Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Но ключ был сделан из мёртвого камня.

А мне предстояло решить, возьмём мы его или нет.

Глава 3

Я откинулся на спинку дивана и посмотрел на китайского чиновника.

– Господин Лю, я дам ответ в ближайшие дни. Мне нужно обсудить детали с отцом.

Лю кивнул – неторопливо, с той мягкой учтивостью, за которой пряталась сталь.

– Разумеется, Александр Васильевич. Но позвольте заметить: мне хотелось бы получить ответ в пределах двух недель. Обстоятельства… не позволяют затягивать.

Он не уточнил, какие именно обстоятельства, да это и не требовалось. Визит императора Поднебесной уже вовсю готовился. Документы, которые нужно защитить, наверняка касались протокола, дипломатических договорённостей, может быть – чего-то более деликатного. Лю торопился. Не показывал этого, но явно торопился. Я читал это в его глазах, как ювелир читает включения в камне: не на поверхности, а в глубине.

Итак, я выторговал нам две недели, чтобы принять решение, от которого зависело… многое. Это больше, чем просто заказ. Больше, чем деньги. Азиатский рынок на десятилетия. Репутация, которую невозможно купить.

Мы допили чай – финальную пиалу, ритуал завершения. Лю разлил последние капли с тем же безупречным жестом, что и первые: точно, экономно, красиво. Хозяин наливает в последний раз – гость допивает – все встают. Ритуалу тысячи лет, и за эти тысячи лет он не испортился. В отличие от большинства вещей.

– Благодарю за ужин и за доверие, господин Лю.

– Благодарю за то, что выслушали. И за честность – в наше время она ценнее самого редкого нефрита.

Мы обменялись поклонами. Лю проводил меня до двери кабинета.

На улице было свежо. Трамваи звенели на Литейном, голуби клевали что-то у скамейки, припозднившаяся старушка с авоськой переходила дорогу с решительностью танковой колонны.

Мальчишка-газетчик орал на весь проспект:

– Победа Фаберже! Императорский конкурс! Читайте «Вечерний Петербург»!

Я мысленно отметил, что лучшей рекламы не придумаешь, даже если заплатить. Нормальная жизнь. Нормальный мир. Мир, в котором многие и не знали о существовании проклятых камней, вытягивающих жизненную силу.

Штиль сел за руль. Молчаливый, невозмутимый, с газетой под мышкой – видимо, купил у того самого мальчишки. Но когда я подошёл, газета исчезла, а на её месте появился тот самый взгляд – короткий, цепкий, сканирующий.

Штиль не мог знать деталей моего разговора, но чувствовал состояние, как барометр чувствует давление. По моему лицу, по походке, по тому, как я сел в машину – резче, чем обычно, – он считал всё, что нужно: что-то произошло, что-то тяжёлое, что-то, о чём наниматель пока не хочет говорить.

– Домой, – сказал я.

Машина тронулась. Литейный – Невский – Большая Морская. Привычный маршрут, привычные повороты, привычные светофоры. Но привычное не успокаивало. Я смотрел в окно и видел не Петербург, а образы – один за другим, как кадры киноплёнки.

Мать. Серое лицо. Дрожащие руки. Потухшие глаза.

Чёрный сапфир в прозрачном контейнере. Дыра в реальности.

Схема Лю – тушь, иероглифы, три контура защиты.

Отец. Его руки – руки Грандмастера, которые за считаные недели назад создали шедевр. Те самые руки, которым теперь предлагалось взять в работу камень, едва не убивший его жену.

Как начать этот разговор? С чего?

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Мне нужно было переночевать с этим. Утро вечера мудренее. Даже если это утро не принесёт мудрости, оно хотя бы даст свежую голову. А свежая голова стоила дороже любого мёртвого сапфира.

* * *

Мастерская на Большой Морской больше не напоминала военный штаб. Теперь это было нормальное рабочее помещение.

Воронин уже разжёг тигель – пришло золото для очередной партии браслетов. Егоров перебирал камни для индивидуального заказа, сверяясь со спецификацией. Лидия Павловна сидела за своим столом с эскизами – вернулась к работе в полную силу, и кулон с изумрудом на её груди мягко мерцал зелёным светом.

Традиционное совещание проходило здесь же. Собралась вся команда: отец, мать, Лена, я. Из мастеров – Воронин и Егоров, начальники главных производственных цехов.

Лена председательствовала – с блокнотом, ноутбуком и выражением лица полководца, планирующего весеннюю кампанию. Конкурсный аврал закончился, но сестра не умела отдыхать. Она умела только переключаться между режимами: «авральный» и «стратегический». Сегодня был стратегический.

– Господа, ситуация следующая, – начала она, раскрыв ноутбук. – Победа на конкурсе увеличила поток заявок на сорок процентов за три дня. Это хорошая новость. Плохая – мы всё ещё не готовы к такому росту. Если не перестроимся в ближайшие две недели, потеряем клиентов. А терять клиентов после такой победы – преступление.

– Согласен, – кивнул отец. – Что предлагаешь?

– Перенастроить распределение ресурсов, пока мы налаживаем расширение. Модульные браслеты – наш основной хлеб. Спрос растёт по всем трём порядкам самоцветов, но неравномерно. Низший порядок увеличился на тридцать процентов: люди услышали о Фаберже и хотят приобщиться, пусть и на начальном уровне. Средний – на пятьдесят: купечество и среднее дворянство, для которых модульный браслет стал модным аксессуаром. А вот спрос на высший порядок неожиданно подскочил на все сто. После нашей победы на конкурсе аристократия решила, что носить Фаберже – снова признак хорошего тона.

Мы с отцом переглянулись и позволили себе усмешку. Такова уж любовь народа. Сегодня тебя обожают, завтра презирают, послезавтра снова любят. Смысла винить их нет. Но нужно пользоваться моментом.

Кузнецовы были готовы увеличить объём на двадцать процентов, Зотов – на тридцать. Нужно нарастить собственное производство без потери качества – а качество было нашей главной валютой. Имя Фаберже стояло на каждом изделии, как клеймо, и это клеймо означало: безупречно. Снизить планку – значит потерять то, ради чего работали пять поколений.

– Есть несколько новых индивидуальных заказов, – взяла слово Лидия Павловна. – Графиня Шувалова заказала ещё один комплект для какой-то девицы. Жена промышленника Абрикосова хочет парюру с аквамаринами. Цитирую: «Как у княгини Долгорукой, только лучше».

– И неожиданный запрос от Военного ведомства, – добавила сестра. – Защитные артефакты для офицерского состава, экспериментальная серия из пятидесяти штук, стандартизированные, с возможностью индивидуальной настройки.

После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин – тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг – рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.

– Военное ведомство – это серьёзно, – заметил отец, постукивая пальцем по столу. – Пятьдесят артефактов – это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.

Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.

Когда все разошлись – мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону – мы с Василием остались одни.

– Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, – сказал я, садясь напротив. – И не уверен, что тебе это понравится.

Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял – всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.

– В чём дело, Саша?

Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.

– Мёртвый камень? – переспросил Василий. – Ты не шутишь?

– Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.

Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся – замер. Лицо его изменилось. Не гнев – боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.

Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели – на секунду, не дольше.

– Нет, – сказал он.

Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» – не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.

Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью – расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, – почти всегда.

А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.

Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках – видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.

Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз видел у него за верстаком, когда он брался за особенно сложную работу.

Интерес. Профессиональный, непрошеный, неудобный – но неотвратимый. Как зуд, который невозможно не почесать.

– Мёртвый сапфир? – спросил он. И в самом вопросе уже был ответ: мастер начал думать. Не отец – мастер.

– Да. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань.

– Размер?

Я описал – то, что разглядел через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра, овальный кабошон. Отец слушал – и с каждой секундой я видел в его глазах всё усиливавшуюся борьбу. Не между «да» и «нет» – между мастером и мужем, артефактором и отцом.

Мастер видел вызов. Работа с мёртвым камнем – вершина мастерства. Обуздать его, заставить служить, вплести в контур, подчинить – это было бы доказательством абсолютного превосходства.

Но Василий помнил, что сделал камень с его любимой женщиной, те бессонные ночи у её кровати, страх потерять её навсегда.

Я произнёс это осторожно, выверяя каждое слово:

– Обуздать мёртвый камень – это отчасти отомстить за то, что такой камень сделал с мамой. Взять то, что разрушает, и заставить служить. Превратить проклятие в инструмент. Научиться обращаться с ними так, чтобы больше ни один подобный самоцвет не смог нам навредить.

Василий вздрогнул. Кажется, я попал в цель. В ту самую мысль, которая – я это видел – уже прорастала в его голове. Месть камню. Подчинение. Победа мастера над стихией, которая чуть не победила его.

– Деньги? – спросил он хрипло.

– Не ограничены. Кроме этого, личные рекомендации от Лю для китайской аристократии. Тот самый азиатский рынок, о котором Лена так мечтает.

Отец молча смотрел на свои руки.

– Я лишь недавно взял девятый ранг, Саша, – наконец произнёс он. – У меня нет должной практики на этом уровне. Экзамен – это одно, даже конкурсное яйцо гораздо проще. Реальная работа с мёртвым камнем – совсем другое. Как сдать на права и гонять по горному серпантину – не одно и то же.

– Согласен.

– Мне нужна подстраховка, – продолжил Василий. – Кто-то рядом, кто удержит контур, если я ошибусь. Кто подхватит, если камень ударит.

Я кивнул. Именно к этому я и вёл.

– Кто-то из мастерской? – продолжил отец, и сам ответил: – Нет. Воронин и Егоров – максимум восьмой ранг. Для мёртвого камня этого недостаточно. Привлечь специалистов из Гильдии тоже не получится. Если господин Лю настаивает на сохранении тайны…

– Остаюсь только я, – произнёс я спокойно.

Василий покачал головой.

– Ты – седьмой ранг, Саша. Для ассистирования при работе с мёртвым камнем нужен минимум восьмой. Среднее владение четырьмя стихиями, включая воду. Без этого ты не сможешь удержать изоляционный контур, если камень ударит. А он ударит. Мёртвые камни всегда проверяют мастера на прочность. Это их природа.

– Я знаю.

– Раз знаешь, что тогда предлагаешь?

– Я могу сдать на восьмой ранг.

Отец пристально уставился на меня. Я видел, как его лицо прошло через несколько стадий – от удивления к недоверию, от недоверия к страху, от страха к тому контролируемому ужасу, который бывает у родителей, когда их ребёнок предлагает что-то безумно опасное, и они понимают, что отговорить не смогут.

– Ты с ума сошёл, – тихо сказал он. – Саша, ты лишь недавно взял седьмой. Между экзаменами на ранг должно пройти минимум полгода. И это не бюрократия, Саша. Не прихоть чиновников, не перестраховка трусов. Это физиология. Тело должно привыкнуть к нагрузке нового уровня. Стихийный резерв должен расти не скачком, а постепенно, как мышцы растут от тренировок. Связи между энергетическими каналами должны окрепнуть. Нервная система должна адаптироваться к новому объёму стихийной энергии.

Он прошёлся по кабинету – привычка, которая появлялась у него в моменты сильного волнения.

– Ты слишком быстро поднимаешься, Саша. За год – с четвёртого ранга до седьмого! Это… ненормально. Я горжусь тобой – ты знаешь. Но я боюсь за тебя. Боюсь, что ты выгоришь. Стихийное выгорание – не шутка. Я видел людей, которые поднимались слишком быстро: потеря контроля, срывы, в худших случаях – полная утрата магических способностей. Навсегда…

Отец был прав. Да, восьмой ранг – не шутка. Это среднее владение всеми четырьмя стихиями: земля, вода, огонь, воздух. Не абсолютный контроль – но способность управлять всеми четырьмя одновременно на уровне, позволяющем строить четырёхслойные конструкции и удерживать их под давлением.

Три стихии у меня были – и на уровне, значительно превышающем седьмой ранг. Земля – мой фундамент, сильнейшая стихия, на ней я стоял, как дом на скале. Огонь – вторая по силе, отточенная до бритвенной остроты. Воздух – подтянулся за последние месяцы, спиральный метод стал второй натурой.

Но четвёртая – вода – в этом теле была неосвоенной территорией. В прошлой жизни я владел водой на девятом ранге – чувствовал каждую каплю, каждый поток, каждую волну. Но прошлая жизнь – прошлая, и тело у меня новое. Знания остались в голове – но руки пока не были к ним готовы.

Мышечная память стихий – это не только голова. Это нервы, сосуды, энергетические каналы. Они должны привыкнуть к новому объёму, адаптироваться, окрепнуть.

– Месяц тренировок, – сказал я. – С Барсуковым. Фёдор Владимирович подготовил тебя к девятому рангу за полгода. У меня три стихии из четырёх – на уровне восьмого ранга. Нужно подтянуть только воду. Месяц – реально, если тренироваться каждый день по два-три часа.

Отец остановился у окна и повернулся ко мне.

– Допустим. Допустим, ты будешь готов через месяц. Физически, магически – допустим. Но по закону, Саша, – по закону – ты не имеешь права подаваться на следующий ранг раньше, чем через полгода после предыдущего. Ты сдал на седьмой в апреле. Восьмой – не раньше октября. Это правило Ранговой комиссии…

Он посмотрел на меня с выражением человека, который выложил козырного туза и ждёт, что оппонент признает поражение.

– И Лю хочет ответ через две недели, – добавил он. – Ты не успеешь взять ранг, чтобы мне помочь.

Да, звучало, как тупик.

Закон есть закон. Полгода между экзаменами – правило, введённое полвека назад после серии трагических случаев: трое молодых магов, поднимавшихся по рангам слишком быстро, получили стихийное выгорание. Один потерял способности навсегда. Другой – провёл год в лечебнице. Третий… о третьем предпочитали не вспоминать.

После этого Ранговая комиссия ввела обязательный интервал: полгода между экзаменами на любой ранг, начиная с пятого. Ниже пятого – можно хоть каждый месяц (низкие ранги не создают критической нагрузки на организм). Выше – только через шесть месяцев. Правило разумное, правильное, спасшее, вероятно, сотни карьер и десятки жизней.

Но в нашем случае – катастрофически неудобное.

Лю до октября ждать не будет. Визит императора состоится через несколько недель.

Тупик?

– Или всё-таки есть лазейка, – сказал я с той интонацией, которую отец уже научился распознавать: идея пришла, и она – дерзкая.

Василий посмотрел на меня. Настороженно, как смотрят на человека, который улыбается перед тем, как предложить что-то безумное.

– Какая лазейка, Саша?

Я улыбнулся.

– Расскажу завтра. Сначала мне нужно кое с кем связаться.

Глава 4

Утром за кофе я разложил перед отцом свои карты.

– Параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, – сказал я, поставив перед ним кружку с кофе. – Примечание третье.

Василий посмотрел на меня с выражением человека, которому в семь утра предлагают решить задачу по высшей математике.

– И что там, в этом примечании?

– Цитирую: «Досрочная сдача экзамена допускается в исключительных случаях с личного разрешения члена Императорской фамилии, курирующего деятельность Ранговой комиссии». Конец цитаты.

Отец замер с чашкой на полпути ко рту.

– Ты это серьёзно?

– Абсолютно. Параграф введён в тысяча восемьсот восьмидесятом году, во время Туркестанской кампании, когда армии срочно потребовались боевые маги высших рангов. Но формулировка – универсальная. «Исключительные случаи» – без уточнения, какие именно. Военные, гражданские, дипломатические – не конкретизировано. Решение о том, является ли случай «исключительным», принимает курирующий член императорской фамилии.

– И кто у нас курирует Ранговую комиссию? – спросил отец, хотя, судя по его лицу, уже знал ответ.

– Великий князь Алексей Николаевич.

Племянник императора. Тот самый, кто трижды вставал во время нашей презентации и намекнул на орден. Тот, кто первым из императорской семьи встал на нашу сторону после скандала с артефактами для свиты государя. Тот, кто сделал несколько заказов и жаловал нам статус поставщиков своего двора.

Василий поставил фарфоровую чашку на блюдце. Медленно, аккуратно, как ставят хрупкий артефакт на бархатную подставку.

– Ты хочешь обратиться к великому князю? Напрямую?

– Через канцелярию, разумеется. Запрошу аудиенцию у его помощника – официально, по форме, с указанием причины. Никаких обходных манёвров, никаких звонков через знакомых. Прямая просьба – прямой ответ.

– Саша, это… дерзко.

– Дерзко – это попытаться сдать экзамен без подготовки. Попросить разрешения у человека, уполномоченного его давать, – это не дерзость. Это процедура. Записанная в уставе чёрным по белому, параграф сорок семь, примечание три.

Отец молча пил кофе и думал. Потом наконец-то кивнул. Одним движением, как ставят печать на документ.

– Звони.

И я, разумеется, позвонил.

Канцелярия великого князя ответила после второго гудка – деловым, вежливым голосом секретаря, который привык отсеивать девяносто процентов звонков за первые тридцать секунд.

– Канцелярия его Императорского Высочества Алексея Николаевича. Слушаю вас.

– Добрый день. Александр Васильевич Фаберже, Дом Фаберже. Прошу назначить аудиенцию с представителем Его Императорского Высочества по вопросу, касающемуся магической аттестации.

Повисла короткая пауза. Секретарь, конечно же, опознал фамилию. После конкурса «Фаберже» перестала быть просто фамилией – она стала новостным поводом.

– Господин Фаберже, я уточню, что можно сделать. Мы перезвоним вам в ближайшее время.

Я положил трубку и остался у телефона. Минута прошла. Потом две, три… Я сидел в кабинете, смотрел на первые наброски парюры для Абрикосовой и заставлял себя не барабанить пальцами по столу.

Лена заглянула:

– Ты чем-то озабочен, братец?

– Жду звонка.

Глаза сестры загорелись любопытством.

– От кого?

– Расскажу, когда перезвонят.

Лена фыркнула, пожала плечами и ушла – она знала, что выпытывать было бесполезно.

Четыре минуты. Пять.

Наконец, тишину кабинета пронзила трель телефона. Я тут же поднял трубку.

– Господин Фаберже? – Я узнал голос того же секретаря. – Его Императорское Высочество готов лично принять вас завтра в одиннадцать часов в своём дворце на Английской набережной. Просим прибыть заблаговременно, дабы пройти процедуру проверки.

– Благодарю, непременно буду, – отозвался я, положил трубку и выдохнул.

Личная аудиенция у великого князя. Не через секретаря, не через помощника, как это принято у столь высоких лиц.

Великий князь решил принять победителя конкурса сам. Либо это был знак расположения, либо – знак того, что вопрос магической аттестации великий князь считал слишком важным, чтобы делегировать.

В любом случае – дверь открылась. Оставалось войти и не споткнуться о порог.

* * *

Дворец великого князя отличался от Зимнего примерно так же, как деловой костюм отличается от парадного мундира: та же элегантность, но без излишеств. Жёлтые стены с белыми колоннами, строгие линии, ухоженный сад за оградой и исключительные меры безопасности.

Здесь почти не проводили пышных мероприятий, здесь жили и работали.

После проверки документа и автомобиля Штиль высадил меня у парадного входа и занял привычную позицию у машины.

Ещё два поста охраны, сканирование всеми возможными рамками и устройствами – и, наконец, я оказался в просторном холле.

– Александр Васильевич! Счастлив видеть вас снова!

По лестнице энергично спускался уже знакомый мне адъютант.

– Павел Константинович, благодарю за приём.

– Прошу за мной, – адъютант указал на лестницу. – Его императорское высочество скоро освободится.

Мы поднялись на второй этаж по роскошной мраморной лестнице и прошли через целую анфиладу роскошных комнат.

Дворец великого князя мне нравился: высокие потолки с лепниной, паркет из нескольких пород дерева, портреты предков на стенах – но без того подавляющего великолепия, которым славился Зимний. Здесь чувствовалась жизнь. На консоли в коридоре стояла ваза с живыми цветами – не дворцовая композиция, а домашний букет, собранный женской рукой. На подоконнике второго этажа лежала забытая кем-то детская книжка. Из-за приоткрытой двери доносился запах свежесваренного кофе, а в противоположном крыле гавкнула собака.

Дом. Не музей – дом. Но дом, в котором жили люди с фамилией, от которой у половины Европы дрожали колени.

Павел Константинович остановился перед массивной белой дверью, жестом попросил меня подождать, а сам, постучав, скользнул внутрь. Через несколько секунд он вернулся.

– Прошу, Александр Васильевич. Его императорское высочество готов вас принять.

Кабинет великого князя оказался просторным помещением, окна выходили на набережную. Книжные шкафы возвышались до самого потолка, и книги здесь не были декорацией. Многие корешки выглядели потрёпанными.

На стенах висели подробные карты, массивный письменный стол из красного дерева был завален бумагами, что выдавало не небрежность, а увлечённость работой. На столе я заметил фотографию в серебряной рамке – супруга, двое детей и три собаки.

Великий князь Алексей Николаевич поднялся из-за стола. Лицо – открытое, без надменности. Он был из тех Романовых, которые воспринимали своё положение как долг, а не как привилегию. Некоторые подданные даже сетовали, что не тот человек родился цесаревичем, намекая на любовь народа именно к племяннику государя.

Я поклонился.

– Александр Васильевич, – великий князь шагнул мне навстречу и протянул руку. Рукопожатие получилось крепким, деловым, без лишней церемонности. – Рад вас видеть. Присаживайтесь.

Жест в сторону кресла у стола. Адъютант принёс кофе – чёрный, крепкий, в маленьких фарфоровых чашках с императорским гербом. Великий князь пил кофе, как военный: быстро, без дегустации – только для бодрости.

– Ваше драконье яйцо произвело на меня неизгладимое впечатление, Александр Васильевич, – начал он. – Я рад, что комиссия приняла единогласное решение в вашу пользу. Скажу честно: когда ваш отец активировал артефакт и зал залило светом, я забыл о протоколе и встал. Моя жена до сих пор мне это припоминает.

Я позволил себе улыбку.

– Благодарю, Ваше императорское высочество. Для нашей семьи это высочайшая похвала.

– Но вы пришли не за похвалой, – великий князь поставил чашку и прямо взглянул на меня. Комплименты закончились, переходим к делу.

– Вы правы, Ваше императорское высочество. Я прошу вашего разрешения сдать экзамен на восьмой магический ранг досрочно, вне установленного шестимесячного интервала. Основание – параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, примечание третье.

Великий князь приподнял бровь. Не удивление – скорее уважение к тому, кто знает устав лучше, чем большинство чиновников Ранговой комиссии.

– Вы хорошо знаете устав, молодой человек.

– Я стараюсь знать правила, прежде чем просить об исключениях, Ваше императорское высочество.

– Разумный подход. – Он допил кофе и откинулся в кресле. – Расскажите, почему я должен нарушить правила ради вас?

Я рассказал. Не всё – конфиденциальность заказа Лю была священна. Но достаточно, чтобы дать великому князю общую картину.

– Дом Фаберже получил предложение о сложном проекте, который требует участия мастера восьмого ранга. Мой отец ведёт проект, и мне необходимо ассистировать ему. Но для безопасной работы с материалами, задействованными в проекте, нужен минимум восьмой ранг. Заказчик настаивает на том, чтобы заказом занимались только Фаберже, что исключает возможность привлечь наших мастеров.

Великий князь не спросил, какой проект. Не спросил, какие материалы. Дипломатический такт – или военная интуиция, подсказывающая, что некоторые вопросы лучше не задавать, если не хочешь нести ответственность за ответы.

– Александр Васильевич, вы понимаете, почему существует правило шести месяцев? – спросил он вместо этого.

– Да, Ваше императорское высочество. Риск стихийного выгорания. Правило было введено для защиты магов от последствий чрезмерно быстрого подъёма по рангам.

– Вы даже историю знаете, – заметил великий князь. Не вопрос – констатация. – Значит, понимаете риски.

– Разумеется, понимаю. Полностью. И всё же прошу пойти мне навстречу.

Великий князь встал и подошёл к окну. За стеклом на солнце сверкали воды Большой Невы, а на противоположном берегу высилась громада Академии художеств. Солнечный день, обычный Петербург.

– Вам всего двадцать три года, Александр Васильевич. Седьмой ранг – это уже исключительно высоко для вашего возраста. Восьмой – уровень, которого большинство обладающих таким потенциалом магов достигают к сорока-пятидесяти годам. А многие – не достигают вообще.

Он повернулся ко мне.

– Я видел много молодых людей, которые торопились. Одарённых, блестящих, полных энергии. Они поднимались быстро – слишком быстро. И некоторые из них… сгорели. Не метафорически, Александр Васильевич. Буквально. Стихийное выгорание – это не усталость. Это разрушение энергетических каналов. Необратимое, болезненное. Я не хочу, чтобы это случилось с вами.

Голос его был не угрожающим – заботливым. И от этого было труднее спорить. Угрозе можно противопоставить решимость. Заботе – только честность.

– Ваше императорское высочество, – я выбирал слова, как камни для закрепки: каждый должен лечь на своё место. – Я не тороплюсь ради честолюбия. Я тороплюсь ради дела. Мои три стихии – земля, огонь, воздух – уже значительно превышают уровень седьмого ранга. Мне необходимо подтянуть четвёртую – воду. Для этого я планирую тренироваться с Фёдором Владимировичем Барсуковым.

– Барсуков? – великий князь чуть оживился. Видимо, знал его – бывшие военные знали друг друга, особенно девятиранговики. – Серьёзный наставник. Насколько мне известно, он подготовил вашего отца к экзамену на девятый ранг.

– Именно так. За полгода. Для меня же задача проще: подтянуть одну стихию до среднего уровня, а не четыре. Месяц тренировок – и я буду готов.

Великий князь вернулся к столу. Сел, сложил руки, посмотрел на меня – долго, оценивающе. Не как начальник – как офицер, решающий, можно ли отправить солдата на опасное задание.

– Александр Васильевич, я – приверженец закона. Правила существуют не для того, чтобы их обходить. Они существуют для того, чтобы защищать людей. Даже от их собственных амбиций.

Тишина легла между нами, как свинцовая пластина. Я ждал – и не торопил. Одно из важнейших правил переговоров: когда собеседник думает – не мешай ему думать.

– Но я также понимаю, – продолжил великий князь, – что исключительные обстоятельства требуют исключительных решений. Ваша семья только что доказала, на что способна. И если вам нужен восьмой ранг для продолжения работы…

Он выдвинул ящик стола и достал лист бумаги – бланк с гербом дома Романовых и потянулся к перьевой ручке на малахитовой подставке.

– Я дам вам разрешение, – наконец, произнёс он. – Но с условиями.

Я кивнул. Условия – это нормально. Условия – это даже хорошо. Условия означают, что разрешение – реальное, а не формальное.

– Первое. У вас будет одна попытка. Только одна. Если вы не сдадите экзамен – следующая попытка не раньше, чем через полгода по стандартному регламенту. Без повторных просьб, без исключений, без апелляций. Одна попытка – и всё.

Жёстко, но справедливо. Великий князь не делал подарков – он давал шанс. Один шанс. Как в ювелирном деле: один удар молотка – и хрупкий камень либо встаёт в гнездо, либо раскалывается. Второго удара не будет.

– Второе. Я попрошу Ранговую комиссию назначить усиленный состав экзаменационной комиссии. Не три экзаменатора – пять. Включая представителя Военно-магической академии. Если мы делаем исключение из правил – экзамен должен быть безупречным. Никто не должен усомниться в его легитимности.

Пять экзаменаторов вместо трёх, включая военного. Это означало: экзамен будет труднее, чем стандартный. Пять пар глаз вместо трёх, пять мнений, пять требований. Но зато никто не скажет, что молодой Фаберже «купил» ранг через связи при дворе. Или что великий князь сделал фавориту послабление.

– Согласен, Ваше императорское высочество, – ответил я без колебаний.

– И третье. – Рука великого князя застыла с ручкой в воздухе. – Дата экзамена – на усмотрение комиссии, но не ранее, чем через четыре недели с даты моего распоряжения. Вам нужно время на подготовку, используйте его разумно. Я доверяю мнению Барсукова. Если он допустит вас до сдачи, досрочному экзамену быть.

Четыре недели. Месяц. Ровно столько, сколько я рассчитывал.

– Благодарю, ваше императорское высочество.

Великий князь писал – от руки, чётким офицерским почерком, без помарок. Каждая строчка, как линия на чертеже: точная, выверенная. Я читал вверх ногами:

Распоряжение

Настоящим разрешаю досрочную сдачу экзамена на восьмой магический ранг гражданину Александру Васильевичу Фаберже. Условия: однократная попытка, усиленный состав экзаменационной комиссии (5 человек), срок – не ранее четырёх недель с даты настоящего распоряжения…

Великий князь Алексей Николаевич

Он перечитал и поставил размашистую подпись, а следом подкрепил распоряжение печатью с личным гербом великого князя.

Один лист бумаги – но каждая буква на нём весила больше, чем слиток золота.

Великий князь протянул мне документ. Я взял его двумя руками – аккуратно, как берут хрупкий артефакт, и поклонился.

– Благодарю, Ваше Императорское Высочество.

– Удачи, Александр Васильевич, – великий князь поднялся и протянул руку. – Передайте отцу мои наилучшие пожелания и поздравления с заслуженной победой. Россия нуждается в людях, которые умеют делать невозможное.