча рублей колхозу, – убеждал я.
– Деньги хорошо, самолёт летать будет тоже хорошо. А ругать будут совсем нехорошо, – отказывались ненцы.
– За что же ругать будут? Разве оленям нехорошо будет, если они по снегу побегают? – настаивал я.
– Почто нехорошо? – соглашались пастухи. – Олень бегать терпит.
– Тогда пригоняйте стадо, и завтра начнём топтать.
Ненцы молчали.
– Вот у меня бумага есть: оказывать нам помощь. – И я достал письмо окружного исполнительного комитета.
Пяк повертел бумагу, пристально посмотрел на печать и передал Пугане. Тот в свою очередь подержал её вверх ногами и попросил читать.
Я начал было читать, но Пугана остановил меня:
– Пусть его читает, – показал он на Волоховича, как бы не доверяя мне.
Миша прочитал.
– Булгатера зови, – распорядился Пяк. – Он член правления, да я член правления, заседать будем.
Юркин побежал за бухгалтером. Вскоре он вернулся и сообщил: бухгалтер болен, но если что нужно, говорит, пусть приходят к нему.
Бухгалтер лежал на кровати, рядом стоял деревянный протез, в комнате было неуютно, по печке и стенам ползали тараканы. У больного было опухшее лицо, пахло перегаром.
– Немного простыл, с перчиком выпил, – оправдывался он.
Я снова рассказал о лётном поле и просил оленей.
Бухгалтер заговорил с ненцами на их языке, и я ничего не понимал.
Ещё раз читали письмо окрисполкома, потом бухгалтер спросил:
– А деньги как, наличными заплатите или через банк?
– Можно так и так, как колхозу удобнее, – ответил я.
– Лучше наличными, – решил бухгалтер. – У нас нет денег, а пастухам нужны продукты, да и сам я без зарплаты сижу.
«Заседание» прошло быстро, и, наскоро пожевав сырой оленины, ненцы отправились к своим чумам.
– Завтра рано каслать сюда будем, – сказал на прощание Пяк.
Ночь я плохо спал, ворочался, выходил на улицу проверять, не будет ли пурги. Ранним утром мы с Волоховичем, попив чаю, пошли на площадку, а оттуда снова в посёлок – встречать оленей. Я не находил себе места: ведь от этого дня многое зависело.
На бледном северном небе не было ни одного облачка, солнце бросало яркие лучи на искрящийся снег. Я и мои товарищи стояли на высоком обрывистом берегу Пура и смотрели то на лес, откуда должно показаться стадо оленей, то вниз по реке, надеясь увидеть девять нарт, выехавших из Самбурга. Но кругом было тихо.
– Может, не приедут? – засомневался Миша.
– Не может быть, – возразил Юркин, – в тундре не обманывают.
И как бы в подтверждение его слов в лесу послышались колокольчики, потом лай собак, и на опушку выехали нарты. Вслед за нартами, сбивая друг друга в снег, плотной стеной шли олени.
– Ух, сколько их! – удивилась Марина.
А олени всё шли и шли, вытягиваясь из леса.
– Куда каслать? – крикнул Пяк, ехавший на передних нартах.
– Давай прямо на реку, – ответил я и прыгнул к нему на нарты.
Оленья упряжка подхватила, понесла с крутого берега. Не отставая, за нею бежало всё стадо.
Маленькие собачки-«пастухи» тявкали, хватали за ноги отбившихся оленей, загоняя их на площадку, где остановились нарты.
На задних нартах подъехали лётчики и Марина.
Ненцы закурили трубки и стали советоваться, как лучше гонять оленей по площадке. Первым поехал на нарте Пугана. Он кричал на свою упряжку, подгоняя увязавших в снегу оленей хореем, и подал команду собакам. Поняв своего хозяина, затявкали собачонки. Утопая в снегу, все олени запрыгали, Пяк подгонял их сзади, и тысячеголовое стадо с лесом ветвистых рогов двинулось широким фронтом, убыстряя бег.
Прогнав оленей два раза вдоль всей площадки, остановились. Олени тяжело дышали, пар облаком расстилался над стадом.
– Как медведь топчет, – показывая на меня, проваливающегося в снег, смеялся Пугана. И мне было весело: я уже снова верил в задуманное дело.
Отдохнув, ненцы встали на лыжи и дали знак собакам. Стадо заволновалось и вновь побежало по площадке. Снег оседал. Но олени приноровились прыгать друг другу вслед, оставляя глубокие рытвины. Видя это, оленеводы развернули стадо поперёк площадки и быстро погнали его. Сзади с яростью налетали собаки, кусая за ноги отстающих. Оленям уже не было времени рассматривать, куда ступать, и, спасаясь от собак, наседая друг на друга, они смешали бугры и рытвины.
К вечеру оленей угнали в тундру на пастбище.
Мы с лётчиками осматривали площадку. Почти половина её была утоптана, и там, где ещё утром олени и люди тонули по пояс, было ровное, плотное снежное поле.
Ещё два дня гоняли оленей, и они сделали своё дело. Оставалось только заровнять мелкие рытвины.
– Ну как, Миша, есть надежда на приём ЛИ-2? – спросил я лётчика, когда мы выбирались на крутой берег.
– Я должен ещё раз измерить плотность снега, тогда решим, – уклонился пилот.
Мы остановились над обрывом, глядя на ровное поле, испещрённое следами оленьих копыт. Оно было нашей надеждой на жизнь и работу в этом северном крае.
– Смотрите, что это там движется? – показал рукой вниз по Пуру Юркин.
Действительно, едва заметные чёрточки передвигались там одна за другой. Вот они скрылись за далёким островом и вскоре вновь показались на снежной равнине.
– Наши едут! – закричал Юркин.
Не утерпев, мы побежали встречать дальних путников на реке. Лица у прибывших забронзовели, у многих обморожены были носы и щёки, но все были бодрыми, в приподнятом настроении, далёкий путь от Самбурга до Уренгоя остался позади.
– Что так долго ехали? – спросил я Рогожина.
– Три дня от пурги в чумах спасались да день оленей пасли, а в это время нарты чинили, – оправдывался инженер. – Да и ехали ведь не налегке, – добавил он.
К вечеру установили привезённую палатку с железной печкой, сделали койки из жердей. Заезжая опустела.
Я перебрался в палатку, а Юркина и Волоховича взял к себе на квартиру Ниязов.
4
– Вот это кедр так кедр!
Утоптав снег вокруг, мы стали пилить. Вначале пила шла легко, но ближе к середине ствола тянуть было так тяжело, что пришлось опиленное подрубать. Пилили долго, подрезая дерево со всех сторон. Наконец кедр качнулся, надломился и полетел с крутого берега в снег на реку, ломая сучья. Обчистив ствол и отпилив вершину, мы пошли в посёлок за оленями, чтобы перевезти ствол на лётное поле.
Ненцы запрягли в пять нарт самых крупных оленей и поехали вместе с нами к кедру. Привязав ствол ко всем нартам, я крикнул: «Трогай!» Олени дёрнули нестройно, и ствол, пошевельнувшись, остался на месте.
– Давайте дружнее, – сказал Рогожин ненцам.
Все пять упряжек приготовились, ненцы подняли хореи.
– Пошёл! – скомандовал Александр Петрович.
Упряжки дёрнули одновременно, и тяжёлое бревно заскользило по снегу. Выехав на лётное поле, ствол развернули, привязав упряжки нарт к нему поперёк, через равные промежутки. Напрягая силы, олени тащили бревно поперёк площадки, сбивая бугорки, оставшиеся от копыт...
– Давайте усилим груз, – предложил Миша.
На бревно уселись шесть человек и подпрягли ещё две нарты. К вечеру поле было укатано.
Волохович проверял плотность снега. Он вдавливал металлический стержень в снег, не отводя глаз от показания прибора. Я ходил вслед за ним, измеряя глубину. На середине поля было двадцать—тридцать сантиметров, а к краям больше. Я волновался, что скажет пилот.
– На пределе получается, – крикнул Миша.
– Что это значит – на пределе?
– А то, что принимать можно, да только с риском.
– Не может быть? – неуверенно возразил я.
Мы оба молчали. Я ещё раз прошёлся по полю, пробуя плотность снега.
– Подождём до утра, – сказал пилот. – Может, ночью морозец ударит, тогда снег крепче будет.
Я ничего не ответил и пошёл в посёлок. У входа в палатку стряхнул снег и, раздевшись, умылся снегом.
В палатку собрались все строители «аэродрома». Настрогали мороженых сигов, наварили оленьего мяса, спирт разлили по кружкам.
Мне хотелось встряхнуться: последнее время я мало спал, много работал. А результатов всё не было. «С риском можно, – зло думал я, вспоминая слова пилота. – А кому нужен этот риск? Самолёт разбить, людей искалечить, ещё этого не хватало».
– Ну что ж, выпьем за скорый прилёт самолётов, – поднял я кружку.
На закуску подали варёных глухарей, убитых накануне Пуганой.
Ненцы хвалили крепкий напиток и через пять минут уже шумели, курили трубки, спорили.
Повеселел и я. «В конце концов уберём же мы снег! – подумал я. – Теперь, когда он плотный и по объёму стало его втрое меньше, нетрудно будет справиться».
Сидевший со мной Пугана хлопал меня по плечу и возмущался:
– Как ваша без начальника работает? Где ваш арка5 начальник?
– Ну, я начальник.
– Ты? – удивился ненец, глядя на меня во все глаза. – Это я по-вашему дурак, да? Не вижу? Какой ты начальник, сам дерево пили, снег топчи, воду таскай, печку топи, – рассуждал он. – Начальник только пиши, ругайся, спирт пей... Ниязов вот начальник, булгатер тоже маленько начальник, а ты... – Пугана махнул рукой.
Я от души смеялся. Мне стало совсем весело. Пили ещё за ненцев, за отсутствующих друзей, за северное сияние. Волохович требовал выпить за поднебесную высь.
Пугана махал руками, порываясь выйти из-за стола.
– Пойду Ниязовым драться, – шумел он. – Зачем обман делал, пушнину дёшево принимал?
Я удержал его.
Юркин спорил с Волоховичем.
– А я говорю: можно принимать, – доказывал Вася. – Пусть только больше хвост загрузят и не с полной нагрузкой летят.
– А если скапотирует? – возразил Волохович.
– Не на такие площадки садились и то не бились, – доказывал Вася.
– Ну, хватит спорить, – остановил я. – Завтра снова за дело.
Все вышли на свежий воздух. Я пошёл провожать пилотов.
– Вроде теплее стало? – спросил Миша.
Снег под ногами действительно не скрипел.
«Может, и правда вместо мороза оттепель будет?» – подумал я.
– Ну да черт с ним! – вслух выругался я. – Хватит думать, от дум мороза не будет.
Проводив лётчиков, я побрёл обратно к палатке, но в темноте споткнулся о лежавшего на тропе человека. Заглянув в лицо валявшемуся, я узнал оленевода Айвоседу. Он лежал в малице, засунув руки в рукава. Разбудить его было невозможно: он лишь бессвязно ворчал, стараясь удобнее улечься в мягком снегу.
В десяти метрах от Айвоседы я увидел второго ненца, тоже спавшего в снегу. Хмель у меня как рукой сняло, и я быстро зашагал по тропе, чтобы взять людей и перетащить ненцев в палатку. Не прошёл я и двадцати шагов, как наткнулся на валявшегося в снегу Пяка. Я уже не шёл, а бежал. Но в палатке никого не было. «Наверное, добавляют у бухгалтера», – подумал я и решил ненцев таскать один.
Подойдя к Пяку, я хотел взвалить его на плечи, но тот, явно недовольный, что его тревожат, сопротивлялся. Покачиваясь, ко мне подошёл Пугана.
– Ну-ка помоги, – попросил я.
Пугана засмеялся:
– Куда таскать, зачем таскать, пусть его спит куропашкином чуме, его так спать терпит.
На мои уговоры Пугана только махнул рукой. Он ответил: «Их терпит, терпит», – и зашагал к фактории.
С рассветом мы с Волоховичем были уже на лётном поле, измеряли плотность снега.
С каждым новым измерением Волохович мрачнел.
«Но если не рискнуть, – подумал я, – значит, работа экспедиции будет сорвана, а население останется без продовольствия».
Я понимал, что настаивать перед Волоховичем на приёме ЛИ-2 – значит толкать его на возможные неприятности. Ведь он и так был на «особом учёте», и я знал его печальную историю.
Ещё в 1940 году, на финском фронте, Волохович в одном из воздушных боев под Выборгом, спасая товарищей, врезался на своём истребителе в самую гущу врагов и сбил один самолёт. Но потом на него бросились сразу три истребителя и подожгли его. Когда Волохович убедился, что дотянуть до своей линии невозможно, он выпрыгнул из горящего самолёта. Скрываясь в густом лесу и прислушиваясь к далёкой канонаде на юге, он осторожно пробирался к линии фронта и был уже недалеко от цели, когда его взяли в плен. Лётчик не успел опомниться, как на его плечи прыгнул с дерева здоровенный финн, сбил его с ног, придавил к земле, и тут же подбежали ещё двое.
Через двенадцать дней был заключён мир с Финляндией, и Волохович вернулся на родину. Потом долго проверяли его показания, и хотя они подтвердились, его всё же из авиации уволили. Обвинение было одно: почему он, имея совсем лёгкие ожоги, живым сдался в плен?
Семь лет тосковал Волохович по любимому делу, много писал, ходил с просьбами по начальству, и наконец ему разрешили летать, но только на самолётах малого радиуса действия и вдали от границ. После всего этого мог ли я сейчас рисковать его репутацией?
Но ведь мы вчера получили сообщение из центра, что запасов продовольствия на факториях хватит всего на два месяца, а до навигации оставалось ещё месяцев пять; теперь все рассчитывают, что продовольствие будет заброшено из Салехарда в Уренгой самолётами...
«Ну и натрепался я с аэродромом», – мысленно ругал я себя, не сводя глаз с Волоховича и его прибора.
– Не везёт нам, Миша, морозец-то слабоват, – сказал я вслух, чтобы хоть как-то прервать мрачное молчание.
– Да, если бы покрепче ударил, лучше было бы. Но я всё же решил принимать, – твёрдо заявил пилот.
– Что же, ты рисковать решил?
– А что же ещё делать?
– Может, бросить эту затею? Риск большой?
– Да как сказать... Пока ЛИ-2 будет бежать по полю с большой скоростью, снег выдержит. А когда скорость спадёт, возможно, что самолёт провалится, накренится вперёд. Винты может погнуть.
Мы молча пошли на радиостанцию. Каждый думал о своём.
Я был рад: прилетит самолёт – и все сомнения вроде останутся позади. Но тут же я поймал себя на слове «вроде»...
– Летит, летит! – кричала Марина, сбегая с крутого берега на лёд.
Она махала клочком бумажки и так торопилась, что, оступившись с узкой тропы, полетела в снег. Вытащив Марину из снега, мы увидели радиограмму: «Борта самолёта, Уренгой Волоховичу. Летим с посадкой, подготовьте знаки, прибудем около четырнадцати, сильный встречный. Борисов».
Волохович посмотрел на часы.
– Минут через пятьдесят будут здесь.
Мы пошли выкладывать знак «Т» и поправлять ёлки, хотя поле было хорошо видно среди снежных валов.
С площадки никто не уходил, смотрели на запад, каждый надеялся увидеть самолёт первым.
– Вот он, – показал Рогожин.
Действительно, в чистом небе появилась чёрточка. Вскоре донёсся и гул моторов.
Снизившись, самолёт прошёл над площадкой, развернулся, выпустил шасси. Все волновались. Вот самолёт, еле коснувшись снега колёсами, немного подпрыгнул и покатился на трёх точках. «Кажется, всё в порядке», – подумал я. Но он резко остановился и накренился вперёд, приподняв хвост.
Мы побежали к самолёту. Открылась железная дверца, и, опустив лестницу, стали выходить лётчики.
Третьим стремительно сошёл командир корабля Ганджумов. Он подбежал к нам и, сорвав с себя шапку, с силой ударил её об землю.
– Вы что? Угробить машину хотели? Разве это площадка? – кричал он.
Борисов прервал его крик.
– Хватит шуметь, Джамбул, – сказал он спокойно.
– Не хватит! Я летать сюда больше не буду, – не унимался пилот.
– Подожди кричать, говорю, дай сфотографирую.
Он открыл ФЭД и направил объектив на Джамбула.
– Стой, шапку надену, – засуетился Ганджумов.
– Не надо, так интереснее, – щёлкнул затвором Борисов и сказал: – Это будет пятая фотография на тему «Джамбул во гневе» или «Джамбул опять без шапки».
