Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Вторая неделя тренировок с Барсуковым напоминала подъём в гору по обледеневшему склону: каждый шаг давался с усилием, но вершина становилась ближе. И, что не менее важно, склон перестал быть незнакомым. Тело запоминало маршрут.

Утро начиналось одинаково: семь утра, тренировочный зал на Каменноостровском, укреплённые стены с поглотителями, восстановленные плиты на полу. Барсуков – в тренировочных штанах, с незажжённой трубкой в зубах и лицом хирурга, готовящегося к очередной операции. Ни приветствий, ни разминки, ни преамбулы. «Начинаем» – и поехали.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

– Четыре стихии, – скомандовал Барсуков, едва я вошёл в зал. – Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание – максимум. Приступайте.

Я закрыл глаза и начал собирать конструкцию.

Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой. Земля давно перестала быть вызовом.

Следом – огонь. Раскалённая дуга над аркой, стабильная, ровная. Жар ощущался даже через барьеры, но я контролировал температуру с точностью термостата. Огонь был моим вторым языком – не таким родным, как земля, но и им я владел в совершенстве.

Воздух… Спираль начала закручиваться вокруг конструкции – витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон встал, чуть вибрируя на стыках с огненным сводом.

И, наконец, вода. Водяной щит начал формироваться. На этот раз – увереннее, чем неделю назад. Тело привыкало. Энергетические каналы, по выражению Барсукова, «утаптывались» – как тропинка в лесу, по которой ходят каждый день. Сначала продираешься через кусты, потом идёшь свободно, а ещё позже – бежишь.

До бега было ещё далеко, но и продираться я уже перестал.

Щит встал – рыхловатый, не идеальный, но встал. И, что главное, он держался. Я чувствовал, как четыре стихии вибрируют в моих руках, словно четыре струны одного инструмента, и если одна фальшивит – сбивается весь аккорд. Вода фальшивила – чуть-чуть, на грани восприятия, – но остальные три компенсировали. Двенадцать секунд. Тринадцать…

Четырнадцать.

На пятнадцатой секунде водяной щит начал подтекать. Я почувствовал характерное расползание – как мокрый песок, который медленно оседает, – и мягко, контролируемо отпустил конструкцию. Она осела без грохота, без пара, без каменной крошки. Ещё одна маленькая победа: даже разрушение стало аккуратным.

– Четырнадцать, – произнёс Барсуков, глядя на секундомер. Потом перевёл взгляд на меня. – Давайте воду отдельно.

Я восстановил дыхание и поднял водяной щит снова – уже без нагрузки остальных трёх стихий. Десять, двадцать, тридцать…

На сорок первой секунде щит дрогнул, но устоял. На пятьдесят третьей начал терять плотность. Я отпустил на пятьдесят четвёртой, не дожидаясь провала.

– Пятьдесят четыре, – Барсуков достал блокнот, в котором вёл записи с аккуратностью главного бухгалтера Государственного казначейства. – Уже значительно лучше, Александр Васильевич. Это хорошо.

Подполковник не разбрасывался похвалами, но его признание моего успеха дорогого стоило.

Мы сделали ещё три подхода – с перерывами по пять минут, в которые я выпивал по полбутылки воды и пытался не думать о том, что через два часа в мастерской меня ждут эскизы парюры для Абрикосовой.

– Хватит, – наконец, скомандовал Барсуков. – На сегодня всё.

Я опустил руки. Рубашку можно было выжимать – с меня сошло столько пота, что хватило бы заполнить приличную лужу. Руки дрожали, но уже не так сильно, как неделю назад. Тело закалялось.

Барсуков бросил мне очередную бутылку воды. Я выпил её залпом и опустился на скамейку у стены.

– Фёдор Владимирович, – спросил я, отдышавшись. – Успею?

Барсуков посмотрел на меня – прищуренным, оценивающим взглядом охотника, определяющего расстояние до цели.

– Если не будете геройствовать и не свалитесь с температурой – успеете. Тело адаптируется быстрее, чем я ожидал. У вас есть… – он помедлил, подбирая слово, – интуиция стихии. Как будто руки знают, что делать, раньше, чем голова отдаёт команду. Я такое видел у людей, которые занимаются магией с детства. С трёх-четырёх лет. Но вы, насколько мне известно, начали позже.

Интуиция, хах! Если бы он знал, что за этой «интуицией» стояли годы практики в другом теле… Но он знать не мог – и не должен был.

– У меня хорошие учителя, – ответил я.

– Завтра у вас выходной, – продолжил Барсуков, убирая секундомер. – Спите, ешьте, не трогайте стихии. Организм должен отдыхать.

– Понял.

– В понедельник начнём наращивать давление. Добавлю внешние помехи во время удержания. Ветер, вибрация пола, звуковые удары. На экзамене комиссия может проверять устойчивость конструкции нештатными воздействиями. Особенно если в составе будет представитель Военно-магической академии – эти любят неожиданности.

– Значит, будем учиться работать под давлением, – улыбнулся я.

– И ещё, Александр Васильевич, – Барсуков впервые за утро посмотрел на меня не как инструктор, а как человек, которому и правда было не всё равно. – Вы последние дни рассеяны. Не критично, но я замечаю. Во время четвёртого подхода вы на две секунды потеряли фокус. Глаза стали стеклянными – как у человека, который смотрит в одну точку, а думает о другой. Это недопустимо.

Мёртвый камень. Лю. Следствие. Денис, который третьи сутки пытался получить опись вещей из гостиничного номера и натыкался на стену – Сыскное отделение не торопилось делиться информацией даже с Департаментом.

– Я учту, – ответил я.

– Учтите. На экзамене рассеянность стоит ранга. А в работе с мёртвыми камнями – жизни. – Барсуков произнёс это буднично, между делом, как человек, который не знал, насколько точно попал в цель.

Я кивнул, поднялся со скамейки и пошёл к выходу. В спину мне долетело:

– И ешьте нормально. Вы похудели на два килограмма за неделю. Организм не железный.

Откуда он знал про два килограмма, я решил не выяснять. Барсуков подмечал всё. Это входило в его профессиональные обязанности – или, по крайней мере, в его понимание этих обязанностей.

* * *

Домой я добрался к полудню. Мокрый, вымотанный, но в приемлемом состоянии – тело привыкало к нагрузкам, и теперь после тренировок я мог самостоятельно подняться по лестнице, не опираясь на Штиля.

Штиль припарковался у подъезда и молча подал мне бутылку с водой из бардачка. Я допил на ходу – третий литр за утро.

Степаныч, дворник, стоял у крыльца с метлой и поприветствовал меня кивком – куда сдержаннее, чем в день вручения ордена, но всё же. Дворник вернулся к естественному состоянию – гранитному равнодушию ко всему происходящему.

Лена перехватила меня в коридоре. Она стояла у двери кабинета с ноутбуком подмышкой и выражением лица, которое я научился читать мгновенно: новости, и не все из них приятные.

– Братец, тебе пришла записка. Доставили курьером сорок минут назад. Без обратного адреса, без подписи.

Лена протянула мне конверт. Плотная бумага, кремовая, дорогая – я узнал фактуру мгновенно. Китайская рисовая бумага высшего сорта, которую не купишь даже в лучшей канцелярской лавке на Невском. Такую привозят из Поднебесной и только под заказ.

Я надорвал край конверта и достал листок.

Внутри – одна строчка. Написана тушью, каллиграфическим почерком. По-русски, но с характерным нажимом кисти, выдающим руку, привыкшую к иероглифам. Штрихи – уверенные, без колебаний, без помарок. Человек, который это писал, владел кистью так же, как мои мастера владели штихелем.

«Завтра, шесть вечера. Журавль желает угостить ужином».

Ниже – единственный иероглиф. Тот самый, что красовался на медной табличке «Нефритового журавля».

– Кто-то приглашает меня на ужин, – сказал я, убирая листок в карман.

– Кто? – Лена скрестила руки на груди.

– Не знаю. Но, предположительно, кто-то из людей Лю Вэньцзеня.

– С чего ты взял?

– Кто-то знает о нашей встрече и хочет продолжить разговор в том же месте.

Лена задумалась. Я видел, как шестерёнки работали в её голове – быстро, точно, деловито. Моя сестра не была склонна к панике. Она была склонна к анализу.

– Это может быть ловушкой, – произнесла она наконец.

– Может. А может быть единственной ниточкой к мёртвому камню. Третий день тишина. Денис не может получить опись из Сыскного. Завьялов не перезванивал. Камень – неизвестно где. И вдруг – записка.

– И ты, конечно же, хочешь пойти, – вздохнула сестрица.

– Хочу.

– Один?

– Со Штилем.

Лена помолчала. Потом кивнула – коротко, решительно. Сестра не была из тех, кто пытается отговорить, когда понимает, что решение принято. Она была из тех, кто помогает это решение выполнить.

– Делай, что считаешь нужным. Но если не вернёшься к девяти – я звоню Денису, Завьялову, хоть самому великому князю, и вломлюсь в этот ресторан с охраной и адвокатом!

Я усмехнулся.

– Договорились. Но, думаю, это всё же не понадобится.

Штиль пил чай на кухне с Марьей Ивановной, что само по себе было событием почти невероятным. Кухарка, панически боявшаяся всех людей в форме и при должности, почему-то привечала нашего телохранителя. Возможно, дело было в том, что Штиль ел её пирожки с выражением лица, которое другие люди делали, лишь слушая Бетховена в филармонии.

Я показал ему записку. Штиль отставил чашку, взял листок – за край, не касаясь текста. Прочитал, перевернул, посмотрел на свет – видимо, проверял водяные знаки или скрытые надписи.

– Нет, – сказал он.

– Штиль…

– Анонимная записка. Без подписи, без печати, без обратного адреса. Приглашение в ресторан, где вы в последний раз встречались с убитым дипломатом. Александр Васильевич, это классическая вводная для засады.

– Я знаю, как выглядит засада, Штиль. Но мне нужно туда пойти.

– Зачем?

– Потому что в Петербурге бродит мёртвый камень, способный убить десятки, если не сотни, людей. Каждый день промедления – это риск. Я должен отработать все контакты.

Штиль молчал. Думал. Марья Ивановна тихо собрала чашки и исчезла – она безошибочно чувствовала моменты, когда нужно стать невидимой.

– Первое. Я иду с вами.

– Конечно.

– Второе. Группа 'Астрея’будет на подхвате.

– Хорошо, если тебе так спокойнее.

– Третье. Если что-то пойдёт не так – вы делаете то, что я скажу. Без обсуждений, без героизма. Если я говорю уходить, мы уходим. Немедленно.

– Ладно.

Штиль кивнул. Убрал один пирожок в карман и выпрямился.

– Я позвоню Милютину, – сказал он. – Группа будет готова.

И вышел из кухни – бесшумно, как всегда.

Идеальный телохранитель. Я бы не променял его на целый гарнизон.

* * *

Петербург жил обычной жизнью – трамваи звенели на рельсах, голуби клевали крошки у скамеек, ветер с Невы гнал по тротуарам обрывки газет. Обычный летний вечер.

Солнце висело высоко – белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень. Прохожие не спешили – лето, тепло, жизнь прекрасна. Дама в соломенной шляпке вела на поводке двух мопсов. Студент на скамейке читал книгу, заложив страницу травинкой. Старик продавал мороженое из тележки.

Штиль припарковался у арки во дворе «Нефритового журавля». Заглушил мотор, но не вышел – сначала окинул пространство цепким взглядом.

– Группа на месте, – он чуть коснулся наушника. – Ефимов – у арки. Козлов – у чёрного хода. Двое в резерве – на Литейном, серый фургон.

– Хорошо.

Я вышел из машины, пересёк двор – двадцать шагов по растрескавшемуся асфальту, мимо чугунной решётки и клумбы с чахлыми петуниями.

Красный бумажный фонарь у входа не горел. Тёмные окна, никакого движения за стеклом.

Ресторан не работал. Или – работал, но не для всех.

Я потянул дверь. Она подалась бесшумно, легко, как будто кто-то накануне смазал петли. За дверью – темнота. Не абсолютная – рассеянный свет проникал через окна, рисуя на полу прямоугольники серебристого света, – но достаточная, чтобы почувствовать: ресторан пуст. Или хочет казаться пустым.

Я вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Красные лакированные колонны тускло поблёскивали в полумраке. Ширмы с пейзажами – горы, водопады, журавли в тумане – казались декорациями покинутого театра. Столики стояли пустые, без скатертей. Стулья – подняты на столы.

Ни музыки, ни запахов кухни, ни официантов. Мёртвый ресторан. Скелет красивого здания, из которого вынули жизнь.

Но не совсем мёртвый.

В глубине зала за ширмой мерцал свет. Тёплый, приглушённый – свет бумажного фонаря. Я уловил запах чая и двинулся вперёд мимо пустых столиков, барной стойки с опустевшими полками – бутылок не было, словно их вынесли или спрятали. Мимо стойки администратора – пустой, с потушенной лампой и стопкой визиток.

Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл в дальний зал.

Дверь кабинки номер шесть была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет – бумажный фонарь, повешенный внутри, – и доносился запах жасминового чая.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинка была та же. Те же стены, обтянутые шёлком с пейзажами. Тот же стол – чёрное дерево, лакированное, с инкрустацией перламутром. Та же обивка сидений – тёмно-красная, бархатная, с золотыми кистями.

Но за столом сидел не Лю Вэньцзе.

Меня дождидался администратор ресторана.

Я узнал его мгновенно. Тот самый китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера. Среднего роста, худощавый, лет пятидесяти ищи чуть больше – в полумраке было трудно определить возраст. Аккуратная стрижка, гладко выбритое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

На столе стоял глиняный чайник, две пиалы без ручек, бамбуковый поднос и блюдце с засахаренным имбирём. Всё – как в прошлый раз. Точная копия сервировки. Не случайность – послание. «Я знаю, как это было. Я продолжаю.»

Китаец поднялся при моём появлении. Поклонился – глубже, чем полагалось бы администратору ресторана. Значительно глубже.

– Александр Васильевич, – произнёс он. По-русски, с акцентом – мягким, певучим. – Благодарю, что приняли моё приглашение. Прошу, садитесь.

Я сел напротив. Не торопился – дал ему начать. Первое правило переговоров: тот, кто говорит первым, обычно говорит больше, чем собирался. Второе правило: наблюдай за руками. Руки китайца были спокойны. Никаких суетливых движений. Руки человека, владеющего собой.

– Моё имя – Чэнь Вэйминь, – продолжил китаец, разливая чай. – Я работал с господином Лю. Не как администратор этого ресторана – хотя и эту роль я исполнял. Должность распорядителя была моей… как это по-русски… легендой? Прикрытием?

– Понятно, – кивнул я. – Вы были его человеком.

– Я был его левой рукой. В Поднебесной левая рука – рука тени. Та, которую не видят, но которая действует. Правая рука – для жестов. Левая – для дела.

Красивая метафора.

– Значит, ресторан – ваше прикрытие, – уточнил я. – «Нефритовый журавль» – не просто ресторан.

– Был. Это было место для конфиденциальных встреч. Господин Лю использовал его для бесед, которые не должны были попасть в поле зрения… заинтересованных сторон.

– А теперь?

– Теперь ресторан закрыт. Официально – на ремонт. Но без господина Лю в нём больше нет смысла. Я сохранил помещение и ключи. И воспользовался ими – чтобы пригласить вас.

Я взял пиалу, пригубил.

– Зачем?

Чэнь поставил свою пиалу и посмотрел на меня – прямо, без уловок, без дипломатического тумана. И в его глазах я увидел то, чего не ожидал. Не страх. Не расчёт. Вину. Тяжёлую вину человека, который не смог защитить того, кого был обязан беречь.

– Лю Вэньцзе убит, – произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение. – И мёртвый камень похищен. Я помогал господину Лю транспортировать его из Юньнани. Господин Лю доверял мне больше, чем кому-либо.

Голос Чэня дрогнул – на секунду, не дольше. Контроль был великолепным, но трещина была. Я её видел. Я видел много людей, потерявших тех, кому они служили. Иные люди переживают потерю патрона тяжелее, чем потерю родственника.

– Я прошу вашей помощи, господин Фаберже. Вы – представитель великой династии артефакторов и прекрасно знаете, что будет, если реликвия господина Лю окажется не в тех руках. Этот сапфир был ввезён в вашу империю по дипломатическим каналам. Он не зарегистрирован в ваших государственных институтах. Вы понимаете, что это значит, Александр Васильевич?

Я нахмурился и стиснул кулак под столом. О, я понимал. Это означало, что всё гораздо хуже.

Администратор поднял на меня тёмные глаза.

– И я прошу вас найти этот мёртвый камень и обезвредить, пока он не погубил других людей. Пока он не испортил всё, к чему ваш и мой государи так долго стремились. На кону отношения наших империй!

Глава 11

Чэнь говорил – методично, подробно, без тумана. Левая рука покойного Лю Вэньцзе оказалась человеком, способным излагать факты с точностью хронометра.

– Господин Лю прибыл в Петербург за три недели до конкурса, – начал он, подливая чай. – Официально – как консультант по китайской культуре при экспертной группе. Неофициально – для подготовки визита императора Поднебесной. Работа, невидимая для публики, но необходимая для того, чтобы визит прошёл безупречно.

– И камень он привёз с собой?

– Да. Камень обычно хранился в сейфе его гостиничного номера, внутри кейса. Господин Лю не оставлял кейс без присмотра. В тот вечер господин Лю вернулся в номер около одиннадцати. Мы созванивались по телефону в одиннадцать тридцать. Он был спокоен. Сказал, что утром нужно обсудить программу приёма, и попрощался. Это был последний разговор.

– Когда его нашли?

– Горничная обнаружила тело в семь утра. Дверь номера была заперта изнутри. Никаких следов борьбы…

Чэнь не закончил. Допил чай и аккуратно поставил пиалу на бамбуковый поднос.

– Причина смерти установлена? – спросил я.

– Ещё нет. Но я разговаривал с портье, который дежурил ночью. Он сказал, что не видел никаких ран. Ни крови, ни синяков. Просто господин Лю лежал на кровати, как уснувший. А кейса… Кейса в номере не было.

– Значит, убийца знал о камне, – отозвался я.

– Именно. Это не случайный грабитель, залезший в номер за часами и деньгами. Это профессионал. Человек, который целенаправленно охотился за камнем. Документы из сейфа не пропали, – Чэнь сцепил пальцы. – Сейф был вскрыт, но все папки с дипломатическими материалами – на месте. Пропал лишь контейнер с мёртвым камнем.

Значит, не шпионаж. Забрали именно камень, за ним и пришли. И это сужало круг подозреваемых.

– Давайте определим, кто вообще знал о существовании камня у господина Лю, – сказал я. – Вы, он сам. Кто ещё?

Чэнь задумался. Я видел, как он перебирал в памяти людей – лица, имена, обстоятельства.

– В Поднебесной – трое. Придворный ювелир Чжан Ифэн, который оценивал камень по приказу господина Лю. Начальник рудника в Юньнани – человек по фамилии Хуан. И, вероятно, секретарь господина Лю в Пекине, Сунь Цзюнь, который оформлял дипломатическую почту.

– А здесь, в Петербурге?

– Здесь – я и вы, Александр Васильевич. – Чэнь посмотрел на меня – и, видимо, прочитал в моих глазах вопрос, который я не успел задать. – Переводчик, которого вы видели на конкурсе, ничего не знал. Он – обычный лингвист, и камень – не его уровень допуска. И, пожалуй, слуга…

– Тот, что приносил кейс в ресторан? – уточнил я.

– Ли Шаньцзюнь. Личный камердинер господина Лю. Служил семье Лю двадцать семь лет. Абсолютно преданный человек. Но – да, он, конечно же, знал о кейсе. Не о содержимом – об этом господин Лю ему не рассказывал. Ли знал только, что кейс важен и что его нельзя открывать.

– Где он сейчас?

– В посольстве. Под охраной. После гибели господина Лю посольство забрало всех его людей. Ли Шаньцзюнь – среди них.

Я мысленно подвёл итог. Круг осведомлённых: трое в Китае, двое в Петербурге – Чэнь и я. Плюс камердинер, который знал о кейсе, но не о содержимом. Информация – как вода: находит щели. Но щели здесь были узкие.

– От нас информация не утекала, – сказал я. – Мы с отцом никому не рассказывали.

– Я в этом не сомневаюсь, – кивнул Чэнь. – Господин Лю выбрал вас именно потому, что доверял вашей порядочности. Но кто-то всё же узнал. Вопрос – кто и как.

– Слежка? – предположил я. – Лю допускал, что за ним следят. Это стандартная практика для дипломатов.

– И решить забрать, – закончил Чэнь. – Но для этого нужно было знать, как вскрыть кейс. Восемь цифр кода. Магическая изоляция. Артефактные замки.

– Или заставить самого Лю его открыть.

Чай остывал в пиалах. Бумажный фонарь чуть покачивался от сквозняка.

– Александр Васильевич, – Чэнь заговорил тише, и его голос приобрёл ту особую интонацию, которая бывает у людей, принимающих решение, противоречащее всем их привычкам и инстинктам. – Я прошу вас помочь в поисках камня. Мне нужно уехать. Завтра. В Поднебесную.

Я приподнял бровь.

– Я обязан доставить документы господина Лю руководству. Лично, из рук в руки. Это не вопрос желания – это приказ, отданный ещё при жизни хозяина. «Если со мной что-то случится – всё передашь лично. Никаких посредников, никакой почты». Я должен исполнить его волю. Даже ценой того, что камень останется здесь.

– И вы хотите оставить поиски мне.

– Я хочу попросить вас. – Чэнь снова посмотрел на меня. – У Дома Фаберже есть связи, которых нет у меня. У вас есть положение, репутация, доступ к людям, которые могут помочь. У вас есть Департамент – господин Ушаков, если я правильно понимаю, ваш близкий друг. У вас есть знания о мёртвых камнях.

Он был прав. По всем пунктам. И он это знал – потому что Лю рассказал ему обо мне достаточно, чтобы нажать на правильные кнопки. Не манипуляция – точный расчёт. Левая рука знала своё дело.

– Лю Вэньцзеня не вернуть, – продолжил Чэнь. – Но господин не хотел бы, чтобы его камень стал причиной смерти невинных людей или дипломатического скандала. Мёртвый камень из Поднебесной, ввезённый по дипломатическим каналам, убивающий подданных Российской империи… Вы представляете, что будет, если это всплывёт? Накануне визита императора?

Я представлял. Слишком хорошо представлял. Газеты разорвут историю в клочья. Визит окажется под угрозой. Отношения между империями, которые строились годами, – рухнут за сутки.

– Хорошо, – сказал я. – Я помогу. Но буду с вами честен, господин Чэнь. Поиски камня – это не то, что можно провести силами одной семьи. Мне придётся задействовать не только личные связи, но и официальные структуры. Департамент по контролю оборота магических артефактов имеет полномочия и ресурсы для поиска опасных артефактов. Без них – как искать иголку в стогу сена.

– Огласка… – начал Чэнь.

– Я сделаю всё максимально тихо. Есть процедуры, позволяющие запустить поиск в закрытом режиме. Я их знаю. Но гарантировать полную тайну – не могу. Если камень всплывёт в неожиданном месте и кто-то пострадает – скрыть уже не получится.

Чэнь долго молчал. Потом кивнул – медленно, с тяжестью человека, отпускающего последний рычаг контроля.

– Я доверяю вашему суждению, Александр Васильевич. Делайте то, что считаете необходимым. Но прошу вас помнить: на кону отношения наших государств.

– И именно поэтому я буду действовать быстро.

Мы обменялись контактами – Чэнь записал мне свой номер телефона.

– Ещё одно, – Чэнь достал из внутреннего кармана небольшой конверт и положил на стол. – Деньги. На расходы, связанные с поисками. Здесь – двадцать тысяч рублей.

Я покачал головой.

– Оставьте. Это не вопрос денег, господин Чэнь. Это вопрос безопасности.

Чэнь посмотрел на меня – и я увидел в его глазах нечто, похожее на уважение. Не показное, не дипломатическое – настоящее. Уважение человека, который привык, что всё в мире покупается, – и встретил исключение.

– Господин Лю был прав, – тихо произнёс он. – Вы – тот человек, которому можно доверять.

Он поднялся. Я – следом. Мы поклонились друг другу – коротко, по-деловому, без китайских церемоний. Время церемоний прошло. Началось время действий.

Чэнь проводил меня к выходу через тёмный зал ресторана и остановился у двери.

– Удачи, Александр Васильевич. Журавль будет вас помнить.

– И я буду помнить, – ответил я. – Доброго пути, господин Чэнь.

* * *

Домой я добрался к восьми. Лена встретила меня в прихожей с телефоном в руке.

– Жив, – констатировал я. – Цел. Не отравлен, не похищен, не завербован.

– Кто это был?

– Человек Лю. Его… помощник. Рассказал подробности. Я обещал помочь.

Лена открыла рот – и закрыла. Потом вздохнула.

– Разумеется, ты обещал. Ты всегда обещаешь. Иди ужинать – Марья Ивановна оставила тебе тарелку.

Ужинать я не стал. Вместо этого поднялся в кабинет и достал телефон и первым делом позвонил Дяде Косте.

Константин Филиппович поднял трубку после второго гудка. Для человека, чей день начинался в полдень и заканчивался под утро, рабочий день был в самом разгаре.

– Александр Васильевич! – голос Дяди Кости звучал бодро и с характерной хрипотцой. – Какими судьбами? Надеюсь, звоните не для того, чтобы сообщить об очередном покушении? А то у меня запас валерианы не безграничен…

– Нет, Константин Филиппович. На этот раз – просьба. Важная.

– О! Просьба от Фаберже – это всегда интересно. Вы умеете делать мою жизнь ещё насыщеннее. Слушаю вас.

– Мне нужна информация с чёрного рынка. Конкретно – с рынка артефактов и самоцветов. Я ищу камень. Тёмный сапфир, почти чёрный, крупный – примерно три на два сантиметра. Овальный кабошон. Возможно, в металлическом контейнере, возможно – без. Утрачен владельцем всего несколько дней назад.

Дядя Костя взял паузу.

– Тёмный сапфир, – наконец, повторил он. – Крупный. Это редкая вещь, Александр Васильевич. Такие камни не появляются на Апраксине вместе с латунными брошками и палёным янтарём. Если он где-то всплывёт – это будет закрытый аукцион, частный дилер или чёрная скупка для коллекционеров.

– Именно. Поэтому я обращаюсь к вам, а не к участковому.

– Лестно. – Дядя Костя усмехнулся. – Но мне нужно знать больше. Почему вы его ищете? Этот камень – ваш? Украден?

Я задумался. Дядя Костя заслуживал хотя бы части правды. Врать ему было не только бесполезно – опасно. Человек, который двадцать лет контролировал теневую экономику Петербурга, чувствовал ложь, как барометр чувствует давление.

– Камень принадлежал китайскому дипломату. Который найден мёртвым в гостинице. Камень исчез. Константин Филиппович, этот камень опасен. Не в метафорическом смысле. Физически опасен. Помните историю с моей матерью?

– Мёртвый камень, – тихо произнёс Дядя Костя. И в его голосе не было ни иронии, ни бравады. Только понимание. – Вот оно что…

– Именно. Если этот сапфир попадёт к кому-то, кто не знает, что это такое, – люди пострадают. Мне нужно его найти раньше.

– Мёртвый камень – экспонат редчайший. Если он попал к людям, разбирающимся в артефактах, – они могут попытаться продать его через закрытые каналы. Коллекционерам, которые собирают редкости не для ношения, а для хранения.

– Такие каналы вам известны?

– Мне известно многое, что не следует знать порядочному человеку, – Дядя Костя хмыкнул. – Дайте мне три-четыре дня. Я наведу справки. Тихо, без шума. Если чёрный сапфир появился на горизонте – я об этом узнаю. Петербургский теневой рынок – не такой большой, как кажется. Все знают всех. И все любят хвастаться необычными приобретениями.

– Благодарю, Константин Филиппович. Буду ждать.

– Александр Васильевич.

– Да?

– Будьте осторожны. Мёртвые камни – скверная вещь. Я знавал одного человека, который нашёл такой на Урале. Через полгода его не стало. Не камень убил – убили за камень. Мёртвые камни не притягивают ничего хорошего.

– Согласен, – сказал я и повесил трубку.

Отца я нашёл в мастерской. Василий работал за верстаком, рассматривая под лупой эскиз парюры для Абрикосовой, и делал пометки на полях карандашом.

Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, а ныне ещё и потомственный дворянин Российской империи – в рабочем фартуке, с карандашом за ухом и лупой на лбу. Человек, для которого работа была не обязанностью, а способом существования. Как дыхание. Лишись его – и жизнь теряет смысл.

– Отец, – я сел напротив. – Нужно поговорить.

Василий отложил карандаш. По моему тону он понял: разговор будет не о парюре.

Я коротко рассказал о встрече с Чэнем. О том, что документы не тронуты, а камень – похищен. О просьбе Чэня и моём согласии помочь.

Василий слушал молча. Лицо его темнело с каждой минутой – не от гнева, а от понимания масштаба. Отец встал и прошёлся по мастерской. Остановился у витрины с инструментами, потрогал рукоятку любимого штихеля – машинально, как человек, который ищет опору в привычных вещах.

– Камень нужно искать, – сказал он. – Это очевидно. Вопрос – как.

– Я уже начал. Дядя Костя проверит теневые каналы. Денис – через Департамент. Но нужен системный подход. Не просто разрозненные попытки – а организованный поиск.

– Марго? – спросил Василий, и его тон сам по себе был ответом: он спрашивал не потому, что хотел подключить Маргариту Аркадьевну, а потому что хотел убедиться, что я не собираюсь этого делать.

– Нет. Марго – замечательный человек и великолепный знаток жемчуга. Но тайны она хранит примерно так же, как решето хранит воду. Через день весь ювелирный Петербург будет знать о мёртвом сапфире.

– Согласен.

– Есть ещё одна мысль, – я подвинул стул ближе. – Мы знаем, что убийца – профессионал. Он знал о камне и знал, как его использовать. Это значит, что он либо сам обладает знаниями о мёртвых камнях, либо работает на кого-то, кто обладает. Но использовать мёртвый камень по назначению – как артефактный материал – может только Грандмастер девятого ранга. Таких в империи единицы.

– А в Петербурге и того меньше, – подхватил Василий, и в его глазах загорелся огонёк, который я видел, когда мастер находил решение задачи. – Ты хочешь сказать, что если камень украли для работы, а не просто для коллекции…

– То рано или поздно заказчик обратится к Грандмастеру. А Грандмастеров девятого ранга в Петербурге можно пересчитать по пальцам одной руки. Осипов, ты, Ковалёв и ещё парочка.

– Значит, можно аккуратно прощупать через Грандмастеров, – Василий задумчиво постукивал пальцем по столу. – Но аккуратно, Саша. Если информация утечёт…

– Знаю. Будем осторожны.

Отец замолчал. Потом посмотрел на меня – долго, внимательно. Тем самым взглядом, которым он смотрел на камень перед закрепкой: оценивая прочность, чистоту и способность выдержать нагрузку.

– Ты взвалил на себя слишком много, Саша. Экзамен, тренировки каждый день, мастерская. И теперь ещё – поиски мёртвого камня, убийцы и бог знает чего ещё.

– Знаю.

– Мне не нужен герой, сын. Мне нужен здоровый наследник.

Я улыбнулся.

– Я здоров. Барсуков следит за моим состоянием, как наседка за цыплёнком. Если я похудею ещё на килограмм, он, кажется, лично начнёт меня кормить с ложки.

Отец усмехнулся – невесело, но всё же.

– Хорошо. Ищем камень. Но – организованно, системно и без самодеятельности. Я осторожно поговорю с Ковалёвым при случае. Ты – с Денисом. Дядя Костя – по своим каналам. Быть может, где-то нить и найдётся.