Текст книги "Новый порядок 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Dьюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
Бруно почесался за ухом.
– Да я как-то и сам понял, – хмыкнул он, – но спасибо, что напомнили.
– Однако, – продолжил чародей, выдержав паузу, – несмотря на достойные сожаления связи, вам удалось выжить. А это настоящий талант. Не расскажете, что еще вы знаете? Что умеете? Может, у вас есть какие-нибудь пожелания?
Бруно украдкой глянул по сторонам. Хотелось обернуться на Эндерна, но Маэстро и так как будто видел недовольную морду оборотня и его сжатый кулак, как бы говорящие «Только не проебись».
Бруно вздохнул. Как ему все надоело, как он от всего устал…
– Ничего не знаю, – быстро ответил он. – Ничего не умею. Хочу ничего не делать и получать за это деньги.
Высокомерная приветливость на лице Манфреда сменилась растерянностью, а затем откровенным неудовольствием человека, не привыкшего слышать дерзость в свой адрес. За спиной послышалось громкое сопение. Бруно за пару секунд нарушил все инструкции, которые Эндерн зачитывал несколько минут и грозил за их нарушение серьезными последствиями. Но Бруно было все равно – ему хотелось побыстрее выйти отсюда. Любым способом.
– Хм… – хмыкнул Манфред, поглаживая бороду. – Хм… ну что ж… – протянул ничего хорошего не предвещающим тоном, поглядывая Бруно за спину. И неожиданно расплылся в широкой, хитрой улыбке, шагая к Бруно: – Идеально! Вы, – – он фамильярно положил ему руку на плечо, – именно тот, кого я так долго искал.
***
– Здрасьте.
Бальтазар Гайстшписен уже дочитал «Анрийский вестник», давно допил кофе. Взглянул на часы – стрелки показывали тринадцать минут первого.
– Опаздываете, Бруно, – вместо приветствий заметил он.
– Ага, – покивал Бруно. – Больше не буду.
Не нужно было быть менталистом и считывать чьи-то мысли, чтобы понять: нагло врет. Бальтазар не любил наглых людей, но никогда не злился на них. Было средство борьбы с ними гораздо лучше – он просто доставал блокнот и молча, без эмоций делал запись.
Но Бальтазар не взял с собой блокнота. Да и не на том он в Анрии положении, чтобы такие записи кого-то пугали, но привычки, привычки…
– Ну так что, – улыбнулся Бруно, сверкнув дыркой на месте верхнего зуба, – будем глазки друг другу строить или дело делать?
– Время дорого, – согласился Гайстшписен. – Как отсюда быстрее всего добраться до Модера?
***
За окном снег заваливал улицы и крыш столицы. А в камине восхитительно потрескивал огонь. Ощущение тепла и уюта, запах фруктов и женских духов погружали в сон, напрочь отбивая желание вставать и куда-то идти.
Манфред фон Хаупен лежал на удобной софе, вместо подушки используя мягкие бедра Аши. Девушка не возражала. Она сидела, откинувшись на спинку, и неторопливо отправляла себе в рот сочные дольки апельсина из вазы с фруктами на столике при софе. Иногда откусывала дольки по кусочку, брызгая во все стороны сладким соком, который потом тек по красивым губам, капал с острого подбородка на пышный обнаженный бюст. Манфред журил пальцем, но Аша лишь хихикала в ответ, а ее тяжелые груди с коричневыми сосками колыхались и вздрагивали до того завораживающе, что дух захватывало. Смуглая бесстыдница прекрасно чувствовала настроение хозяина и понимала, когда ей можно почти все.
Такое чутье ей досталось от животной формы, а вместе с ним и немота. Среди оборотней это было широко распространено: каждый при рождении получал что-то от духа-хранителя, но зверь требовал что-то взамен. У Аши он забрал голос. Так, по крайней мере, полиморфию объясняли когда-то, когда по обе стороны Саламановой Граты рождались люди, способные обращаться животными. Манфреду нравилось это объяснение, оно выглядело поэтичным, оттого не хотелось портить его прозаично поврежденными трансформациями организма голосовыми связками.
Очередная капля сока упала первому мастеру на щеку. Он нехотя раскрыл глаза и недовольно проворчал. Аша по-кошачьи сощурила золотые глаза, сложила блестящие губки бантиком и собрала кончиком пальца потревожившую хозяина каплю, поднесла ко рту и слизнула.
– Бесстыжая, – буркнул Манфред и культурно зевнул. – Максим, на чем мы остановились?
Карлик сидел на резном стуле на расстоянии вытянутой руки от софы и болтал ножками. К смуглым прелестям Аши он был поразительно равнодушен, как и ко всем женщинам в целом. Даже обе вертихвостки не сумели добиться ничего, как ни пытались. Иногда Манфред поддавался всеобщей глупости и тоже начинал подумывать, что Максимилиан выбрался из какой-нибудь пещеры горного короля. Сам карлик ничего о себе никогда не рассказывал. Как и Аша, был нем, но не от рождения, а потому, что кто-то отрезал ему язык. Возможно, даже сам. Впрочем, для Манфреда это было дополнительным положительным качеством. К тому же у Максимилиана имелись куда как более ценные таланты – навык скоростного письма, а главное – феноменальная память, которой Манфред доверял то, что не доверил бы себе или бумаге.
Максимилиан протянул чародею исписанный блокнот. Манфред лениво полистал несколько последних страниц, отбиваясь от Аши, которая пыталась скормить ему огромную виноградину.
– Ну, – прожевав ягоду, подытожил он, – похоже, все. Я ведь ничего не забыл? Никого не упустил?
Максимилиан быстро стер рукавом мантии небольшую доску, к помощи которой прибегал, когда простого ворчания и кивков ему уже не хватало. Быстро написал что-то мелом и развернул к чародею.
Манфред прочитал и закатил глаза.
– Опять? – мученически простонал он. – Неужто ты до гроба будешь мне об этом напоминать?
Карлик с серьезным видом покивал. Чародей поднял на Ашу взгляд.
– Ну ты видишь? – пожаловался он. – Видишь, что со мной творят эти четыре с кончиком фута тоталитаризма? Большой Максим так мной не командует, как его маленькая копия!
Аша надулась, поджала губы и погрозила карлику пальчиком, звеня каскадом золотых браслетов.
– Напомни-ка мне, карманный ты мой диктатор, за что я вообще тебя держу при себе?
Максимилиан стер с доски и написал.
– И то верно, – быстро сдался Манфред. – Ну, Максим, понимаешь, я не хочу, чтобы хоть где-то были следы и намеки на мои позорные провалы. Даже в твоей голове.
Карлик задумчиво почесал куском мела длинный нос, стер с доски и картинно вывел на ней: «КОНЕЦ?»
Манфред заглянул в блокнот, подкрутил кончик бороды.
– Пожалуй, ты прав, – глубоко вздохнул он после раздумий. – Как и всегда. У нашей истории и впрямь должен быть постскриптум.
Post Scriptum
Столица,
январь 1637 года от Сожжения Господня
Ночное небо окрасили яркие огни салютов и фейерверков, а над острыми шпилями башен Arcanum Dominium Magnum возвысилось огромное поздравление и пожелание счастья в новом году, видимое из любой части украшенной гирляндами и бумажными фонариками столицы. Люди заполонили площади и улицы, делились счастьем и радостью друг с другом. Веселье и гулянья гремели везде: от изысканных балов в Гольденштернском дворце и в Третьей Башне Dominium Magnum до всеобщих пьянок в самых дешевых кабаках на окраинах и в столичных трущобах. Даже у разведенных костров кто-то находил способ хоть как-то поделиться тем малым, что есть.
Ложа потратила немало средств и сил, чтобы для новогодней ночи создать настоящую зимнюю сказку. Три дня валил снег, лежавший теперь пушистыми белыми сугробами. Стоял легкий мороз, чуть покалывающий носы и зарумянившиеся щеки. Небо над столицей было ясным, усеянным россыпями звезд, а луна – до того яркой, что казалась белым солнцем. Несколько магистров-аэромантов, ответственных за погоду, по давно сложившейся традиции, полностью опустошили себя и довели до предсмертного состояния. И все лишь затем, чтобы дать людям ту самую зимнюю сказку и немного самого настоящего новогоднего волшебства. А люди в ответ любили Ложу. Всего одну ночь в году и всего лишь в одной столице. Ведь сказки для всех быть не может, а к паршивой погоде где-нибудь в Йордхафе или Дюршмарке и так давно привыкли.
Однако не всем в новогоднюю ночь было суждено веселиться, радоваться и верить, что следующий год станет лучше предыдущего.
Не только дворники работали не покладая рук, расчищая улицы от снега. Люди, увлеченные праздником и весельем, почти не замечали проезжающих черных карет с угрюмыми возчиками на козлах. А если и замечали, предпочитали делать вид, что не замечают. Подумаешь, черные кареты без гербов и иных опознавательных знаков. Просто кто-то инкогнито спешит на карнавал в известном салоне известной графини, на бал-маскарад во дворце дальнего родственника императорской фамилии или на свидание в тайном клубе, где обычно кроме маски ничего больше не носят.
В какой-то мере граждане столицы были даже правы: в своего рода маскараде пассажиры тех карет действительно поучаствовали.
Угрюмые черные кареты останавливались на небольшом отдалении от богатых домов. Из них выходили не менее чем возчики угрюмые люди в тяжелых плащах. Из подворотен, а иногда, казалось, и просто ниоткуда, просто из ночной тьмы, к ним присоединялись другие молчаливые люди. Вместе они заходили в дома, где шло празднование в семейном, дружеском кругу или даже в гордом одиночестве. Некоторое время на улице царила тишина, нарушаемая треском и грохотом разливающих яркими красками над столицей салютов. Затем из дверей выводили хозяев тех домов, по одному, по двое, реже по трое, с мешками на головах и с необычно блестящими матовыми наручниками на запястьях, вели к черным каретам, запихивали внутрь и увозили. Иногда перед этим в окнах вспыхивал яркий свет, после чего из дверей домов кого-то выносили.
Черные кареты в ту ночь подъезжали не только к чьим-то домам. Останавливались они возле дворцов, возле известных салонов и даже у тайных клубов. Люди в черном без церемоний забирали чьих-то мужей, чьих-то жен, чьих-то хороших друзей, чьих-то любовников и любовниц прямо из постелей и не давали никаких объяснений. А любые протесты просто игнорировали. Любое сопротивление без жалости подавляли, а особо рьяным протестующим надевали запасной мешок на голову и увозили с собой.
Людей в черном видели даже в коридорах Arcanum Dominium Magnum, а после этого таинственным образом исчезло несколько магистров Собрания Ложи.
В ту ночь в столице пропало больше сотни человек. Но что такое сотня для города с официально миллионным, а не официально – полуторамиллионным населением? Никто их пропажи даже не заметил.
Никто особо не драматизировал, когда выяснилось, что большинство из пропавших оказались не последними в Империи и Ложе людьми высоких рангов и званий, на высоких постах и должностях. А когда через месяц большинство из пропавших и нашедшихся предстало перед судом, почти все пожали плечами: подумаешь, каких-то там воров и казнокрадов судят за воровство и казнокрадство. Сколько их было, есть и еще будет.
Но через много-много лет эту новогоднюю ночь назовут «Ночью тихого террора». И чем больше лет пройдет, тем больше найдется свидетелей, очевидцев и, конечно же, жертв, чудом переживших ужас, пострадавших от несправедливости и беззакония, и еще больше – тех, кто исчез в неведомых застенках навсегда. А когда кто-то зачем-то посчитает всех несчастных жертв, вдруг обнаружится, что в имперской столице столько людей никогда и не жило.
***
– С новым годом, Максим.
Максимилиан Ванденхоуф был красив и для своих семидесяти двух выглядел очень молодо, гораздо моложе Манфреда, которого был старше на девять лет. Он по праву носил титул грозы всех лаборанток, ассистенток и старшекурсниц, которых завоевал до, во время и после Фридевиги если не тысячу, то близко. Ванденхоуф обладал горделивым античным профилем и истинно менншинским фасом, многие подозревали в нем наличие королевских, а то и царских кровей, но это было отнюдь не так. Десятый ритор Собрания был родом из Дюршмарка, из мелкого села, название которого вряд ли есть на дорожном указателе. Весь свой профиль он вылепил себе при помощи колдовства и потратил на это столько, сколько не каждая чародейка тратит.
Ритор лежал на огромной кровати под балдахином. Что удивительно – в гордом одиночестве. Возможно, оттого что буквально день назад вернулся из Эдавии, где больше месяца представлял Ложу на мирной конференции, решавшей судьбу Нордомейна и Тьердемондской республики. В основном Нордомейна. В основном – кому полуостров будет так или иначе принадлежать. Результаты конференции Собрание Ложи признало удовлетворительными.
Максимилиан сел, потирая спросонья ярко-голубые глаза. Второе зрение рассеивало тьму, и в полумраке ритор в своей ночной рубашке и колпаке выглядел довольно нелепо.
– Фрида? Фред? – похлопал он глазами на близнецов, стоявших у кровати. – Что вы тут делаете? Как вы сюда попали?
– Через дверь, гражданин Ванденхоуф, – мрачно ответил Манфред, – че-рез дверь, – повторил он по слогам.
Ритор наконец-то проморгался и заметил, что на консилиаторе и первом мастере черные утепленные плащи Комитета Равновесия, надетые поверх голубых мантий Ложи. Фридевига позволила себе меховую шапку, из-под которой на плечо свисала ее толстая русая коса. Высшие магистры редко надевали мантии, только по особенным случаям. Ванденхоуф если и догадался о чем-то, то виду не подал.
– Все твои дурацкие шуточки, Фред… – фыркнул он, поежившись.
В спальне было холодно – ритор где-то вычитал, что холод полезен для красоты и здоровья, в особенности для гидромантов, и с тех пор при помощи зачарованного льда на стенах поддерживал оптимальную, как он считал, для себя температуру. Оставалось гадать, как к таким условиям относились заглянувшие ознакомиться с коллекцией тейминских бабочек ассистентки-пиромантки и как весело они звенели заледеневшими жидкостями.
– Мы не склонны шутить, гражданин Ванденхоуф, – сказала Фридевига таким тоном, что в спальне похолодало еще больше. Едва заметная дрожь рук почти не выдавала ее истинного состояния.
– Гражданин? – переспросил Ванденхоуф, вымученно усмехнувшись. – Да вы превзошли саму себя, магистр консилиатор фон Хаупен.
– Уже не консилиатор, гражданин Ванденхоуф, – надменно возразил Манфред, отвечая за сестру. Та на длинные фразы была не в состоянии. – Согласно Кодексу Ложи, магистр консилиатор возводится в должность магистра ритора Собрания Ложи с экстраординарными полномочиями диктатора сроком на полгода, в случае если…
–…в случае если должность ритора Собрания Ложи по тем или иным причинам вакантна, – бесцеремонно перебил Максимилиан, – или на эту должность не может быть избран магистр соответствующего достоинства и силы. Спасибо, что напомнили, магистр фон Хаупен, – раздраженно добавил он. – Только причем?..
– Ах да, – Манфред стукнул себя по лбу и повернулся к сестре, – совсем с памятью плохо стало. Магистр фон Хаупен, почему мы вопиюще нарушаем протокол?
Фридевига нервно дернула напряженной шеей. Манфред неторопливо залез во внутренний карман плаща и достал свернутый в трубочку лист бумаги, перетянутый лентой с голубой печатью. Подступив к кровати, чародей протянул его главе Ложи и дипломатично отошел, заложив руки за спину.
Максимилиан нетерпеливо сорвал ленту, развернул лист, быстро прочитал. Идеально очерченные брови то хмурились, то ползли ко лбу с неглубокими морщинами на ухоженной коже, ярко-голубые глаза то вспыхивали, то тускнели в полумраке. Прочитав дважды, бывший десятый ритор Вселандрийской Ложи чародеев положил постановление о своем низложении себе на ноги и несколько минут сидел с закрытыми глазами, почти не дыша. Манфред ожидал реакции более бурной. Фридевига очевидно тоже – тихий шок бывшего мужа злил ее, прямо-таки распирал от бешенства.
– Вот как, – севшим голосом наконец сказал бывший ритор и потер пальцами глаза. – Значит, ты меня наконец-то скинула, Фрида, чтобы больше не соблюдать даже видимость приличий? На каком же основании?
– «Statera super omnium», – выдавила из себя Фридевига, стиснув побелевшие пальцы.
– А причина?
– А причина, гражданин Ванденхоуф, – вновь выручил сестру Манфред, – подозрения в государственной измене и измене Равновесию. Вот, кстати, ордер на ваш арест, – он достал из кармана еще один лист бумаги и шагнул к кровати, протягивая ритору, – а на улице вас дожидается не столь комфортная, как вы привыкли, но надежная карета, которая доставит вас в Комитет Равновесия для дачи предварительных показаний. Рекомендуем уже собирать необходимые вещи, дабы не тратить время зря.
Ванденхоуф ознакомился с ордером и совершенно спокойно, неторопливо, нарочито медленно порвал документ на мелкие кусочки. То же самое он проделал с извещением о заочном снятии с должности единогласным голосованием Собрания Ложи. В несколько усеченном составе, поскольку трех магистров к тому моменту уже допрашивали в Комитете Равновесия.
– Я никуда не поеду, – высокомерно заявил он, смяв клочки и бросив их на ковер. – Уж не на основании этой фальшивки точно. А на вас обоих, – он возмущенно ткнул в близнецов пальцем, – я немедленно подам жалобу!
Манфред переглянулся с сестрой. Четко очерченные, ярко накрашенные губы Фридевиги дрогнули в зловещей усмешке.
– Разумеется, гражданин Ванденхоуф, – вежливо поклонился примо антистес, – у вас есть такое гражданское право. Более того, вам полагается адвокат, который поможет правильно составить и подать эту жалобу, но только после того, как мы прибудем в Комитет Равновесия…
Зачарованный лед на стенах тревожно захрустел и затрещал. Фридевига, словно только и ждавшая этого, вскинула руки. Лед, подчиняясь резким движениям ее кистей, сорвался со стен полужидкой массой, собрался под потолком в центре спальни и двумя потоками устремился под балдахин, где вновь с хрустом и звоном затвердел, образовав вокруг Максимилиана Ванденхоуфа полусферу, усеянную изнутри острыми шипами.
– А вот этого делать не стоит, – запоздало проговорил Манфред опешившему бывшему ритору. – Попытка сопротивления лишь усугубит ваше положение.
Один из шипов вырос и удлинился, застыв в опасной близости от шеи Ванденхоуфа.
– Только дай мне повод… – сквозь зубы процедила Фридевига, тяжело дыша.
Манфред щелкнул пальцами, и острый шип раскололся.
– Магистр фон Хаупен, держите себя в руках, – посоветовал чародей.
– Он. Убил. Моего. Сына, – задыхаясь от злобы на каждом слове, прошипела чародейка.
– Да, – кивнул Манфред, – и ответит за это и за многое другое, как только суд докажет его вину.
Фридевига сжала трясущиеся кулаки. Лед задрожал, сфера чуть сжалась. Чародейка зловеще сверкнула ярким аквамариновым светом, полностью заполнившим глаза. Сфера ужалась еще больше, уже обжигая холодом острых шипов затылок и виски Ванденхоуфа. Манфред предостерегающе поднял руку, готовясь перехватить сестру, чтобы та не наделала глупостей, но Фридевига сама остановилась, резко раскинув руки в стороны. Сфера рассыпалась на разлетевшиеся и вонзившиеся в стены ледяные копья.
Максимилиан и в этот раз отреагировал почти спокойно, лишь поправил колпак на своих черных волосах.
– Я не совсем понимаю, – заговорил он, – в чем меня обвиняет госпожа конси… ритор Собрания, – поправился бывший ритор с натянутой улыбкой.
– Девяносто восьмая, восемьдесят вторая, восемьдесят девятая, семьдесят девятая, пятьдесят восьмая, сорок вторая и тринадцатая статьи Кодекса Ложи, – услужливо перечислил Манфред. – Надеюсь, расшифровывать вам их не нужно.
Ванденхоуф выслушал, то кивая, то качая головой, то удивленно поднимая брови. Затем склонил голову, задумчиво поглаживая бритый подбородок.
– Позвольте поинтересоваться, кто же мои соучастники и сообщники? – взглянул он на Манфреда.
– Не позволим, – непреклонно отрезал тот. – Вы скоро с ними сами встретитесь, уверяю. В сию минуту их тоже арестовывают по тем же по подозрениям в тех обвинениях жандармы и магистры Комитетов Следствия и Равновесия. Иными словами, Максим, – Манфред заложил руки за спину, – мы знаем все.
– Так уж и все? – заблестел глазами ритор.
– Практически, – не дал себя сбить Манфред. – Остальное выяснит следствие.
Максимилиан посидел на кровати в задумчивости и вдруг повеселел, меняясь в лице.
– Позвольте тогда узнать, на чем я прокололся? – спросил он, откинув одеяло и свесив ноги на пол. – О, не стоит переживать о нарушении протокола. Вы все равно собрались везти меня в КР, а там меньше всего станут интересоваться моими словами и жалобами.
Манфред вновь молча посоветовался с сестрой. Внезапная перемена в поведении Максима ему не очень нравилась.
– Ну так что? – спросил бывший ритор, перекинув хвост ночного колпака назад. – Считайте это моим последним желанием.
Дом был оцеплен. Вся охрана и прислуга была повязана бойцами КР и Комитета Следствия. Об операции до последнего момента не знал никто, кроме Манфреда, Фридевиги и Фредерика Кальтшталя. В последнем первый мастер почти не сомневался – не каждый день предлагают кресло ритора Собрания Ложи, как только закончится срок диктаторства. К тому же Кальтшталь был самым преданным и верным врагом семьи фон Хаупен и политическим оппонентом в Ложе. Уж в ком Манфред не сомневался никогда, так в своих врагах.
Оттого и не видел смысла в том, чтобы Максим тянул время – на выручку ему никто не придет. Разве что просто надышаться перед смертью.
– На мелочи, Максим, – сказал Манфред, – на сущей мелочи. Тебя не выдали даже твои ловкие финансовые махинации через «Вюрт Гевюрце». К слову, действительно очень ловкие, стоит отдать должное твоим финансистам. Помнишь Рудольфа Хесса?
– Понятия даже не имею, кто это, – хмыкнул Максимилиан, встав с постели. Возможно, даже не врал.
Он бросил колпак на перину и направился к ширме у шкафа с одеждой, на ходу стягивая ночную рубашку. Этот ребяческий жест как бы говорил: «Гляньте, чего вы хотите лишить этот несчастный мир – этого торса, этих плеч, этих мускулистых рук, ног атлета, крепкого зада и увесистого срама, от которого и у двадцатилетних жеребцов, полных сил и здоровья, разовьются комплексы неполноценности». Жест в общем-то бессмысленный, но Максимилиан Ванденхоуф наслаждался своим нарциссизмом.
Манфред брезгливо отвернулся, возложив наблюдение за голым бывшим ритором на плечи сестры, и продолжил:
– Ренегат, убитый в Анрии неким крысоловом по имени Хуго Финстер. За наградой крысолов так и не явился, а даже если бы явился – все равно не получил бы, поскольку пермит на Хесса был в срочном порядке аннулирован приказом свыше. Габельскому отделению Ложи это показалось странным, они отправили запрос, на который никто не ответил… Коротко говоря, ответственных лиц в той, казалось бы, мелкой ошибке или должностном нарушении нашлось много. Но в конце концов кое у кого сдали нервы, он указал на другого, затем на третьего – и так мы дошли до виновных, открывших нам много дивного, пока ты, Максим, разыгрывал из себя миротворца и катался по мирным ассамблеям в Сирэ и Меддии. Признаюсь честно, – добавил Манфред, немного помолчав, – никогда бы не подумал, что за всем этим стоишь именно ты.
– Тем дольше удавалось вас обыгрывать, – усмехнулся из-за ширмы Максимилиан.
– Скажи-ка, Максим, – тоже повеселел Манфред, – не для протокола, конечно. Ради чего ты все это устроил?
Максимилиан выглянул из-за ширмы.
– Ради того, чтобы сделать Ложу тем, чем она была когда-то, – легко признался он. – До устроенного статеритами кризиса, из которого сумела выползти, только унизившись перед Империей.
Манфред сокрушенно покачал головой. Все это фарс, но другого он от Ванденхоуфа и не ожидал.
– Неужели развязывание войны и расшатывание общественного порядка как-то этому поможет?
– Разумеется, – подал голос Максимилиан. – Посмотри, как мы выступили в Тьердемонде, как с позором бежал из-под Вьюпора сам железный Беренхолль! – злорадно рассмеялся он. – Если Империя будет втянута в очередную крупную войну, она неизбежно ее проиграет – у Фридриха уже не хватит ни сил, ни денег, а уж его союзники – просто смех. Но у Ложи найдутся средства, чтобы проспонсировать пару таких войн.
Сложив руки на груди, Манфред подкрутил кончик бороды.
– Твоими финансовыми махинациями? – не без иронии уточнил он.
– И ими в том числе, – серьезно подтвердил Ванденхоуф. – Конечно же, отдать займы кайзер, к пятидесяти годам так и не наигравшийся в оловянных солдатиков, не сможет. Ему придется оказать пару ответных услуг. Ну а общественный порядок сделает кайзера посговорчивее, когда Собрание Ложи выдвинет пару рациональных инициатив. Например, по восстановлению корпуса ауксилии, разогнанной в девяносто шестом году вашим, кстати, отцом. Для поддержания внутреннего порядка, конечно.
Фридевига, следившая за Ванденхоуфом за ширмой, тихо рассмеялась. Манфред лишь многозначительно улыбнулся.
– А если для этого порядка придется попытаться еще раз сбросить кайзера… – еще многозначительнее не договорил он.
Максимилиан Ванденхоуф вышел из-за ширмы, одетый в парадную риторскую мантию. Чего у бывшего ритора было не отнять – он смотрелся в мантии Ложи и ловко создавал иллюзию, что под ней могучий и мудрый чародей, прямиком из древних легенд, в которых волшебники наставляют королей. Но, к сожалению или счастью, под риторской мантией с тридцати девяти лет скрывался довольно посредственный и не самый сильный гидромант не самого большого ума и не великой мудрости.
– Вы не хуже меня понимаете, что Империи осталось недолго, – проговорил Ванденхоуф, подняв голос. – Десять или сто лет – уже не играет роли. Чтобы спасти ее и себя, мы должны действовать уже сейчас. Если для этого потребуется разрушить ее и построить заново – быть посему. Взгляни на Тьердемонд, – он неопределенно указал рукой. – У них получилось. Так почему же не получится у нас? Только лучше, потому что править будем мы, чародеи, те, к этому предрасположен, а главное, обладает достаточной силой, чтобы удержать власть в своих руках!
Речь бывшего ритора не возымела никакого эффекта. Кажется, даже Фридевига несколько успокоилась. Она стояла, скрестив руки на груди и склонив голову набок, глядела с легкой усмешкой. Ледяные копья в стенах чуть заметно дрогнули.
– Как много высоких слов, Максим, чтобы оправдать пошлые спекуляции и банальные амбиции человека с манией величия и комплексом неполноценности, – сказал Манфред. – Тебе был нужен бунт в Анрии, чтобы отрезать Империю от мира, хотя бы на какое-то время, за которое ты и твои подельники успели бы хорошо нажиться.
– А куда, ты думаешь, пошли бы эти деньги, а? – упрямо вздернул нос Ванденхоуф.
Всего на короткий миг первый мастер сомневался и ждал, что под маской простофили окажется гений, но в очередной раз подтвердилась старая, как мир, истина: умный может прикинуться глупым, но глупый глупым останется навсегда.
– Ты дурак, Максим, – печально вздохнул Манфред. – Дураком был, дураком и помрешь. Тебя поставили на пост ритора только потому, что тогда, тридцать три года назад, и Ложе, и Империи нужен был дурак, которым можно легко поворачивать, как угодно.
– А в итоге что? Дурак водил умников за нос тридцать три года! И уж тем более смешно это слышать от тебя, Манфред, главного шута Ложи! – обвинительно наставил на него палец Ванденхоуф. – Ловко же ты переобулся. Сорок лет назад ты был одним из них, ты был виолатором, а сейчас? Забыл великие идеи?
– Нет, не забыл, – с каменным лицом ответил Манфред. – Память у меня слишком хорошая. Именно поэтому я стою в этой мантии вместе с магистром фон Хаупен, а ты поедешь в КР. Если будешь плохо себя вести – вот в этом.
Чародей достал из кармана плаща два черных, пустых внутри круга, поглощающих даже магию второго зрения при одном только взгляде на них. Максимилиан Ванденхоуф задрожал от инстинктивного ужаса и тяжело сглотнул, напрягаясь всем телом. Даже Фридевиге сделалось не по себе, а Манфред фон Хаупен держал обструкторы с полнейшей невозмутимостью, как самые обыкновенные куски металла.
Фридевига положила руку на плечо бывшего ритора и настойчиво толкнула. Торчавшие из стен ледяные шипы и копья задрожали, хрустя и потрескивая, выскочили и закружились, складываясь в ледяное кольцо, которое опустилось на бывшего ритора и сковало ему руки.
– Ты убил Пауля, – зловеще прошептала Фридевига. – И ты мне за это ответишь.
Максимилиан оскорбленно вскинул голову.
– Я не убивал его, – отчеканил он. – И даже не отдавал такого приказа, Фрида. Не забывай, Пауль был и моим сыном тоже. Я вообще не собирался втягивать его в это дело. Но он сказал, что это будет хорошая идея, что мальчишка справится и не вызовет никаких подозрений, ведь мать крепко держит поводок и никогда не…
– Он? – насторожился Манфред. – Кто «он»?
Потом, когда Манфред пытался понять, где допустил ошибку, то понял, что ошибка была ровно одна – не следовало брать с собой сестру. Он знал, чем все может кончиться, но все-таки не смог настоять на своем. Если Фрида что-то решит – ее уже не переубедить. Но с другой стороны, не известно, как бы повернулась дальнейшая судьба, если бы Манфред пришел арестовывать Максимилиана Ванденхоуфа, например, с Кальтшталем…
Все произошло внезапно и быстро. Ледяное кольцо, сжимавшее бывшего ритора, с треском рассыпалось, окатив Манфреда и Фридевигу мелкой крошкой. Почему так получилось – выяснилось быстро: Фрида была слишком самоуверенна, не рассчитывала, что бывший ритор сможет перехватить ее контроль над водой.
Пока оба чистили глаза от острой крошки, Максимилиан раскинул руки, делая хитрые круговые движения кистями. Осколки подтаяли, собираясь в упругое щупальце, которое своим основанием оплело запястье ритора. Тот замахнулся водным щупальцем, как хлыстом. Манфред успел пригнуться, но не он и был целью – щупальце прошелестело над головой и ударило Фриду по ноге, оплело ее лодыжку и тут же заледенело, приковывая всю стопу к полу. Чародейка распахивала плащ и мантию, тянулась к фляге с запасом воды, однако из щупальца вырос отросток и впился ей в ладонь, лишая движений.
Манфред среагировал быстрее сестры, вскинул сжатый кулак. Лед, сковывавший Фридевигу, треснул, отсекся от основной водной массы. Чародейка топнула, разбивая окову в крошку, отскочила, теряя шапку, резко крутанула кистью. Оставшийся на запястье лед свился в острый шип, скакнул колдунье в ладонь. Фридевига метнула его. Максимилиан подхватил шип остатком щупальца и перенаправил в Манфреда. Первый мастер скрестил руки и выставил перед собой на манер щита. В рукавах мантии сверкнуло белым и темно-синим – и шип рассыпался о колдовскую преграду.
Максимилиан пытался атаковать вновь, но тут уже Фридевига выплеснула из фляги на поясе струю воды, которая окрутила его от шеи до колен. Бывший ритор задергался, расправляя плечи. Водные путы упруго растянулись, но не дали свободы рукам. С противоположной стороны подступил Манфред, откинув полу плаща и мантии. Он выбросил руку вперед, выплескивая на Максимилиана из своей фляги водяную сеть, которая оплела того вторым слоем.
