Текст книги "Новый порядок 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Dьюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
А затем Манфред сделал то, о чем пожалел, но не сделать не мог. Он достал из кармана обструкторы и приблизился к Максимилиану. Бывшего ритора перекосило от животного ужаса, он забился, как еще живая муха в паучьей паутине. Его щупальце заледенело. Каким-то образом ему удалось распороть сеть и путы ледяным мечом снизу вверх. Часть клинка надломилась и стрельнула острой ледышкой в Фридевигу, но чародейка сплела перед собой из остатков воды прочный щит. Однако это отогнало ее и выбило из равновесия на доли секунды, которыми бывший ритор воспользовался и отчаянно кинулся на Манфреда с остатками ледяного клинка. Манфред снова выставил перед собой руки. В рукавах мантии опять вспыхнуло. Лед раскололся о защиту. Бывший ритор набросился на первого мастера с кулаками, но Манфред ловко высвободился из захвата и ударил Максимилиана кулаком в античный профиль.
А затем шею Ванденхоуфа обмотала водяная веревка. Фридевига, крепко стоя на широко расставленных ногах, рванула веревку на себя, и Максимилиана подтянуло к чародейке.
Манфред отвлекся всего на пару секунд, чтобы поднять оброненные в запале драки обструкторы, а как только вновь взглянул на бывшего ритора, то не поверил своим глазам: тот медленно оседал к ногам сестры. В широко раскрытом правом глазе застыло удивление и недоверие. Из левого торчала рукоять ножа. Кровь обильно брызгала и стекала по щеке на парадную риторскую мантию.
– Фрида!.. – гневно крикнул Манфред и тут же осекся, проследив за горящим взглядом сестры.
Он обернулся и замер, не веря своему же зрению.
В комнате стоял мертвец.
Мертвое тело без малейшего признака ауры. Пустая оболочка. Вот только для мертвого покойник был слишком жив. Куча вопросов, кто это, что это, откуда, как оно прошло через агентов Ложи, как добралось до спальни и как незаметно метнуло в Максима нож с феноменальной точностью, так и остались невысказанными.
Фридевига отступила от тела ритора, свивая из воды веревку. Манфред шагнул к стене, отдаляясь от сестры. Убийца проследил за ним тускло блестящими в лунном свете серебряными бельмами.
– Не стоит этого делать, – сказал он механически равнодушным голосом.
Больше всего в жизни Фридевига ненавидела две вещи: когда кто-то грозил ее семье и детям и когда кто-то говорил, что ей стоит делать, а что нет.
Она кинула веревку, сворачивающуюся в полете петлей.
Убийца выхватил из-под распахнутой шинели нож и с поразительной быстротой и ловкостью вспорол водный сгусток так, что тот рассыпался брызгами, а остатки веревки окатили убийцу обычной водой. Фридевига на мгновение потерялась, но тут же собралась, вытягивая из фляги еще одну струйку. Но убийца чуть согнулся и выбросил правую руку. Чародейка вскрикнула, ее швырнуло на кровать. Фридевига охнула, подскакивая на мягких перинах, запуталась в простыне и одеяле.
Манфред метнул в убийцу ледяной шип, который тот легко отвел в сторону, небрежно отмахнувшись. Манфред метнул второй, а за ним и третий. Два из них убийца увел от себя тем же движением, а третий расколол на лету ножом. И тут же раскрутил нож на пальцах, швырнул его в Манфреда. Чародей собрал приготовленный пузырь в ледяной панцирь, в который нож вонзился, пробив насквозь. Манфред толкнул сгусток льда в убийцу. Убийца ушел в сторону бесшумным полупируэтом, выхватил из-под шинели еще один нож и метнул его. Но не в чародея, а в крепеж, который держал балдахин кровати поднятым. Чародейку, кое-как выпутавшуюся из плена одеяла и простыней, накрыло тяжелой тканью завесы и вывело из схватки еще на какое-то время.
Незнакомец повернулся к Манфреду, держа в занесенной руке нож за лезвие. Оба остановились друг напротив друга, слушая чертыхания запутавшейся в пологе Фридевиги. Над Манфредом закружились крупные комья снега и льдины.
Убийца скользнул взглядом по окну. Манфред уловил, почувствовал его взгляд и перекрыл дорогу.
– Уйди, – сказал незнакомец.
– Заставь меня, – ухмыльнулся Манфред. Лед и снег над его головой угрожающе затрещал.
– Задача выполнена, вы – не мои цели.
– Вот как? Неужто кто-то заплатил за голову Максима?
– Нет.
– Тогда зачем ты его убил?
– Дал обещание закончить то, что было начато.
– Кому?
– Это не твое дело, – сказал незнакомец. – Уйди с дороги – иначе убью.
Манфред выразил свое решение, просто швырнув весь готовый к бою ледяной арсенал. Но все ушло мимо – убийца отскочил в сторону с почти невозможной для человека скоростью и оказался на одной с Фридевигой и Манфредом линии, почти у самой кровати.
Чародейка наконец-то выпуталась из-под полога. Вскочила, вся растрепанная и злая, но лишь затем, чтобы получить звонкую пощечину тыльной стороной ладони. Фридевига захлебнулась, но больше не от внезапной боли, а неожиданности и возмущения. В своей жизни она получила только одну пощечину от матери в далеком детстве, больше никто не смел поднять на нее руку. Кроме брата, но чародейка так и не осмелилась довести до подобного.
Незнакомец же метнул в Манфреда нож, который чародей поймал в ледяную ловушку, на секунду обернулся к Фридевиге и мягко толкнул ее ладонью в грудь. Госпожу консилиатора в должности ритора Собрания Ложи с экстраординарными полномочиями диктатора сроком на полгода словно сдуло, от края до края протащив по кровати, где она с визгом рухнула в ворохе простыней и одеяла на пол.
А убийца переключился на Манфреда, который поднял вокруг себя облако снежной пыли, собрал ее в ладонях и сильно дунул. Незнакомца накрыло снежным облаком, каждая частица которого вдруг превратилась в острый, как битое стекло, осколок льда. Убийца укрылся от секущих лицо льдинок рукавом шинели. Манфред, не дав ему передышки, заледенил мокрую одежду убийцы, но тот, едва почувствовав это, завертелся, ловко переставляя ноги и на ходу сбрасывая с себя дубеющую одежду. Швырнул шинель в Манфреда, однако чародей придавил ее к полу под весом льда, потеряв пару драгоценных секунд, которыми убийца воспользовался.
Чародея сшибло с ног и вдавило в стену волной силы. Не стихийной, не магической вовсе, голой психокинетикой. Это было как порыв ветра, если бы ветер при этом был еще и осязаемым. И мог всколыхнуть естественный фон реальности, позволяющий чародеям арта видеть вторым зрением. От удара у Манфреда потемнело в глазах, вышибло из легких дух. Он начал сползать на пол, но ударная волна как будто скаталась в тугой жгут и стянула удавкой горло. Манфред закряхтел от удушья, его потянуло вверх.
Убийца сделал несколько шагов, душа и придавливая первого мастера к стене усилием мысли, но вдруг все прекратилось – Манфред упал, жадно хватая ртом воздух.
Незнакомец стоял, а из его живота торчало острие зачарованного льда. Через мгновение еще одно вылезло под левой ключицей, а третье проскользнуло у правого бока. Не издав ни звука, убийца резко обернулся, выхватив из ножен на груди еще один нож, кажется, последний, и метнул его в Фридевигу. Чародейка сплела из приготовленной воды защиту, нож вонзился в кусок льда. Фридевига закрутила руками, меняя форму льдины. Часть льда пооттаяла, потоки воды закрутились спиралью, складываясь в острый шип. Остановленный нож должен был упасть, но завис в воздухе. Незнакомец сделал кистью движение, словно что-то легко толкнул – и нож завершил свое движение.
Ледяное копье разбилось об пол. Фридевига охнула, зашипела, хватаясь за рукоять глубоко и крепко засевшего в ее правом плече ножа. Не серебряного, а обычного, едва ли не кухонного, может, взятого тут же, в доме Максимилиана Ванденхоуфа. Но боль что от серебра, что от обычного железа одинаковая. Фридевига инстинктивно схватилась за рукоять ножа и пронзительно взвыла. Из глаз брызнули слезы. Легкий удар сбил ее с ног, и Фридевига закричала во всю глотку.
Манфред поддернул рукава плаща и мантии, обнажая спускающие к запястьям узоры татуировок – белой на правой и темно-синей на левой руке. Обе мягко светились в темноте.
Убийца, развернувшись к чародею, молча обломал торчащие сосульки и побросал их на пол, сделал твердый шаг к Манфреду. Примо антистес скрестил руки, сосредоточился. Татуировки сверкнули, перегружая арт, вызывая настоящий взрыв, который разнес бы тело в клочья. Однако татуировки позволили направить этот взрыв наружу убийственной волной чистой энергии. Прямо в незнакомца.
Того прошила насквозь яркая вспышка белого, с синеватым отливом света. Треснул паркет на полу, посыпалась известка с потолка. Лопнули кристаллы в люстре, сама люстра со звоном, грохотом и треском, рухнула на пол. Волна раскроила надвое кровать, врезалась в стену. Разлетелась в стороны шпаклевка в облаках пыли и каменной крошки, посыпались доски и камень в простенке.
В глазах не успело проясниться после вспышки, как Манфред увидел звезды, услышал звон – резкий, короткий удар в нос выбил чародея из равновесия. Манфреда повело, он ударился об угол то ли тумбы, то ли трельяжа и позорно свалился на пол. Получать по морде в последний раз доводилось чуть ли не в далеком детстве, по иронии, тоже из-за сестры. Манфред и забыл, каково это.
Жмурясь и силясь встать, он услышал звон бьющегося стекла, заметил крупную фигуру убийцы, выпрыгивающего из окна. В спальню ворвался снег и мороз.
Кое-как все же встав, Манфред первым делом бросился к Фридевиге. Та лежала навзничь и часто дышала, поджав губы. Манфред осмотрел рану.
– Вытащи, – сдавленно потребовала чародейка.
Манфред приманил несколько капель воды, которые растянулись в колечко и оплелись вокруг ножа. Чародей осторожно приложил к плечу сестры ладонь. Фридевига вся напряглась и заныла, стиснув зубы.
– Вытащи! – приказала она, схватив Манфреда за запястье.
– Хочешь кровью истечь? – слегка гнусаво спросил чародей, покрывая края раны тонкой коркой инея.
Фридевига пару раз шумно втянула ноздрями воздух и смирилась.
– Что это было? – спросила она.
– Не знаю, – честно признался Манфред.
– Что это было⁈
– Я не знаю!
Но обязательно выясню, подумал он, приманив к себе обломок окровавленной сосульки.
Из коридора донесся грохот. В дверях появилась пара физиономий агентов Ложи.
– Магистр… – пробормотал один из них, пытаясь отдышаться.
– Где вы шляетесь⁈ – рявкнул Манфред.
– Кто-то проник в дом… – сбивчиво оправдался второй агент. – Одного ранил, двоих оглушил… остальных… нас запер… Мы только что взломали дверь…
– Догнать! – не дослушав оправдания, приказал Манфред, указав на разбитое окно. – Он не мог далеко уйти!
Оба агента вломились в спальню и бросились к окну, по очереди без особых раздумий выпрыгнули в сугробы со второго этажа и пустились в бессмысленную погоню. В коридоре гремели сапогами еще агенты.
– Чего уставились? – крикнул на них Манфред. – Магистр диктатор ранена! Быстро сюда медика!
Спустя пару минут Фридевигу осторожно вывели из спальни. Агенты подняли суету, всячески создавая видимость бурной деятельности, дабы не познать еще больше гнева начальства, которого все равно не избежать, и наутро полетят чьи-то головы.
Тело Максимилиана Ванденхоуфа, каким-то чудом не задетое в драке с неизвестным убийцей, накрыли простыней. Штатных некромантов и следователей КР и КС уже вызвали. Предстоит много бумажной работы, однако это Манфреда мало заботило. Это подождет.
Чародей стоял, крутя в пальцах испачканный в крови обломок сосульки. Самым важным сейчас было выяснить, кем был тот неживой и немертвый красавец, который только что убил одного и отхлестал двух магистров Ложи высшего порядка, а сам даже не почесался от взрыва, который в обычных условиях не оставит щепок от средних размеров здания. И Манфред догадывался, с кого стоит начать поиски.
Он спрятал сосульку в карман плаща, вздохнул и глянул на неподвижное тело бывшего ритора. На разбитое окно, под которым уже вырос маленький сугроб.
Манфред покрутил кистью, ловко шевеля пальцами. Снег скатался в три кома разных размеров, которые встали друг на друга от большего к меньшему. На самом верхнем образовалась пара впадин и дуга, даровавшая снеговику счастливую, хоть и глуповатую улыбку.
– С новым годом, Максим, – повторил Манфред и вышел из спальни.
***
Большой филин опустился на заснеженный подоконник чьего-то особняка на берегу Риназа. Встопорщив перья, птица недовольно нахохлилась, вглядываясь в морозную ночь огромными желтыми глазами. Здесь почти не гремели салюты, лишь где-то в отдалении слышались отзвуки бурного гуляния. Богатые люди ценили тишину и предпочитали нарушать ее подальше от своих домов.
Филин важно прошагал по подоконнику и припал к заиндевевшему стеклу. Всматривался долго, прежде чем понял, что это нужное окно в нужную спальню.
В темноте на мягкой кровати лежали в обнимку трое – мужчина и две женщины. Одеяла на всех не хватило, и крайняя к окну самка человека распутно и бессовестно сверкала голой спиной, задом и бедрами. К чести распутницы, на ее левой ноге остался белый чулок. Филин сосредоточил хищный взгляд на женской попке, даже склонил ушастую голову набок, раскрыл клюв и сощурил огромные глаза. Со стороны могло показаться, что птица чертовски довольна и хитро ухмыляется.
В душной спальне по ковру и полу были разбросаны чулки, туфли, панталоны, рубашки, брюки, со спинки кресла печально свисали фалды фрака. Чье-то воздушное зеленое платье было безжалостно смято и скомкано. В воздухе стоял крепкий алкогольный дух, пахло помадой, пудрой, духами, по́том обезумевших от похоти людей и животным сексом.
Женщина с краю кровати проснулась от монотонного звука, противно долбящего прямо по мозгу. Она разлепила глаза, не понимая, что ее разбудило. Так и не выяснив, женщина попыталась вернуться в объятья приятных сновидений. Поплотнее прижалась к любовнику, прильнула носом к горячей, еще влажной шее и жадно втянула ноздрями мужской запах, сводивший ее с ума весь вечер. Она коснулась его губами, потерлась об него гладким бедром, положила руку на талию и нахально соскользнула, жадно хватаясь за плотную задницу любовницы, которая обнимала мужчину с противоположенной стороны и мило сопела тому в плечо.
В сонную, одурманенную нестерпимым влечением голову поползли пошлые мыслишки, по спине пробежали мурашки, а бедра сами собой стиснулись от приятного ощущения между ними. Сколько же она вылакала афродизий? Судя по тому, как до сих пор заводится от одних только мыслей, как весь вечер мокла, горела, лихорадочно тряслась от одного лишь прикосновения, – все.
Звук повторился, стал навязчивее, к нему добавился скрежет острым по стеклу.
Женщина поморщилась, заворочалась, высвобождаясь из объятий любовника, перекатилась на спину. Монотонный звук стал просто невыносим. Женщина рассеянно повращала в темноте глазами, повернула голову к окну и заметила колотящую клювом в оконное стекло птицу.
Женщина, несмотря на сонливость и тяжелую от алкоголя голову, все поняла. Тихо простонав то ли со злости, то ли от обиды, она откинула одеяло, села на краю постели, приходя в себя. Во рту стоял привкус спирта, смешанного с чем-то химическим. Сколько она выпила?.. Не важно – пить не стоило даже первый бокал. И уж тем более мешать алкоголь с альбажем и афродизиями. Как звали ту рыжую… или не рыжую, которую она грозила поцеловать прямо туда у всех на людях, и, кажется, почти поцеловала?.. Хорошо, что с ума сошли все, а значит, стыдно утром будет всем вместе.
Женщина протерла ладонями лицо, неуверенно встала, держась то за воздух, то за идущую кругом голову.
Птица на подоконнике бесцеремонно разглядывала приближающуюся женщину с черной татуировкой-лозой по всему левому боку, на которой из одежды имелся только кое-как держащийся на левой ноге чулок и бархатная ленточка на длинной шее.
Аврора встала у окна, оперлась о подоконник и грузно навалилась на него, прижалась лбом к холодному стеклу. Какой еще дряни она намешала вечером и влила в себя? Лучше даже не знать. Обычный человек уже помер бы от отравления или остановки сердца. Аврора думать не хотела, что станется наутро с наивной, накачавшейся возбудителем и энергетиком дурочкой, которую она полночи баловала своими волшебными пальчиками и довела ладошкой до изнеможения и мокрых простыней. Потом чародейка почувствует себя аморальной сукой: накачивать простых людей чистой магией – слишком безответственно. Но это будет потом. Да и вообще, дурочка сама виновата. «Очень хотела попробовать с настоящей волшебницей», весь вечер сыпала лошадиные дозы афродизии, а Аврора просто из мстительной стервозности или стервозной мстительности пила, делая вид, что не замечает, и не успокоилась, пока не выжала шлюшку досуха. Их обоих.
Птица поскреблась когтистой лапой, отвлекая от мыслей. Аврора заскрежетала зубами, ее всю затрясло от омерзения. Она погрозила филину, махнула рукой, но настырная птица никуда не делась и снова заскрипела когтями по стеклу. Аврора замахала рукой, приложила палец к губам, обернулась на любовников. Те начинали недовольно ворчать сквозь сон.
Филин зажмурился и раскрыл клюв в немом издевательском хохоте. Аврора вздохнула, сдаваясь победившей сове, и указала пальцем в сторону. Филин недовольно повернул голову на занесенный снегом балкон по соседству, посмотрел на чародейку и встрепенулся.
– Кыш туда! – нетерпеливо прошипела она, тыча пальцем. – Я сейчас, – добавила она одними губами и показала раскрытую пятерню.
Филин презрительно, недовольно сощурил глаза.
– Кыш! – легко хлопнула по стеклу Аврора и сверкнула молниями в бирюзовых глазах.
Птица нехотя взмахнула крыльями и перелетела на балкон, усевшись на заснеженные перила.
Аврора повернулась в спальню. Хотелось плюнуть на все, нырнуть под одеяло, разбудить обоих любовников и помучить их еще немножечко, но назойливая сова-почтальон не уймется, пока не вручит письмо. Вот только вряд ли из академии волшебства.
Чародейка широко зевнула и бескультурно почесала правое бедро у самого паха. Затем потянулась, привстав на цыпочки и высоко подняв руки.
На кресле лежала шуба. Аврора не стала задумываться, чья это шуба и откуда взялась.
Через семь минут она не без усилий отворила дверь на балкон и встала на пороге, завернувшись в шубу на голое тело. После тепла и духоты спальни легкий мороз пробрал до костей и отрезвил.
Филин растянулся и увеличился до привычных размеров Эндерна, одетого в зимнее пальто и шапку. Оборотень придирчиво окинул чародейку взглядом с ног до головы.
– Ты зачем опять шерсть покрасила? – спросил он вместо приветствия, фривольно устроившись на ограждении, и нагло скосил птичьи глаза на нижнюю часть Авроры. – Везде.
По возвращении в столицу чародейка перестала быть блондинкой с непослушными, упругими пшеничными локонами, которые сложно приручить. Теперь она была шатенкой, а волосы, хоть и пребывали в беспорядке, отличались завидной покладистостью и были заметно короче прежней шевелюры.
– Ничего я не красила, – возразила Аврора. – Это мой настоящий цвет.
– Тха, а до того?
– Тоже.
– Я тя еле, сука, узнал, – пожаловался Эндерн. – По жопе только и расшифровал. И то не сразу. Два месяца, Графиня, не виделись, а жопу отожрала… скоро в дверь не пролезешь!..
Аврора жеманно закатила глаза.
– Ярвис, – мягким голосом перебила она его, – я знаю, ты от нее без ума. Ты приперся мою жопу обсуждать или по делу?
– По делу, – Эндерн спрыгнул в снежный сугроб, нагнулся и набрал в ладони снега. – На работу пора.
– Я и так вся в работе, – сказала Аврора, невольно глянув в сторону спальни.
– Тха, а вся работа в тебе?
– Да, Ярвис, глотать не успеваю, – устало покивала чародейка. – Давай быстрее. Чего тебе?
– Ни-хе-ра, – заявил Эндерн, долепив снежок. – А вот начальник хочет тебя. Быстро срочно.
– Зачем я ему?
Оборотень вяло кинул в Графиню снежок, который та не менее вяло приняла на правое плечо. Эндерн потер озябшие ладони, подул на них.
– Блаженное твое мудило нашлось, – наконец сказал полиморф с паскудной ухмылочкой.
– Что? – замерла Аврора.
– Ага. И, как обычно, сука, уже труп за собой оставил. А еще…
***
– Райнхард.
Он повернул голову.
– Пообещай мне, что не сбежишь, пока мы не закончим то, что начали.
– Хорошо.
– Дай слово.
– Даю.
– Поклянись!
Он нахмурился.
– Повторяй за мной: «Я клянусь сделать все, что в моих силах, чтобы поймать и наказать всех негодяев и Машиаха».
Он повторил.
– «А если нарушу клятву, пусть у меня отвалится мужественность!»
Он посмотрел на нее с неизменным своим красноречивым равнодушием.
– Шучу, я не такая злая. Обойдемся без последней части. А знаешь, без чего не обойтись?
– Нет.
– Без поцелуя. Я слышала, у демонов принято скреплять договор поцелуем.
– Тебя ввели в заблуждение.
– Вот черт! Я так и знала!
***
—…поимел начальника и его сестру, – продолжал Эндерн. – Только т-с-с-с, я тебе этого не говорил. Э, Графиня, ты че, спишь, что ли?
Аврора стояла, прижав ко рту ладонь, и отозвалась не сразу, только получив в лицо пригоршней снега, но как будто не заметила этого.
– Кто его видел? – утершись плечом, спросила она.
– Уши не моешь? – недовольно буркнул Эндерн. – Я ж тебе, сука, говорю, сам начальник с ним поручкался. Ходит теперь с харей помятой.
Глаза чародейки загорелись, и сложно было сказать, каким огнем.
– Где и когда это произошло?
– Да пару часов назад.
– Это точно он?
– Нет, но по описанию – он.
Аврора нетерпеливо облизнула губы и шагнула босыми ногами прямо в снег. От обжегшего стопы и щиколотки холода зашлось сердце и сперло дыхание в зобу, но чародейка испытала странно извращенное удовольствие.
– Где он сейчас?
– Слепетнул опять, – фыркнул Эндерн. – Вроде как ловят, но хули толку? А начальник хочет пару-тройку вопросов тебе задать. Ну, о блаженном.
– Раньше не хотел, – поежилась Аврора, обиженно надув губы.
– А щас, блядь, хочет! – разозлился полиморф. – Так что давай, Графиня, подмывайся, рот полощи – готовься, короче.
Аврора оглянулась по сторонам, шагнула по снегу. Стопы от холода начали неметь.
– Он у тебя? – спросила она, понизив голос.
– Кто?
Аврора протянула из-под шубы руку и требовательно сжала пальцы.
– Не придуривайся, Ярвис, ты прекрасно понял.
Эндерн немного поколебался, но все же выудил из-под пальто медную, позеленевшую от времени бляшку с замысловатой гравировкой. Аврора жадно схватила талисман возврата и поднесла к глазам.
– Это же не твой, – сказала она, узнав возвратник ван Бледа.
– Тха, тебе-то не все равно? – хмыкнул оборотень.
– У него осечка двадцать шесть процентов, – напомнила Аврора.
– Че, – прищурился Эндерн, подбрасывая снежок, – по ляжкам потекло, а?
Аврора упрямо вскинула голову, блестя глазами. Сбросила с плеч шубу и гордо расправила плечи. Без раздумий надела на шею возвратник. Она чувствовала ту же сумасбродную эйфорию, то же безразличие и презрение к собственной участи, словно обрела бессмертие, как тогда, когда впервые взяла талисман ван Бледа. Но прикосновение ледяной бляшки к горячей коже немного отрезвило и сбило героический настрой. В голове промелькнула предостерегающая мысль: «Что ты делаешь, дура?» Или не в голове? Или это насытившаяся похотью, нажравшаяся ей до отвала лениво ворочающаяся внутри мерзость угадала намерения хозяйки?
– Так и пойдешь? – ухмыльнулся Эндерн, нагло разглядывая трясущуюся от ли холода, то ли от страха и нервного возбуждения, покрытую гусиной кожей Аврору. – Непомытая, непричесанная?
– Если я папочку ублажу, – выдохнула она облако пара, – он меня сам искупает и причешет. А если нет – не побрезгует и так оттрахает. Ты же сам сказал, что быстро срочно. Зачем медлить? – чародейка глубоко вдохнула, закрыла глаза, задержала дыхание. – Respondendum! – выдохнула она, сверкнула и растаяла – осталось лишь облачко почти невесомой, искрящейся в темноте пыльцы.
Эндерн поскреб небритую щеку и рассмеялся, представив, как на стол начальнику валится голая баба.
Оборотень запрыгнул на перила балкона, ловко развернулся на одной ноге, раскинул руки, оттолкнулся и спрыгнул спиной вниз.
В ночное небо бесшумно взмыл большой филин.
Любовники в спальне зябко поежились под одеялом от заползающего в спальню холода, крепко обнялись, но решили, что самый лучший способ согреться – друг об друга.
***
Дом был заброшен.
Хотя название «дом» сохранилось за ним сугубо по старой памяти. Это была ассиметричная, скособоченная каменно-деревянная коробка на отшибе, продуваемая всеми ветрами, и по правильности своей геометрии больше напоминала детский рисунок, какие обычно рисуют после ночных кошмаров.
Когда-то дом был доходным, и его сдавали до последнего, пока в начале позапрошлой зимы не обвалилась крыша, похоронив под собой несколько семей. Только тогда даже за большие взятки чиновники перестали считать дом пригодным для жилья, постановили расселить его, просто вышвырнув всех немногочисленных жильцов на улицу, а само здание предназначили к сносу. Вот только никто до сих пор к работам не то что не приступал, никто еще не взялся за контракт. В высоких кабинетах решали, кому дать возможность нагреть руку на покойнике.
А покойник стоял и пугал своим разлагающимся трупом окружающих.
Этого дома сторонились и избегали даже бездомные. Поговаривали, когда-то, лет сто назад, здесь жил странный старик, баловавшийся вызовом демонов Той Стороны, а лет тридцать назад здесь поймали ведьму-вредительницу. Всего каких-то десять лет назад в одной из квартир произошло страшное убийство, которое так и не раскрыли, а убийцу не нашли. Каждые лет двенадцать-тринадцать тут кто-то вешался, резал себе вены или стрелялся. Каждые лет пять из окон падал чей-то ребенок. Ну а плотника, дворника, слесаря или трубочиста увозили в ближайшую больницу для бедных с тяжелой травмой каждый год, пока в доме жили, – на это никто внимания даже не обращал. Но и после расселения нет-нет, да проходил слух, что здесь нашли очередной свежий или не очень труп, и далеко не всегда нищего.
Тем страннее было видеть сегодня столпотворение вокруг нехорошего дома на столичной окраине. Те, кто возвращался с ночных гуляний, непроизвольно вливался в собирающуюся на улице толпу и донимал присутствующих одними и теми же вопросами. Но никто ничего вразумительного ответить не мог – простых зевак близко не подпускали, а пробиться сквозь оцепление никто не решался. Слишком много голубых мантий, а чародеям задавать вопросы не принято.
Оттого наблюдатели, когда им надоело томиться в неведении без внятных объяснений, то есть уже минут через десять, принялись объяснять все себе сами, домысливая, додумывая и добавляя капельку фантазии для складности, остроты и увлекательности.
Через час уже никто не сомневался, что чародеи Ложи прибыли ловить древнего демона, который с давних пор обитал в подвалах нехорошего дома и вот наконец-то почти вырвался на свободу. И чем настойчивее кто-нибудь принялся бы отрицать или оспаривать, тем истиннее становилась бы эта версия.
Поэтому чародеи никогда ничего не отрицали и не оспаривали.
Узнать, что там происходит, все-таки очень хотелось, и кто-то в толпе стал увлеченно рассказывать, как бы он поступил, чтобы узнать скрываемую правду, будь он… например, невидимым.
Невидимке было бы легко проскочить мимо напыщенных баранов в голубых мантиях, мерзнущих на предрассветном холоде. Да еще и в новогоднее утро, когда все мысли только и заняты тем, как бы поскорее все уже закончилось и откусить бы хоть кусочек пропущенного праздничного пирога. Они там так натоптали, что твоих следов даже не заметят. Еще проще отвлечь их внимание и прошмыгнуть через черный ход. Там дверь давно скрутили. Туда обычно ходят гадить, если сильно прижмет. Вонь, наверно, чудовищная. Если в темноте не видеть, точно можно вляпаться и говняных следов везде на снегу оставить. А снегу внутрь намело за три дня – утонуть, наверно, можно.
Лестница там еще очень паршивая, ненадежная. Надо быть пушинкой и порхать бабочкой или скакать горным козлом – половина ступеней давно обвалилась. Но это меньшая из бед, хуже те, что остались. Хрен их знает, на какие можно наступать, а какая с треском провалится – и полетишь ты вниз недолго, но навсегда.
Еще и жутко там. Ветер воет, бухает что-то, где-то колотит, скрипит так страшно, будто сейчас все на башку обвалится и рухнет. В оставшихся перекрытиях как будто бегает кто-то. И чудится постоянно чей-то плач, с подвыванием, от которого сердце сжимается. До мурашек пробирает от страха, когда идешь, слушаешь такие мертвые звуки в колючей мертвой темноте и понимаешь, что никого живого там нет, кроме тебя, ты там совсем один. А самое страшное, случись с тобой что – оступишься, упадешь, разобьешься, – и эти звуки тебя проглотят, потеряешься в них и останешься навсегда. Никто на помощь не придет. И разбитая рама продолжит монотонно и безразлично стучать, дребезжа осколком битого стекла.
А подняться-то на самый верх надо, туда, где крыша просела, но еще осталась. Где можно под навесом укрыться и спрятаться. Ведь Ложа тут не просто так, кого-то выследила. Да хоть и демона, дьявола, черта или беса с Той Стороны. А бес не дурак, понимает, что, раз бежать некуда, надо забраться повыше, чтоб посложнее было достать, а в случае чего – подороже продаться да побольше с собой забрать.
Там пара квартир на самом верху. Но налево можно даже не ходить. Дверь выворочена, на одной петле грустно так висит. А за дверью – дыра. Там-то крыша и обвалилась и на пару этажей вниз ушла. Глянешь – так и кружит, дух захватывает, как представишь, как оно все когда-то рушилось. Зачем туда вообще переться? Подходить-то даже страшно: скользко, небось, чуть оступишься, ухватиться не за что – сам туда и полетишь.
А справа двери даже нет. Только черный проем. Туда тоже страшно идти, но можно. Главное, под ноги смотреть. Мусора там всякого осталось, об который споткнешься и носом пол пропашешь, если не свалишься на что-нибудь, обо что башку расшибешь. Ветер там хуже всего свищет, насквозь продувает, та самая рама зловеще стучит, дребезжа битым стеклом. Холодно – как в самой Бездне. Вот там-то дьяволу самое место и прятаться. В каком-нибудь темном углу, где сложнее всего приметить. Сидит, не шелохнувшись, снегом занесло, белый, как мел, и холодный, ледяной прямо-таки. Тронешь – обожжешься. С очередным жмуриком, окочурившимся пару дней как, легко спутать.
Но дьяволу-то того и нужно. Дьявол хитер, коварен. Только заиграет желание проверить, только протянешь руку, чтоб удостовериться, дьявол тебя ка-а-ак
он вцепился ей в запястье. Прятаться больше смысла не было, и Аврора сняла маскировку. Второе зрение помогало, но его она все равно почти не видела. Помогал только голубой кристалл, и то несильно. Чародейка чувствовала себя беспомощной, а оттого оскорбленной. Чародеи арта в принципе не жаловали талисманы, их использование било по самолюбию. Но сегодня пришлось обвешаться ими с ног до головы.
