Текст книги "Истинность отменяется, дракон! (СИ)"

Автор книги: Алекс Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Но даже древние создатели механизма понимали: совместимость не означает желания жить вместе. Поэтому существовал добровольный выбор.

– Получается, сама идея истинности никогда не была романтическим обещанием, – сказала я.

– Скорее магической возможностью.

– Очень важная разница.

– Которую со временем перестали объяснять.

Следующий документ оказался ещё хуже. Комиссия Отто Кастена столкнулась со снижением силы нескольких драконьих родов. Вместо того чтобы ждать, пока люди добровольно встретятся и согласятся на связь, чиновники начали искать способ заранее рассчитывать сочетания, наиболее выгодные для наследования.

– Вот здесь, – сказал Эрвин.

Он положил передо мной лист. «При достаточной чистоте родовых показателей возможность совместного пути может быть предсказана до личной встречи сторон».

– Восемнадцать лет до нашей церемонии, – сказала я.

– Да.

– Нас рассчитали.

Эрвин медленно сел. Я продолжила читать. Дальше текст становился сложнее. Термины повторялись, схемы накладывались одна на другую, а на полях стояли исправления разными почерками. Я достала из футляра тонкую металлическую пластину.

– Что это?

– Не знаю.

Она напоминала просмотровую линзу Ниссы, только была непрозрачной. На краю – тот же знак комиссии. Я провела пластиной над схемой. Под линиями проступил второй слой записей.

– Вот оно.

Эрвин сразу подошёл.

– Что?

– Они тоже писали поверх старого.

Скрытый текст был заметно мельче. Я начала разбирать. «Первичный механизм считывает свободный отклик двух источников. Для государственных задач недостаточно надёжен». Следующая строка: «Предлагается фиксировать приоритетные сочетания до церемонии».

– Вот откуда предварительные карточки, – сказал Эрвин.

– Да.

– И верхний слой метки.

– Вероятно.

Мы нашли схему, где временная незамкнутая метка была изображена рядом с завершённым знаком. Между ними стояла дополнительная конструкция. Практически та самая, которую я сняла утром.

– Это не просто запись в Реестре, – сказала я. – Они научились заставлять Камень накладывать заранее рассчитанный результат поверх собственного.

Эрвин долго смотрел на схему.

– Значит, если бы вы подтвердили его…

– Я бы закрепила чужое решение как своё.

Тишина стала неприятной. Я невольно вспомнила сотни людей в Зале. Пары с одинаковыми метками. Женщин, смотревших на запястья после моего отказа.

– Не все связи обязательно поддельные, – сказал Эрвин, словно прочитал направление моих мыслей.

– Знаю.

– Возможно, большинство настоящие.

– Возможно.

– Но мы не можем отличить одни от других.

– Пока.

Я снова углубилась в документы. Через несколько минут обнаружила заметку, где упоминалось отдельное «хранилище наследственных карт».

– Здесь ссылка на приложение.

Эрвин посмотрел.

– Другой ящик?

– Номер двенадцать.

Мы нашли его в дальней части секции. Он стоял высоко. Эрвин подвинул небольшую лестницу.

– Я достану.

– Я легче.

– Я выше.

– Удивительно убедительный аргумент.

Он поднялся на две ступени. Я держала лестницу. Ящик оказался тяжёлым.

– Осторожно.

– Я дракон.

– Поздравляю. Гравитация всё равно существует.

– Вы уверены?

– Я сегодня уже достаточно экспериментировала с фундаментальными законами. Этот оставим.

Эрвин снял ящик. В этот момент одна ножка лестницы скользнула по каменному полу. Я инстинктивно схватилась за его ногу. Он удержался, но ящик качнулся.

– Поставьте вниз!

– Сначала отойдите.

– Куда?

Узкий проход между стеллажами оставлял мало места. Эрвин спустился, прижимая ящик к груди, и мне пришлось отступать, пока спина не коснулась холодного шкафа. Он поставил ящик на ближайшую полку. И обнаружилось, что мы стоим практически вплотную. Очень практичная ситуация. Совершенно рабочая. Если не учитывать то, что одной рукой Эрвин упирался в шкаф рядом с моей головой, а второй всё ещё удерживал ящик от падения.

– Всё? – спросила я.

Голос прозвучал нормально. Почти.

– Всё.

Он не отодвинулся. Я тоже. В узком проходе пахло старым деревом и холодным камнем. Свет из соседней комнаты доходил сюда слабо, и лицо Эрвина оказалось наполовину в тени.

– Вы держали лестницу плохо, – сказал он.

– Вы слишком много весите.

– Это был ящик.

– Конечно.

– Вы испугались.

– Что вы свалитесь на меня.

– Не свалился.

– Именно благодаря моей блестящей работе с лестницей.

Его взгляд опустился к моим губам. Совсем ненадолго. Но теперь я уже достаточно хорошо читала его лицо. И вдруг стало ясно, что если мы продолжим стоять так ещё несколько секунд, разговор о лестнице окончательно потеряет смысл. Я первой вышла из прохода.

– Документы.

– Да.

Эрвин взял ящик. Голос тоже стал чуть ниже. Мы вернулись за стол. Первые несколько минут оба были удивительно сосредоточены на работе. Слишком сосредоточены. Я почти улыбнулась. Метка действительно отсутствовала. Но проблема почему-то осталась.

В ящике номер двенадцать находились родовые карты. Не семейные деревья в привычном виде. Сложные схемы, где каждая фамилия соединялась с десятками тонких линий. Рядом стояли числовые значения и магические обозначения.

– Вот Кастены, – сказал Эрвин.

Я нашла его род. Линия родителей. Дальше – его имя. Рядом с ним несколько пустых колонок.

– Почему пустые?

– Видимо, карта создавалась до моего рождения.

– Но имя есть.

Мы замолчали. Имя было вписано позже. Тем же способом наложения. Я провела пластиной. Под ним появился код. Точно такой же, как на нашей предварительной карточке.

– Вас добавили после рождения, – сказала я.

– И сразу рассчитали будущие сочетания.

– Возможно.

На соседней странице нашлось имя Сольвейг. Одиннадцать лет. Рядом – линия Эсмаров. Соединение с Кастенами. Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

– Вот почему наша карточка появилась восемнадцать лет назад.

Эрвин смотрел на схему.

– Кто-то решил, что наши роды должны соединиться.

– Да.

– Но почему именно Сольвейг?

– Это пытаюсь понять.

В показателях было несколько повторяющихся символов. Я стала сопоставлять их с описаниями комиссии.

– Здесь важен не человек.

– Что?

– Смотрите. На каждой паре, которую комиссия считает приоритетной, есть четыре показателя. Стабильность, сила источника, наследуемость и…

Я не смогла прочитать четвёртый термин. Эрвин наклонился.

– Совместимость преобразования.

– Что это значит?

– Для драконов – вероятность, что потомки сохранят полноценную способность к обращению.

Вот оно.

– То есть комиссия действительно занималась наследниками.

– Да.

– Они не искали идеальные пары. Они подбирали роды, которые дадут наиболее сильное следующее поколение.

Эрвин не ответил. Я увидела, как он смотрит на собственное имя. На линию родителей. На меня.

– Получается, мои родители…

– Не спешите.

– Их сочетание тоже должно быть здесь.

Мы нашли. Показатели Рудольфа Кастена и Аделии Норвен были почти идеальными. Рядом стояла пометка: «Высокая вероятность устойчивого наследника мужской линии». Эрвин медленно отвернулся. Я уже знала, кого они имели в виду. Его.

– Эрвин.

– Не надо.

– Хорошо.

Я продолжила работать. Через несколько минут он сам заговорил.

– Значит, меня действительно планировали.

Я не стала притворяться, что не понимаю.

– Как наследника – возможно.

– Мои родители поженились после вмешательства комиссии. Через три года родился я. Дом Кастен получил права Норвенов. Всё совпало.

– И всё равно не доказывает, что ваши родители не любили друг друга.

– Знаю.

Он провёл ладонью по лицу. Впервые за весь день я увидела его по-настоящему уставшим. Не главой рода. Не советником. Не драконом, возле которого люди автоматически освобождают дорогу. Просто мужчиной, который за несколько часов узнал, что самые важные события его семьи могли быть рассчитаны людьми, умершими сотни лет назад.

– Хотите выйти? – спросила я.

– Куда?

– Наверх. В доме наверняка есть комната, где нет документов, разрушающих вашу биографию.

Он тихо усмехнулся.

– Есть.

– Тогда пойдём.

– Нам нужно закончить.

– Документы никуда не уйдут.

– Флавия может действовать быстрее.

– И поэтому нам нужен человек, способный завтра говорить с ней, а не набор раздражённых рефлексов.

Эрвин взглянул на меня.

– Вы сейчас отправляете меня отдыхать?

– На десять минут.

– Это приказ невесты?

– Совет человека, который видит, что вы уже дважды прочитали одну строку и не заметили.

Он взглянул на документ.

– Дважды?

– Трижды, если хотите точности.

– Хорошо.

Мы поднялись наверх. В холле было темно. Эрвин зажёг несколько настенных кристаллов и повёл меня в небольшую комнату с окнами в сад. Здесь чехлов на мебели не было. Два кресла. Низкий стол. Старый книжный шкаф. На стене – ещё один семейный портрет. На этот раз Эрвин был ребёнком.

Лет восьми. Он сидел между родителями и выглядел настолько недовольным необходимостью неподвижно позировать, что я рассмеялась.

– Что?

Я указала на портрет.

– У вас уже тогда было лицо человека, которому художник задолжал объяснение.

Эрвин посмотрел.

– Я хотел уйти.

– Видно.

– Мать обещала, что это займёт полчаса.

–И?

– Четыре часа.

– Предательство, которое невозможно забыть.

Он сел в кресло. Я устроилась напротив. Несколько секунд мы просто смотрели на детский портрет.

– Вы были счастливы? – спросила я.

Эрвин не ответил сразу.

– Да.

– Тогда комиссия этого не отнимет.

– Вы очень уверенно разделяете причины и последствия.

– Потому что иначе можно сойти с ума.

Он взглянул на меня. Я продолжила:

– Если завтра выяснится, что кто-то каким-то образом устроил моё появление в этом мире, это не сделает каждый мой сегодняшний выбор чужим.

– Вы думаете, ваше появление тоже связано с Реестром?

– Не знаю.

– Но допускаете.

– После записи о смерти я допускаю почти всё.

– И вас это не пугает?

Я улыбнулась.

– Конечно пугает.

– Вы редко показываете.

– Вы сегодня уже обвиняли меня в этом.

– Наблюдал.

– Тем хуже.

Он помолчал.

– Чего вы боитесь больше всего?

Вопрос оказался слишком личным. Особенно после того, как несколько часов назад мы договорились не требовать секретов, не связанных с расследованием. Я могла не отвечать. Но почему-то захотела.

– Что прежняя Сольвейг вернётся.

Эрвин нахмурился.

– Объясните.

– Это её тело. Её имя. Её дом. Если она действительно умерла, я не знаю, почему оказалась здесь. А если не умерла окончательно? Если однажды она просто… вернётся?

– И что произойдёт с вами?

– Именно.

Я посмотрела на свои руки.

– Я даже не знаю, существую ли здесь как отдельный человек с точки зрения вашей магии. Реестр увидел тело и сообщил, что Сольвейг мертва. А потом всё равно попытался связать меня с вами.

– Дракон чувствует вас.

– Он чувствовал и тело.

– Не только.

– Мы не знаем.

Эрвин наклонился вперёд.

– Я знаю одну вещь.

– Какую?

– Женщина, с которой я спорил сегодня в Зале, не похожа на пустое место, временно занявшее чужую жизнь.

Я подняла глаза.

– Очень романтично.

– Я стараюсь.

Улыбнулась, хотя в горле неожиданно стало тесно.

– Спасибо.

– Вы мне поверили?

– Частично.

– Прогресс.

– Не привыкайте.

– Уже поздно.

Фраза повисла между нами. Я взглянула на него. Эрвин, кажется, сам понял, насколько личной она прозвучала. Но не забрал слова обратно.

– Теперь мой вопрос, – сказала я.

– Спрашивайте.

– Вы боитесь, что всё, что чувствуете рядом со мной, создаёт остаток метки?

Его лицо стало серьёзным.

– Да.

Честно. Без попытки сделать ответ красивее.

– Я тоже.

– Поэтому условие о поцелуях?

Я почувствовала тепло в лице.

– В том числе.

– Разумное условие.

– Вы пытались торговаться.

– Я уточнял.

– Конечно.

Он улыбнулся. Потом снова стал серьёзным.

– Но есть проблема.

– Какая?

– Чем больше времени проходит без метки, тем меньше это объяснение меня устраивает.

Я не отвела взгляд.

– Почему?

– Потому что утром рядом с вами я чувствовал магическое требование. Сейчас его нет.

– А что есть?

Эрвин очень медленно ответил:

– Желание.

Вот теперь никаких документов между нами не осталось. Никакого архива. Никакого Совета. Даже расследование отступило на несколько шагов.

– Это опасный ответ, – сказала я.

– Вы спросили.

– Напомните включить в следующий договор право не получать настолько честные ответы.

– Следующего договора не планируется.

– Правильно. Семь дней.

Он смотрел на меня. Я понимала, что должна снова пошутить. Вернуться к хранилищу. К схемам. К любой теме, в которой существовали понятные линии, даты и доказательства. Вместо этого спросила:

– Если метка действительно оставила что-то после себя, как мы узнаем?

– Не знаю.

– Очень полезно.

– Могу придумать уверенный ответ, если вам станет легче.

– Не станет.

– Тогда придётся жить с неопределённостью.

– Ненавижу её.

– Заметил.

Я поднялась.

– Десять минут закончились.

Эрвин тоже встал. Мы оказались рядом. Снова. Но теперь никакой узкий проход не заставлял. Я могла сделать шаг к двери. Он тоже. Никто не сделал.

– Сольвейг.

– Да?

– В договоре запрещены поцелуи.

– Я помню собственные условия.

– Хорошо.

– Почему вы напоминаете?

– Потому что собираюсь спросить разрешение нарушить одно.

Моё сердце совершенно непрофессионально ускорилось.

– Вы ужасный переговорщик.

– Почему?

– Только что сами напомнили мне, что это запрещено.

– Я предпочитаю, чтобы вы знали, на что соглашаетесь.

Вот именно. Опять. Выбор. Он всегда возвращал его мне даже тогда, когда это было неудобно ему самому. Я смотрела на человека, которого утром магия пыталась навязать мне как готовую судьбу. И впервые за день захотела сделать что-то не вопреки этой судьбе и не ради расследования.

Просто потому, что хотела.

– Один раз, – сказала я.

Эрвин не приблизился сразу.

– Уверены?

– Не заставляйте меня передумывать бесконечными проверками.

– Это «да»?

– Да.

Только после этого он коснулся меня. Сначала ладонью щеки. Так осторожно, что этот жест оказался сильнее любой уверенности, которую он демонстрировал перед Советом. Я сама сократила оставшееся расстояние. Поцелуй не был похож на магический удар. Ничего не вспыхнуло. На запястье не появилась метка. Старый дом не содрогнулся от узнавания истинных.

И именно поэтому я почувствовала гораздо больше. Тёплые пальцы Эрвина у виска. Его короткую паузу, когда он дал мне возможность отступить уже после первого прикосновения. Собственное решение не отступать. Поцелуй стал глубже совсем немного, без спешки, и в какой-то момент я перестала анализировать даже это.

Просто позволила себе несколько секунд, в которых не требовалось ничего доказывать. Когда мы отстранились, Эрвин не убрал руку сразу. Я тоже держала пальцы на его плече. Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать. Потому что оба думали об одном. Я первой посмотрела на своё запястье.

Чисто. Эрвин заметил. Его ладонь медленно опустилась.

– Ничего.

– Да.

– Это хорошо?

Я взглянула на него.

– Не знаю.

Он почти улыбнулся.

– Теперь звучите как я.

– Не радуйтесь.

Мы снова замолчали. Радость от того, что метка не появилась, смешивалась с гораздо более неприятным вопросом. Она могла не появиться и всё равно влиять. Остаточный отклик. Какая-нибудь магическая связь, которую мы ещё не понимали. Неужели я поцеловала его потому, что хотела сама? Я знала ответ ровно до того момента, пока не начала сомневаться.

Эрвин, похоже, столкнулся с тем же.

– Я хотел этого до того, как спросил, – сказал он.

– Сильное доказательство.

– Никакого другого нет.

– Так и есть.

– Вы жалеете?

Я подумала.

– Нет.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

– Я тоже.

Вот и всё. Больше мы не обсуждали. Пока. Потому что любой следующий вопрос завёл бы нас туда, где не существовало ни древнего закона, ни просмотровой пластины, способной показать скрытый слой.

– Идём работать, – сказала я.

– Разумное спасение.

– От чего?

– От второго нарушения договора.

Я резко посмотрела на него. Эрвин уже шёл к двери.

– Вы это специально?

– Что именно?

– Ничего.

Его тихий смех догнал меня на лестнице.

После возвращения в хранилище работать стало одновременно легче и сложнее. Легче, потому что мы перестали делать вид, будто ничего между нами не происходит. Сложнее, потому что теперь я слишком хорошо знала, как звучит его дыхание в нескольких сантиметрах от моего лица. Я решительно занялась схемами.

– Нам нужно понять, что именно считывает Камень.

– Мы уже знаем: совместимость родов.

– Не совсем. «Совместимость» – итог. Мне нужен исходный показатель.

Эрвин сел рядом.

– Зачем?

– Потому что если узнаем, что получает механизм на входе, поймём, чем отличаются исходная истинность и система комиссии.

Я разложила перед собой четыре схемы. Самая древняя описывала «свободный отклик источников». Поздняя – «родовой резонанс». Ещё более поздняя – «приоритетное сочетание». На последней появился отдельный блок, похожий на фильтр.

– Смотрите. Сначала Камень получает какой-то набор признаков двух людей. Раньше он сравнивал их напрямую.

– А комиссия?

– Добавила таблицу приоритетов.

– То есть если определённое сочетание родов признано желательным, Камень показывает его независимо от исходного отклика?

– Возможно. Но тогда непонятно, почему нужна конкретная церемония в конкретный день.

Я взяла родовую карту. На ней были обозначения людей задолго до прохождения Камня.

– Они могли рассчитывать результат заранее.

– Потому что данные существовали с рождения.

– Вот.

Я почувствовала, что приблизилась к чему-то важному.

– Если бы Камень действительно читал душу, расчёт до встречи людей был бы невозможен.

– Почему?

– Потому что личность меняется. Человек в одиннадцать и тот же человек в двадцать девять – не одно и то же в психологическом смысле. Опыт, решения, отношения. Но наша карточка была создана, когда Сольвейг было одиннадцать.

Эрвин задумался.

– Возможно, душа имеет неизменный магический рисунок.

– Тогда моя должна была всё сломать.

Он резко посмотрел на меня. Вот оно.

– Именно, – сказала я. – Я не Сольвейг. По крайней мере не та, для которой восемнадцать лет назад создавали запись.

– Но Камень всё равно назвал вас.

– Да.

Я взяла схему ближе.

– Значит, либо он не заметил подмены души…

– Либо не искал её.

Я взглянула на Эрвина. Он уже понял направление.

– Подождите.

Я начала перебирать записи комиссии быстрее. «Источник». «Родовой показатель». «Наследственная устойчивость». «Линия». Одни и те же слова. Ни одного прямого упоминания души в технических описаниях. Только в более поздних законах и публичных толкованиях.

– Дайте ту карточку.

Эрвин передал нашу предварительную запись. Я сравнила код с родовой картой. Совпал. Не имя. Не дата. Код рода. Эсмар – определённая последовательность символов. Кастен – другая.

– Здесь идентификатор не человека.

– А рода.

– Да.

Я достала ещё один лист. На нём описывалась процедура внесения новорождённого в старый Реестр. Рядом с именем ребёнка ставился «ключ происхождения».

– Эрвин, как регистрируют ребёнка после рождения?

– Имя, родители, родовая печать.

– Магически?

– Родовая печать подтверждает происхождение.

– Откуда она его знает?

Он задумался.

– Реагирует на кровь рода.

Я перестала двигаться.

– Что?

– Родовая магия передаётся по крови. Печати Кастенов узнают членов семьи поэтому. Вы видели у двери Старого дома.

Я посмотрела на схему замка, затем на родовую карту. В голове один за другим встали на место несколько фрагментов. Старый дом принял Эрвина по родовой линии. Меня впустил как связанную с ним через официальный статус или через странный остаточный отклик. Но предварительная карточка не могла знать мою нынешнюю душу.

Её создали для тела Сольвейг. И Камень утром всё равно выполнил старое назначение. Что осталось тем же? Тело. Происхождение. Род Эсмар. Я вскочила и потянула к себе последнюю схему.

– Свет.

Эрвин подвинул фонарь.

– Ниже.

Он опустил. Я провела металлической пластиной над техническим описанием. Появился скрытый текст. Очень мелкий. «Образцы родового резонанса передаются к центральному камню через регистрационные печати». Образцы. Родового. Резонанса. Дальше: «При достаточном совпадении наследственных линий допускается создание предварительного приоритета до достижения сторонами возраста определения». Я прочитала дважды.

Потом третий раз. Эрвин ждал.

– Что?

Я не ответила. Взяла другую страницу. Там была схема Камня, окружённого линиями, каждая из которых вела к знакам древних родов. Не души. Рода. Наследственные линии. Я почувствовала, как внутри всё становится неприятно ясным. Вот почему система сработала на мне. Ей было всё равно, кто смотрит из глаз Сольвейг Эсмар.

Она увидела тело той же женщины. Тот же род. Те же наследственные признаки. Она не могла заметить, что человек внутри изменился, потому что никогда не проверяла человека в том смысле, который всем объясняли. Эрвин положил ладонь рядом со схемой.

– Сольвейг?

Я медленно подняла голову.

– Я поняла, почему Реестр не заметил, что я другая.

Он замер.

– Почему?

Я повернула к нему страницу.

– Потому что душа ему вообще не нужна.

В серых глазах появилось непонимание. Я указала на повторяющиеся обозначения, на код Сольвейг, на линию Эсмаров и техническую схему Камня.

– Эрвин… он вообще не ищет души.

– Что тогда он ищет?

Теперь ответ был написан перед нами во всех этих документах, просто несколько столетий никто не хотел читать их вместе.

– Кровь.