Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

* * *

Денису я позвонил тем же вечером – после того как Лена всё же заставила меня поесть. Марья Ивановна оставила котлеты и картофельное пюре, и я отдал им должное, хотя аппетита не было. Тело требовало топлива, даже если голова была занята другим.

– Саша, привет! Как раз хотел тебе звонить. У меня новости, – Денис начал без предисловий. – Я получил опись вещей из номера Лю. Частично – Сыскное неохотно делится, но я надавил через статью семнадцать.

– И?

– Кейса в описи нет.

Я выдохнул, и так уже зная. Информация Чэня подтвердилась.

– Зато в отчёте есть интересная деталь, – продолжил Денис. – Причина смерти, кстати, предварительно – острая сердечная недостаточность. Кабы не пропавшие вещи, можно было бы сказать, что китайцу просто не повезло с сердцем.

– Но мы-то знаем больше, – напомнил я.

– Знаем.

– Денис, камень нужно искать. И для этого нужны полномочия Департамента.

– Согласен. Но мне нужна зацепка. Официальная зацепка, которую я могу положить на стол перед другими ведомствами.

– Я знаю процедуру, – ответил я. – Повод у тебя будет. Проверяй почту почаще.

Денис усмехнулся на том конце трубки.

– Жду.

Мы попрощались, и я сбросил звонок. А затем тут же пересел за стол.

Я очень хорошо знал процедуры и регламенты Департамента. И знал, чем законно зацепить его сотрудников.

Статья двадцать третья, часть один, параграф третий.

Я достал лист бумаги – обычной, из канцелярской пачки, без водяных знаков и монограмм. Взял ручку – не свою, а дежурную, из стаканчика на столе, которой пользовались все: никаких особенных чернил.

И начал писать.

'Директору Департамента по контролю оборота магических артефактов

Довожу до вашего сведения, что подданный Китайской империи, советник при дипломатической миссии Лю Вэньцзе, недавно скончавшийся в гостинице «Европейская» города Санкт-Петербурга, имел при себе незарегистрированный самоцвет высшего порядка, класса опасности «Альфа» – мёртвый камень (тёмный сапфир, предположительно юньнаньского происхождения).

Камень был ввезён на территорию Российской империи по дипломатическим каналам без уведомления Департамента.

В настоящее время местонахождение камня неизвестно. Существует основание полагать, что камень мог быть похищен в ночь гибели вышеуказанного человека. Прошу принять меры к розыску и изоляции данного самоцвета в кратчайшие сроки'.

Без подписи. Без даты. Без обратного адреса.

Я перечитал донесение дважды, убедился, что формулировки были безупречны, юридические термины – точны, а класс опасности указан верно.

Статья двадцать третья не допускала отказа в рассмотрении: мёртвые камни – исключение из всех правил. Даже анонимная записка на салфетке обязывала Департамент начать проверку. Таков закон. Таковы масштабы угрозы.

Я сложил лист, вложил в простой белый конверт, надписал адрес Департамента и заклеил. Утром отправлю, и машина Департамента начнёт работать.

Глава 12

Петербургское дворянское собрание располагалось на Литейном проспекте, в здании, которое само по себе служило памятником сословной иерархии.

Трёхэтажный особняк в стиле ампир – белые колонны, фронтон с гербом Санкт-Петербургской губернии, чугунная решётка у входа и два каменных льва, которые смотрели на посетителей с тем же выражением, с каким смотрели на просителей и во времена моей первой молодости: снисходительно, но без энтузиазма.

Здание выполняло несколько функций.

Здесь заседало Дворянское собрание – орган сословного самоуправления, который избирал уездных предводителей, рассматривал прошения о внесении в родословные книги, проводил сословные выборы и, в общем, занимался тем, чем занимаются все бюрократические структуры.

Здесь же располагалась канцелярия губернского предводителя дворянства и архив родословных книг – от Рюриковичей до жалованного дворянства, – в которые нам предстояло вписать фамилию Фаберже.

Мы прибыли втроём: я, отец и наш бессменный адвокат Данилевский. Стряпчий выглядел, как всегда, безупречно: тёмный костюм, очки в золотой оправе, портфель из крокодиловой кожи и готовность к любому повороту событий.

Василий был в парадном костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Орден мы оставили дома – являться в дворянское собрание с орденом на груди было бы дурным тоном. Достаточно было грамоты – той самой, подписанной рукой государя и скреплённой печатью Капитула.

Внутри здание оказалось именно таким, каким я его представлял: мраморные полы, портреты губернских предводителей на стенах, запах старой бумаги и полированного дерева. Канцелярия располагалась на втором этаже – просторная приёмная с дубовыми стойками, за которыми сидели чиновники в мундирах.

Нас принял титулярный советник Рябинин – мужчина лет пятидесяти, лысеющий, но с аккуратными старомодными бакенбардами. Кабинетик у него оказался скромный – маленький, заставленный шкафами от пола до потолка.

– Итак, господа, что у нас здесь…

Рябинин разложил перед собой наши бумаги.

Грамота об ордене Святой Анны первой степени – оригинал в кожаном переплёте, с государственной печатью. Метрические свидетельства на каждого члена семьи. Свидетельство о браке родителей. Выписка из купеческой гильдии – подтверждение прежнего сословия, выписка из Гильдии артефакторов, подтверждающая ранг и профессию…

Рябинин изучал документы с тщательностью ювелира и придирчивостью графолога. Данилевский сидел напротив с невозмутимостью сфинкса – он готовил эти документы лично и знал, что придраться не к чему.

– Документы в полном порядке, – наконец, произнёс Рябинин, аккуратно складывая бумаги в стопку. – Грамота подлинная. Метрики – в порядке. Основание для внесения рода Фаберже в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии – орден Святой Анны первой степени, жалованный лично Его Императорским Величеством…

– Каковы сроки рассмотрения? – спросил Данилевский.

– По регламенту – до трёх месяцев. Однако… – Рябинин замялся. Его пальцы, лежавшие на стопке документов, чуть дрогнули. Жест мелкий, но красноречивый: чиновник готовился сообщить нечто неприятное. – Однако я обязан вас предупредить. По вашему делу имеется возражение.

Мы с отцом удивлённо переглянулись.

– Возражение? – переспросил Данилевский.

– Одно из депутатских прошений оспаривает основания для внесения рода Фаберже в родословную книгу, – Рябинин говорил осторожно, подбирая слова. – Формулировка: «недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения».

Я почувствовал, как отец рядом со мной напрягся. Не вздрогнул, не выдал себя – просто стал жёстче, как металл, который закаливают в холодной воде.

– Кто подал возражение? – спросил я.

Рябинин поднял на меня глаза – и я увидел в них то, что видел у чиновников, зажатых между долгом и страхом: желание помочь и невозможность это сделать.

– Прошу прощения, Александр Васильевич, но я не имею права разглашать данную информацию. Таков регламент. Возражающая сторона имеет право на анонимность до момента официального рассмотрения.

– Анонимность? – Данилевский приподнял бровь. – Депутатское прошение может быть анонимным?

– Не анонимным – конфиденциальным, – уточнил Рябинин. – Имя заявителя известно комиссии, но не сообщается стороне, против которой подано возражение. Во избежание конфликтов, сами понимаете…

Во избежание конфликтов. Замечательная формулировка. Как будто конфликт не начался в тот момент, когда кто-то решил оспорить орден, жалованный лично государем.

– Возражение не блокирует процедуру, – поспешил успокоить Рябинин. – Но обязывает комиссию провести расширенную проверку. Это может увеличить срок рассмотрения. Вместо трёх месяцев – до шести. В некоторых случаях – до восьми.

Восемь месяцев вместо трёх. Кто-то хотел не остановить нас – а задержать. Набросать палок в колёса, которые только начали крутиться.

– Хочу заверить вас, – Рябинин понизил голос, – что орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично государем, является одним из сильнейших оснований для внесения в родословную книгу. Комиссия будет объективна. Возражение будет рассмотрено, и… – он позволил себе полуулыбку, – я бы не стал излишне беспокоиться. Оснований для отказа я не вижу.

Утешение слабое, но хотя бы честное. Рябинин был из тех чиновников, которые не лгут – но и не говорят всей правды.

Мы поблагодарили его, получили расписку о принятии документов и вышли из кабинета.

На улице было солнечно и тепло – июньский Петербург не разделял наших тревог. Трамваи звенели, прохожие спешили по делам, цветочница на углу зазывала покупателей. Мы остановились у машины. Штиль ждал – как всегда, невозмутимый, с газетой, которую он, как всегда, не читал.

– Кто посмел? – спросил отец.

– Вопрос правильный, – кивнул я. – Кто в Петербурге настолько ненавидит нашу семью, чтобы оспаривать орден, пожалованный государем?

Данилевский крепче перехватил портфель.

– Я наведу справки. У меня есть контакты в канцелярии Дворянского собрания.

– Сколько это займёт времени? – спросил я.

Адвокат слегка улыбнулся.

– Два-три дня. Может быть, быстрее. Имя заявителя – не государственная тайна. Это внутренний документ Собрания, и доступ к нему имеют все члены комиссии. А члены комиссии – люди, и у людей бывают знакомые.

– Действуйте, – сказал я. – Чем скорее мы узнаем, кто за этим стоит, тем скорее сможем принять меры.

Данилевский кивнул, сел в свой автомобиль и уехал. Мы с отцом остались у машины.

Василий молчал. Смотрел на здание Дворянского собрания – на белые колонны, на каменных львов, на герб на фронтоне. Лицо его было неподвижным, как маска. Но я видел: костяшки пальцев побелели. Знакомый жест – сжатые кулаки. Контролируемая ярость мастера, который привык держать себя в руках.

– Отец, – сказал я тихо. – Мы справимся. Как всегда справлялись раньше.

Василий посмотрел на меня. Потом медленно разжал кулаки.

– Знаю, – ответил он. – Просто… я устал. Устал от того, что каждый наш шаг вперёд кто-то пытается превратить в два шага назад.

– Это Петербург, – напомнил я. – Здесь так было всегда. И полтора века назад – тоже.

Отец чуть усмехнулся. Он не знал, насколько буквально я это говорил. Но усмешка была – и это уже было хорошо.

* * *

Данилевский появился у нас вечером следующего дня.

Мы собрались в кабинете – я, отец, Данилевский. Лену я не стал звать: она в последнее время и так взвалила на себя слишком много, и новость о палках в колёса дворянства могла стать последней каплей. Сестрица заслуживала хотя бы несколько спокойных вечеров.

– Барон Антон Яковлевич фон Майдель, – произнёс Данилевский, раскрывая портфель и доставая бумаги. – Полагаю, это имя вам хорошо известно. Именно он подал возражение в комиссию три дня назад – то есть на следующий день после публикации списка награждённых в «Правительственном вестнике».

Я кивнул. Ожидаемо.

Барон Антон Яковлевич фон Майдель. Отец Эдуарда. Человек, который предлагал мне десять тысяч рублей за спасение жизни его сына и был оскорблён отказом.

Человек, получивший ожоги на лице из-за бракованных артефактов – и до сих пор считавший, что виноваты Фаберже, хотя наша невиновность была доказана судом.

Человек, чей сын проиграл мне дуэль.

Человек, чья мечта о помолвке Эдуарда с Аллой Самойловой разваливалась – и который, возможно, подозревал, что я имею к этому отношение.

Короче говоря – человек, у которого хватало мотивов, чтобы ненавидеть Фаберже так, как ювелир ненавидит зазубренный штихель.

– Формальное основание возражения? – спросил отец.

– «Недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения орденом Святой Анны первой степени», – процитировал Данилевский. – Барон утверждает, что победа на Императорском конкурсе не может считаться достаточным основанием для столь высокой награды. Ссылается на прецедент тысяча восемьсот девяносто второго года, когда орден был отозван у купца Зубатова после выяснения, что его заслуги были преувеличены.

– Зубатов тогда подделал документы, – я покачал головой. – Мы – победили на конкурсе при единогласном решении комиссии в присутствии двухсот человек. Это не одно и то же. Кроме того, орден нам пожалован личным решением императора.

– Разумеется, – Данилевский поправил очки. – Возражение барона не имеет юридической силы в строгом смысле. Орден пожалован лично государем, и оспаривать решение монарха – дело рискованное даже для дворянина. Но…

– Но оно может затянуть процесс, – закончил я.

– Именно. Комиссия обязана рассмотреть возражение, провести проверку, запросить дополнительные документы… Всё это – время. И барон это прекрасно знает. Ему не нужна победа – ему нужна задержка. Иными словами, он просто треплет вам нервы.

– И зачем ему это? – вздохнул отец, хотя прекрасно всё понимал.

– Месть, – ответил я. – Он понимает, что возражение не остановит наше дворянство. Но он может испортить нам праздник. Показать, что даже с орденом на груди мы для него – выскочки.

Данилевский перебирал бумаги. Отец смотрел в стену – туда, где висела старинная фотография мастерской.

– Стратегия противодействия, – сказал Данилевский, и его голос приобрёл тот деловой тон, который я больше всего ценил в нашем адвокате. – Возражение барона – бумажный тигр. Нам нужно ускорить процесс рассмотрения. Для этого необходима поддержка влиятельного дворянина, который мог бы замолвить слово перед комиссией. Не давить – именно замолвить. Показать, что род Фаберже имеет покровителей, и что возражение барона – личная вендетта, а не обоснованная претензия.

– И что же теперь, нам государю писать? – спросил отец.

– Не рекомендую, – Данилевский покачал головой. – Канцелярия Его Величества рассматривает обращения месяцами. Слишком много просителей, слишком мало времени. Мы скорее получим ответ от Дворянского собрания, чем из Зимнего.

– Великий князь? – предложил Василий, глядя на меня.

Я покачал головой.

Алексей Николаевич уже оказал мне великую милость – разрешение на досрочный экзамен. Являться к нему с очередной просьбой, не сдав ещё экзамена, – дурной тон. Великий князь дал мне шанс. Пока я этот шанс не реализовал – просить о новых одолжениях было бы… наглостью. А наглость – не лучшая стратегия в отношениях с императорской фамилией.

– Нет, – сказал я. – Великий князь так сделал для нас больше, чем мог.

– Тогда кто? – спросил отец.

– Графиня Шувалова, – ответил я без колебаний.

Данилевский чуть улыбнулся – одобрительно, как учитель, чей ученик дал правильный ответ.

– Наталья Романовна Шувалова, – повторил он. – Прекрасный выбор. Род Шуваловых – в первой части родословной книги, древнее дворянство. Графиня – родственница Эдуарда фон Майделя и прекрасно знает его отца. У неё есть выходы к нужным людям в Дворянском собрании, и она умеет действовать быстро. И, что немаловажно, она – ваш давний заказчик и покровитель.

– Я свяжусь с ней завтра, – кивнул я.

– Сегодня, – поправил Данилевский. – Каждый день промедления – день, который барон использует для укрепления своих позиций. Не давайте ему время, Александр Васильевич.

Адвокат был прав. Время – единственный ресурс, который нельзя восполнить. Ни деньгами, ни связями, ни орденами.

Данилевский ушёл, оставив копии документов. Я достал телефон и набрал знакомый номер.

– Дворец графини Шуваловой, – ответил знакомый голос Дуняши. – Слушаю вас.

– Добрый вечер. Александр Фаберже беспокоит. Могу ли я переговорить с её сиятельством? Дело срочное.

– Минуту, Александр Васильевич.

Через тридцать секунд в трубке раздался голос – резкий, бодрый, совершенно не старческий, несмотря на восемьдесят с лишним лет:

– Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз. Надеюсь, вы звоните не для того, чтобы сообщить, что на Урале закончились изумруды?

– Это нам пока не грозит, ваше сиятельство. Я звоню по другому поводу. К сожалению, не столь приятному.

– Неприятности? – голос графини стал острее. – Рассказывайте. Я люблю чужие неприятности – они делают собственную жизнь интереснее.

Я коротко изложил ситуацию.

– Антон! – графиня фыркнула с такой силой, что, казалось, телефон вздрогнул. – Конечно, Антон. Кто же ещё! Этот человек – ходячее воплощение мелкой мстительности. Знаете, Александр Васильевич, я помню его ещё молодым офицерчиком. Уже тогда он был злопамятен и мелочен, как лавочник. Мой муж – покойный граф – говорил: «Антон Майдель обижается, как купец, а мстит, как дворянин: медленно, дорого и бессмысленно».

– Вы можете помочь, ваше сиятельство?

– Могу. И помогу. Более того – с удовольствием. – Графиня хмыкнула. – Председатель комиссии Дворянского собрания – Пётр Аркадьевич Строганов. Мы с ним знакомы… давно. Очень давно. Он был другом моего мужа – они вместе учились в Пажеском корпусе. Я позвоню ему завтра утром. Не просить – а сообщить, что возражение барона Майделя есть не что иное, как личная месть, не имеющая отношения к заслугам вашей семьи. Строганов – человек порядочный. Он не станет задерживать дело из-за капризов обиженного барона.

– Благодарю, ваше сиятельство.

– Не благодарите, пока результата нет. И, Александр Васильевич…

– Да, ваше сиятельство?

– Передайте отцу мои поздравления с орденом. Заслуженно. И скажите ему, что я намерена заказать у Дома Фаберже новый дамский комплект.

– Непременно передам, ваше сиятельство.

– Вот и славно. Спокойной ночи, молодой человек. И не переживайте из-за Антона Яковлевича. Я с ним разберусь.

Трубка щёлкнула. Графиня положила её с той же решительностью, с которой, вероятно, командовала прислугой, управляла имениями и приводила в трепет всех баронов на свете.

* * *

Утро следующего дня я уже был в тренировочном зале Барсукова.

Пятнадцать полноценных тренировок, литры пота, тонны упорства. И – видимый результат.

– Четыре стихии. Удержание на максимум, – скомандовал Барсуков, как обычно, без предисловий.

Я собрал конструкцию. Секунда. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять…

На двадцать шестой я почувствовал знакомое натяжение – вода начинала подтекать. Но вместо того, чтобы отпустить, я сжал контроль. Перераспределил давление. Компенсировал слабое место воздушным потоком – трюк, который придумал сам, на одной из вечерних тренировок. Вода стабилизировалась.

Тридцать пять…

Я отпустил конструкцию на сороковой секунде – контролируемо, чисто. Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня и кивнул с лёгким, едва заметным наклоном головы, который в исполнении Барсукова был эквивалентом стоячей овации.

– Сорок секунд, – произнёс он. – Стабильная четырёхслойная конструкция. С компенсацией через воздух – умно.

– Спасибо, Фёдор Владимирович.

– Благодарить будете, когда сдадите экзамен. Если темп сохранится – шанс у вас есть. Хороший шанс, но не стопроцентный. Экзамен – это не тренировочный зал. Там будет давление. Не моё – чужое. Пять пар глаз, каждая из которых ищет слабое место. И они его найдут. Ваша задача – чтобы это слабое место было недостаточно слабым для провала.

– Понял.

– Ещё три подхода.

Мы продолжили. Второй подход – тридцать восемь секунд. Третий – тридцать шесть: сказывалась усталость. Четвёртый…

На четвёртом подходе я собрал конструкцию, удержал тридцать секунд, но на тридцать первой что-то изменилось. Не в стихиях – во мне.

Резкая, острая боль вспыхнула в переносице, как будто кто-то ткнул промеж глаз раскалённой иглой. Мир перед глазами качнулся – влево, вправо, как палуба корабля в шторм. Я моргнул – и увидел красное. Красные капли на белых плитах пола.

Кровь хлестала из носа. Не капала, а именно хлестала потоком, как будто внутри прорвало плотину.

Конструкция рухнула – разом, неконтролируемо. Камни посыпались, огонь погас, вода растеклась, воздух рассеялся. Я покачнулся, но Барсуков мгновенно оказался рядом. Подхватил за плечо, усадил на скамейку, сунул мне под нос полотенце.

– Голову прямо. Дышите ртом.

Я прижал полотенце к лицу. Белая ткань мгновенно стала красной. Голова кружилась – не сильно, но ощутимо, как после трёх бокалов шампанского на пустой желудок. Перед глазами плыли чёрные точки.

Барсуков присел передо мной. Взял за запястье – проверял пульс. Лицо – напряжённое, сосредоточенное. Ни паники, ни суеты – военная выучка.

– Пульс учащённый, но ровный, – констатировал он. – Давление, скорее всего, подскочило. Кровотечение из носа – классический признак критической перегрузки стихийных каналов. Когда началось головокружение?

– На тридцать первой секунде, – ответил я через полотенце. Голос звучал гнусаво.

Барсуков нахмурился.

– Александр Васильевич, это первый сигнал. Тело просит вас остановиться. Энергетические каналы вышли на предел нагрузки. Ещё немного – и начнётся микроповреждение стенок каналов. А за микроповреждениями – каскадное разрушение. А за ним…

– Стихийное выгорание, – закончил я.

– Не обязательно. Но риск повышается. – Барсуков встал и посмотрел на меня сверху вниз – тем взглядом, который я видел у врачей, когда пациент пытается встать с постели раньше времени. – Тренировка окончена. Сегодня, завтра и послезавтра – полный отдых. Никаких стихий. Вообще никаких, включая зажигание свечей и создание лёгкого ветерка. Три дня абсолютного покоя.

– Фёдор Владимирович, у меня экзамен через…

– Через двенадцать дней. Я умею считать. И именно поэтому приказываю вам отдыхать. – Голос Барсукова стал жёстче. – Три дня отдыха сейчас – и вы восстановитесь. Продолжите тренироваться с кровотечением – и через неделю окажетесь в больнице, а об экзамене придётся забыть. И разрешение великого князя будет потрачено впустую. А я буду объяснять Алексею Николаевичу, почему допустил это.

Он был прав. Я это знал – и головой, и опытом полутора веков. Мёртвый камень может подождать три дня. Экзамен – тоже. Тело – нет.

Кровотечение остановилось через пять минут. Голова перестала кружиться ещё через десять. Но ощущение осталось – тупое, ноющее давление в переносице и висках, как будто кто-то надел мне на голову шлем на размер меньше.

– Спать, есть, гулять, – Барсуков перечислял, загибая пальцы. – Никакого кофе – он сужает сосуды. Никакого алкоголя. Много воды. Мясо, рыба, овощи. Фрукты. Если через три дня кровотечение не повторится, возобновим тренировки в щадящем режиме. По часу, не больше. И постепенно выйдем на прежний уровень к экзамену. А если повторится…

Барсуков посмотрел на меня. Молча. И в его молчании было больше, чем в любых словах.

– Не повторится, – сказал я.

Не потому, что был уверен. А потому, что альтернативы не было.