Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Фаберже-6. Вызов триумфатору

Глава 1

Председатель комиссии развернул лист и поднял глаза на зал.

Двести человек не дышали. Я – тоже. Хотя полтора века учат контролировать дыхание, сердцебиение и выражение лица при любых обстоятельствах, этот момент был сильнее любой выучки. Сердце колотилось так, что знак седьмого ранга на лацкане, кажется, вибрировал.

– Комиссия рассмотрела все шесть работ, – произнёс председатель. Голос был ровным, официальным, размеренным – голос человека, привыкшего объявлять решения, от которых зависят судьбы. – И приняла единогласное решение.

Значит, без споров, без разногласий. Это само по себе было знаком – на конкурсах такого уровня единодушие случается редко. Либо одна работа настолько превосходила остальные, что спорить не о чем, либо…

Впрочем, я додумывать не стал. Потому что председатель продолжил.

– Прежде всего, комиссия отмечает исключительный уровень всех представленных работ. Каждая из шести является шедевром ювелирного и артефактного мастерства, достойным высочайшего признания. Работы, не занявшие призовых мест, будут преподнесены в дар членам свиты Его Величества императора Поднебесной и представителям китайской дипломатической делегации.

Милюков кивнул – сдержанно, с достоинством. Бертельс – тоже, хотя его кивок больше напоминал движение человека, проглотившего кость. Дервиз сидел неподвижно – невозмутимый, как часовой механизм собственного изготовления.

– Третье место, – председатель сделал паузу, достаточную для того, чтобы у всех присутствующих участился пульс, – присуждается работе «Меч Сына Неба». Автор – Грандмастер восьмого ранга Юрий Михайлович Бельский.

Аплодисменты. Бельский поднялся – по-военному, с прямой спиной и коротким поклоном. На его лице читалось сдержанное удовлетворение: третье место для мастера, чья специализация – оружие и доспехи, а не китайская культура, – результат более чем достойный.

– Второе место, – председатель перевёл взгляд, – присуждается работе «Небесный павильон». Автор – Грандмастер девятого ранга Григорий Константинович Осипов.

Осипов медленно поднялся и с достоинством поклонился. На его лице не было ни тени разочарования, ни грамма обиды. Для человека, который полвека назад уже был Грандмастером, второе место было не поражением, а – ещё одним достижением в коллекции, которая давно не помещалась на стену.

И если фаворит многих занял второе место, то первое…

Мир сузился до одной точки. До одного мгновения. До одного слова, которое ещё не было произнесено.

Председатель поднял лист чуть выше. Зал замер, как замирает маятник в верхней точке, прежде чем качнуться обратно.

– Первое место и главный приз Императорского конкурса ювелиров-артефакторов присуждается работе «Жемчужина мудрости».

Мне показалось, что на несколько мгновений я оглох. Кровь так стучала в ушах, что я едва слышал председателя.

– Автор – Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже, – продолжил он.

Секунда тишины… И зал – взорвался.

Аплодисменты обрушились, как лавина – с грохотом, с силой, с почти стихийным неистовством. Кто-то крикнул «браво» – и крик подхватили, повторили, умножили.

Великий князь Алексей Николаевич снова поднялся, чествуя победителя. Его супруга – следом. За ними – первый ряд, второй, третий…

Стоячая овация. В Георгиевском зале Зимнего дворца. Всё же времена изменились. В прошлой моей жизни это было трудно даже представить.

Я молча стоял рядом с отцом, пока он наслаждался заслуженным признанием.

Я просуществовал полтора века, и за это время испытал многое: радость и горе, триумф и поражение, любовь и потерю. Но сейчас я испытывал нечто новое. Не радость, а нечто глубже, шире. Ощущение, что все линии – все нити, которые я тянул, сплетал, связывал – наконец сошлись в одну точку. И эта точка – здесь. Сейчас. В этом зале, в этих аплодисментах, в этом моменте.

Василий Фридрихович Фаберже стоял прямо, руки вдоль тела, лицо – неподвижное, как маска. Но маска не держалась. Подбородок чуть дрогнул, а глаза заблестели – но не от слёз, а от света, который шёл изнутри. Того самого света, который горел в яйце при активации. Свет мастера, который создал лучшее в своей жизни – и услышал подтверждение от мира.

Лена… Моя несгибаемая, железная, деловая сестра – плакала. Открыто, не стесняясь, прижав папку с документами к груди. Слёзы катились по щекам, и она не вытирала их. Первый раз в жизни я видел Лену плачущей на людях. Папка с документами – сметы, сертификаты, контракты – была мокрой от слёз. Но Лена не замечала. Или не хотела замечать.

Председатель продолжил – когда аплодисменты стихли настолько, чтобы его было слышно.

– Победители будут награждены денежной премией в размере от двадцати до пятидесяти тысяч рублей, а также орденами. Ордена будет избраны лично его императорским величеством и вручены на отдельной церемонии. И главное: занявшим призовые места присваивается статус Поставщиков Императорского Двора.

Поставщик Императорского Двора.

Герб на вывеске, орёл на документах, приоритет при дворцовых заказах. Мы вернули себе то, что уже когда-то нам принадлежало.

* * *

Фуршет развернулся в Белом зале – шампанское, канапе, позолоченные стены и хрустальные люстры. Зимний дворец умел принимать гостей: даже лёгкий перекус здесь выглядел как коронация.

Мы с отцом и Леной стояли в центре зала и принимали поздравления. Чиновники, дипломаты, военные, дамы. Каждый считал своим долгом подойти, пожать руку, сказать несколько приятных слов.

Отец принимал их с достоинством – спокойно, без показной радости, без чрезмерных поклонов. Грандмастер, получивший заслуженное.

Я фильтровал поток: кого подпустить ближе, кого вежливо перенаправить к Лене. Сестра уже высушила слёзы – мгновенно, как хороший боевой маг восстанавливает щит после удара, – и снова перешла в рабочий режим. Раздавала визитки, записывала контакты, назначала встречи.

Конкуренты подходили по одному. Каждый – со своим весом, со своей интонацией.

Первым к нам приблизился легендарный Осипов.

Старик появился из толпы, как будто материализовался из воздуха. Подошёл к отцу, взял его руку двумя ладонями – жест уважительный, почти отеческий.

– Такому мастеру не стыдно проиграть, Василий Фридрихович, – произнёс он. – Ваше яйцо – вещь, которая переживёт всех нас. Наших детей и внуков тоже. Для меня большая честь быть вашим современником.

Отец ответил – и в его голосе была та же весомость:

– Ваш павильон, Григорий Константинович, заслуживал первого места не меньше. Признаюсь, мне было страшновато выступать после вас.

Осипов улыбнулся – мягко, по-стариковски.

– Как бы то ни было, я не в обиде. У меня было много призов и побед. Но пора и честь знать. Дорогу молодым!

Они обменялись рукопожатиями – два мастера, два девятиранговика, два человека, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо в этом зале. Потом Осипов кивнул и отошёл – растворился в толпе, как и появился.

Бельский подошёл с бокалом шампанского – как всегда, до зубного скрежета прямой и открытый.

– Поздравляю, Василий Фридрихович! Заслуженно, чёрт возьми. Когда ваше яйцо засветилось и явило свою истинную мощь, я понял – нам всем конец.

Он рассмеялся – громко, не стесняясь. Потом повернулся ко мне и пожал руку.

– А ваш отец – зверь, Александр Васильевич. Девятый ранг в пятьдесят два и первое место на конкурсе в один год. Это войдёт в историю.

Дервиз принял поражение так, как принимают погоду: без восторга, но и без обиды. Порядок есть порядок, и если Фаберже победили, то потому, что были лучше. Немецкая рациональность не позволяла обижаться на факты.

И, наконец, заявился Бертельс.

Я заметил его издалека. Николай Евгеньевич шёл через толпу с настолько благообразным выражением лица, что хотелось врезать.

Он протянул руку Василию.

– Поздравляю, Василий Фридрихович. Впечатляющая работа.

Ни капли яда, ни тени злости. Видимо, Ковалёв как следует его прижал.

Сам глава Гильдии подошёл последним – ждал, пока схлынет первая волна. Он отвёл меня в сторону, подальше от чужих ушей.

– Горжусь вами, господа, – сказал он просто. – Вся Гильдия гордится.

Потом наклонился к моему уху и добавил – тихо, только для меня:

– Вы были правы, что пришли ко мне тогда. Помните наш разговор?

– Помню, Иван Петрович. Репутация Гильдии – общее дело.

– Я принял меры.

– Я заметил. Благодарю.

Ковалёв кивнул и отошёл.

Лю Вэньцзе подошёл к нам с переводчиком – хотя понимал по-русски значительно лучше, чем показывал. Вероятно, сказалась дипломатическая привычка. Переводчик – это дополнительная секунда на обдумывание ответа.

– Император Поднебесной будет рад получить столь прекрасный дар, – передал переводчик. – Дом Фаберже оказывает честь обеим империям.

Китаец поклонился – неглубоко, но с уважением. Для человека с лицом нефритовой маски – это было равнозначно бурным рукоплесканиям.

* * *

Дома. Наконец-то мы были дома.

После Зимнего дворца, после Белого зала, после сотни рукопожатий и нескончаемого потока лиц, имён и комплиментов – тишина квартиры на Большой Морской была как бальзам на душу.

Марья Ивановна накрыла стол. Просто, без изысков: холодные закуски, чай, пирожки с капустой и мясом, нарезка сыров и ветчины из ближайшей лавки. После дворцовых канапе из лосося и паштета из фуа-гра домашние пирожки были именно тем, что нужно.

Семья собралась за столом. Сегодня мы никого не приглашали – все у смертельно устали. Хотя в ближайшем будущем придётся закатить праздник, иначе нас не поймут.

Но потом. Всё – потом. Сейчас мы ели из последних сил, чтобы после рухнуть спать.

– Я до сих пор не верю, – тихо произнесла мать. – Стою перед зеркалом – и не верю. Поставщики Императорского Двора… Снова!

– Убедишься, когда повесим герб на вывеску, – улыбнулся отец и взял пирожок. Руки, которые утром дрожали от волнения, теперь были спокойны.

Лена рассказывала о контактах с фуршета. Семь потенциальных заказчиков, три назначенные встречи, представитель торгового дома из Шанхая, который хотел обсудить возможности сотрудничества.

– Азиатский рынок – вещь в себе. Не всякому европейцу он открывается, – говорила она, загибая пальцы. – Это не просто заказы – это стратегическое направление на годы вперёд…

– Елена Васильевна, – мягко прервал отец. – Давай хотя бы сегодня без стратегических направлений? Дай отцу и брату просто поужинать…

Лена замолчала. Потом улыбнулась – виновато, по-детски, что было для неё в высшей степени нехарактерно.

– Прости, папа. Привычка.

– Привычка, которая нас кормит, – заметил я. – Но папа прав. Сегодня отдыхаем.

Мы ели пирожки и пили чай. Разговор тёк легко – о мелочах, о пустяках, о вещах, которые не имели отношения к конкурсу. Мать вспоминала, как Лена в детстве пыталась покрасить фортепиано. Отец рассказывал, как на своём первом экзамене в Гильдии от волнения перепутал корнеровую закрепку с крапановой и чуть не провалился. Лена – о том, как в университете на первом курсе сдала экзамен по бухгалтерии со шпаргалкой.

Потом разговор зашёл об ордене.

– Как вы думаете, какой дадут? – спросила Лена. Сестра не могла не спросить – деловая жилка требовала конкретики.

– Станислава, наверное, – сказал отец. Голос был нарочито равнодушным – слишком нарочито, чтобы обмануть кого-либо из присутствующих. – Самый распространённый для гражданских.

– Станислав – почётно, – согласилась мать. – Но…

– Но не даёт дворянства, – закончила Лена. То, что все думали, но никто не хотел произносить вслух. Суеверие мастеров: не говори о хорошем, пока не случилось.

– Анна второй степени – вполне возможно, – продолжила Лена, нарушая суеверие с непринуждённостью человека, который верит в таблицы, а не в приметы. – Даёт личное дворянство. Но не потомственное.

– А Владимир четвёртой? – тихо спросила мать.

Все молча переглянулись.

Орден святого Владимира четвёртой степени давал потомственное дворянство. Обычно вручался за многолетнюю государственную службу, не за единичный конкурс. Маловероятно. Но – возможно, если государь захочет.

Отец молчал. Пил чай, смотрел в чашку. Не участвовал в обсуждении – и я знал почему. Надеяться – страшно. Надеяться на то, что изменит всё, – ещё страшнее. Лучше молчать и ждать.

Я тоже молчал. Потому что если дадут Владимира – путь к Алле откроется. Лена с Денисом наконец-то перестанут таиться. А вся семья выйдет на новый уровень, и перед нами откроются небывалые перспективы.

А если не дадут…

Я отпил чай и отогнал мысль. Не сегодня. Сегодня – победа. Остальное – завтра.

– О чём задумался, Саша? – спросил отец, поймав мой взгляд.

– О будущем, – ответил я.

И это была чистая правда.

Семья вскоре разошлась. Отец заснул в кресле – не дойдя до спальни, прямо в костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Мать укрыла его пледом и не стала будить – мудрая женщина, которая знала: после такого дня человеку нужно спать там, где его настигнет сон.

Лена ушла к себе, а я вышел на балкон.

Начинались знаменитые Белые ночи. Петербург утопал в сумерках, несмотря на позднее время. Небо было серебряное, перламутровое, как жемчужина Февзи-бея. Прошёл лёгкий дождь, и асфальт блестел, отражая огни фонарей.

Я стоял на балконе и позволял себе редкость: просто быть. Не думать, не планировать, не просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Просто – стоять, дышать, смотреть. Петербургский воздух пах дождём тополиными почками. Запах молодости и свободы.

Неожиданно телефон завибрировал в кармане. Я удивлённо вскинул брови и достал его из кармана.

На экране высветился неизвестный номер, но с международным кодом Китая.

– Слушаю.

– Господин Фаберже? – голос говорил по-русски, но с заметным акцентом. Мягким, певучим, с той характерной мелодикой, которая выдавала носителя китайского языка. – Александр Васильевич?

– Да, слушаю вас.

– Прошу прощения за столь поздний звонок. Моё имя – Лю Вэньцзе. Я имел честь быть в составе экспертной группы, присутствовавшей на сегодняшнем конкурсе.

Интересный поворот.

– Господин Лю, – ответил я. – Благодарю за звонок. Польщён вашим вниманием.

– Я хотел лично поздравить вас и вашего уважаемого отца с заслуженной победой, – голос Лю был тёплым, учтивым, с особой вежливостью. – «Жемчужина мудрости» – выдающаяся работа. Позвольте мне быть откровенным: за последние двадцать лет я видел многие произведения ювелирного искусства – в Пекине, в Шанхае, в Токио, в Париже. Но ничего, что было бы равным вашему артефакту.

– Вы очень добры, господин Лю.

– Я точен, – мягко поправил он. – Вы не просто создали артефакт – вы рассказали историю на языке, который поймёт каждый образованный человек в Поднебесной. Техника на высочайшем уровне, а артефактная составляющая… Могу с уверенностью сказать: мой повелитель будет глубоко тронут.

– Для нашей семьи это огромная честь, – ответил я. – Мы стремились создать нечто, достойное великой империи.

– И вам это удалось. Александр Васильевич, боюсь, я позвонил не только для того, чтобы выразить своё восхищение. я хотел бы просить вас о встрече. Приватной, если вы сочтёте это возможным.

Всё интереснее и интереснее…

– Разумеется, господин Лю.

– Видите ли, у меня есть нечто, что, полагаю, заинтересует Дом Фаберже. И, возможно, мы с вами сможем быть полезны друг другу. Я не стану утомлять вас подробностями по телефону – это разговор для личной встречи. Скажу лишь, что речь идёт о возможности, которая открывается нечасто. И которая, на мой взгляд, идеально совпадает с… направлением, в котором движется ваша семья.

Ох уж эта дипломатическая витиеватость. Искусство наговорить с три короба, ничего толком не рассказав.

– Когда и где вам будет удобно встретиться? – спросил я.

Глава 2

Ресторан «Нефритовый журавль» прятался на Литейном в глубине двора, за аркой, которую можно было пройти десять раз и не заметить. Никакой вывески на русском – только красный бумажный фонарь у входа и три иероглифа на медной табличке.

Место для знающих. В Петербурге было немало китайцев, но держались они особняком и предпочитали заведения подобного плана – случайно не найдёшь, столик не закажешь, и даже меню на русском там, как правило, не подавали.

Штиль припарковался у арки и окинул двор профессиональным взглядом: два выхода, окна первого этажа зарешёчены, один чёрный ход через кухню. Я видел, как он мысленно составил план эвакуации – за три секунды, не выходя из машины.

– Подожду у входа внутри, – сказал он.

– Ага, как обычно.

Внутри же «Нефритовый журавль» оказался совершенно другим миром.

Красные лакированные колонны, ширмы с пейзажами – горы, водопады, журавли в тумане. Фонари из тонкой рисовой бумаги давали мягкий, рассеянный свет, от которого всё вокруг казалось нарисованным цветной тушью. Мне в нос сразу же ударила неповторимая смесь запахов имбиря, соевого соуса, жасминового чая и других, неизвестных, пряностей.

Из колонок лилась негромкая музыка – пипа, китайская лютня. Мелодия тягучая, задумчивая, как река, которая не торопится к морю, потому что знает: море никуда не денется.

Штиль остался у входа. Администратор – китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера – поклонился и провёл меня через основной зал в глубину ресторана.

– Прошу за мной, почтенный гость, – проговорил он с сильным акцентом. – Вас уже ждут.

Мы миновали коридор с ширмами и оказались в другом помещении. Здесь зал был разделён на кабинки. Каждая – со своей дверью, латунным номером и, судя по всему, хорошей звукоизоляцией.

Администратор отворил тяжёлую резную дверь под номером «6» и с поклоном пригласил меня войти.

– Благодарю, – отозвался я и вошёл.

Когда дверь за мной закрылась, звуки ресторана мгновенно исчезли. Звукоизоляция и правда была на уровне.

Лю Вэньцзе ждал за столом. Он поднялся при моём появлении и даже позволил себе лёгкую улыбку.

Сегодня китаец выглядел иначе, чем на конкурсе: не наблюдатель, а хозяин, принимающий гостя. Тёмный костюм европейского кроя, но запонки – нефритовые, с тончайшей резьбой, которую я оценил профессиональным взглядом. Ручная работа, старая, дорогая. Этот человек знал цену хорошим вещам.

– Александр Васильевич, – он протянул руку. – Рад, что вы приняли моё приглашение. Прошу, располагайтесь.

Стол был уже накрыт – не для еды, а для чая. Особый глиняный чайник, пиалы без ручек, поднос из бамбука. Чайная церемония – или, по крайней мере, её сокращённая петербургская версия.

Лю разливал чай лично. Я оценил этот жест уважения и восхитился его точными и экономными движениями. Сорт чая, кажется, оказался улуном – тёмный, ароматный, с послевкусием, которое менялось с каждым глотком: сначала цветочное, потом медовое, потом – что-то дымное. Дорогой чай. Очень дорогой.

– Прекрасный чай, – заметил я. – Кажется, улун?

– Мне приятна ваша осведомлённость, господин Фаберже. Да, это улун из моих личных запасов, – Лю чуть улыбнулся. – Привожу из Фуцзяни. Там есть один мастер, который сушит листья на горном ветру. Только на восточном склоне, только в апреле, вот уже восемнадцать поколений.

За что я уважал Поднебесную, так это за семейную приверженность делу и трепетное отношение к традициям. У нас, Фаберже было всего пять поколений, и мы считались одной из старейших ювелирных династий в империи. А здесь – восемнадцать…

Восточное гостеприимство – дело неспешное и обстоятельное. Что у Османов, что у китайцев. Разговор начался с обмена комплиментами.

Лю говорил о конкурсе, о красотах Петербурга, о том, как его поразила Нева в белую ночь.

– Для меня большая честь быть консультантом Двора на этом конкурсе, – проговорил он, налив нам ещё чая. – Отчасти моя семья тоже имеет отношение к камнерезному искусству. Мой отец на досуге занимался резьбой по нефриту. Когда после отставки он вернулся в провинцию Хэнань, то уделял этому много времени. Так и умер за работой – буквально: заснул с резцом в руке и не проснулся.

Я покачал головой.

– Соболезную.

– О, не стоит. Это лучшая смерть для мастера, – заметил Лю без тени грусти. – Думаю, он был доволен уйти именно так. К тому же он успел доделать работу, над которой трудился полтора года…

А ведь Лю был во многом прав.

Подали блюда. Утку, нарезанную тонкими ломтиками с хрустящей кожицей, которые заворачивались в рисовые блинчики с зелёным луком и соусом. Маленькие прозрачные дим-самы с начинкой, которая просвечивала через тесто. Креветки в кисло-сладком соусе – яркие, пряные, с ароматом, от которого сводило скулы.

Лю рассказывал о каждом блюде – историю, традицию, символику.

– Утка в нашей стране считается символом верности верности. Дим-сам дословно переводится как «прикосновение к сердцу». А креветки символизируют счастье и изобилие…

Я слушал, ел и ждал. Преамбула рано или поздно закончится, а пока я наслаждался экзотической кухней. Признаюсь, я не был поклонником китайской стряпни, но своё очарование в ней было. И всё же привычный борщ, щи и пирожки Марьи Ивановны были мне гораздо ближе.

Наконец, Лю поставил пиалу на стол и промокнул губы салфеткой.

– Александр Васильевич, – произнёс он. – Я хочу сделать заказ у Дома Фаберже. Но это будет особый заказ. Тайный, если позволите.

Обычного заказа я от него и не ожидал. Реши Лю Веньцзель заказать какую-нибудь безделушку, он бы обратился к соотечественникам.

– Слушаю вас, господин Лю.

Он сложил руки на столе – жест, который я видел у дипломатов: открытые ладони, пальцы переплетены.

– Я служу моему повелителю, императору Поднебесной, в качестве советника по вопросам работы с Российской империей. Как вы понимаете, по долгу службы я имею дело с множеством документов, среди которых есть особенно важные. Их содержание не имеет значения для нашего разговора. Значение имеет одно: они не должны попасть в чужие руки. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Я молча кивнул.

– Шпионы – повсюду, Александр Васильевич. В Петербурге, в Пекине, в Лондоне, в Париже. Каждая великая империя следит за другой. Это – правила игры, и я их принимаю. Но мои документы должны быть за пределами этой игры.

Голос Лю был ровным, но в нём зазвучала нота, которой не было раньше. Не страх – нет. Лю не производил впечатления человека, который чего-то боится. Скорее – осознание. Трезвое, холодное осознание человека, который знает, что живёт рядом с пропастью, и привык к этому.

– Мне нужен особый ящик для хранения этих документов, – продолжил он. – Артефактный ящик. Но не просто защищённый, Александр Васильевич. Он должен стать… оружием. Крайней мерой на случай, если все другие меры не сработают.

– Что именно вы имеете в виду? – спросил я.

– Этот ящик будет храниться в защищённом сейфе. Но сейфы вскрывают, замки подбирают, охрану подкупают. Я хочу, чтобы тот, кто всё же преодолеет все барьеры и доберётся до ящика, – пожалел о своём решении и не добился успеха.

Он поднял руку, взглянул на висевшую под потолком камеру и сделал едва заметный жест.

Через минуту дверь тихо открылась, и в нашу кабинку вошёл слуга с кейсом. Небольшой металлический ящик сантиметров сорок в длину, двадцать в ширину. Но тяжёлый – слуга нёс его двумя руками. Кодовые замки, магическая изоляция – я чувствовал её даже с расстояния в два метра: плотная, многослойная, как стены Ранговой комиссии. Серьёзная вещь. Из тех, в которых перевозят не документы, а опасные материалы.

Лю набрал код. Восемь цифр – я не смотрел, но слышал щелчки. Замки разошлись, крышка поднялась.

Внутри в углублении из серого поролона, стоял прозрачный герметичный контейнер. Артефактное стекло с изоляционным покрытием. Стенки толстые – сантиметра полтора.

Через прозрачные стенки тускло поблёскивал камень.

Но я почувствовал его раньше, чем увидел.

Ледяная волна прошла через тело – от кончиков пальцев до затылка. Не боль, не жар – холод. Пустой, сосущий, голодный холод, как будто кто-то открыл дверь в комнату, где никогда не было тепла.

Моя рука дёрнулась от стола – рефлекс оказался быстрее мысли, быстрее воли. Тело отшатнулось, прежде чем мозг успел дать команду. Два метра расстояния, артефактное стекло, изоляция – а меня всё равно проняло.

Потому что я знал этот камень. Не этот конкретно – но этот вид. Эту породу. Эту силу.

Мёртвый камень.

Тёмный, почти чёрный сапфир. Без особого блеска, без игры, без переливов. Обычный сапфир – холодный синий, цвет зимнего моря, цвет глубины. Но он был похож на бездну Тартара. Как дыра в ткани реальности, в которую утекает свет, тепло, жизнь. Он не отражал лучи – он их поглощал. Он не мерцал – он зиял.

И от него шла волна. Даже через изоляцию контейнера, даже через два метра воздуха – лёгкая, на грани восприятия, но безошибочно узнаваемая. Холод. Пустота. Ненасытный голод. Камень, который не подпитывает стихии, а вытягивает жизненную силу при контакте.

В голове мгновенно вспыхнул образ. Лидия Павловна, её серое лицо, дрожащие руки, погасшие глаза. Месяцы неумолимого угасания из-за пробоины в энергетическом поле… Мы едва успели её спасти.

И вот – тот же камень. Другой экземпляр, но та же природа. Та же сила. Та же смерть.

– Вижу, что вы знакомы с подобными вещами, – тихо произнёс Лю, видя, как изменилось моё лицо.

– К сожалению, знаком, – ответил я.

– Мёртвый сапфир, – продолжил Лю спокойно, словно говорил о погоде. – Редчайший экземпляр. Добыт в горах Юньнани, в заброшенном руднике, где в древности добывали камни для императорских усыпальниц. Увы, на его счету уже появилось несколько жертв прежде, чем он попал ко мне. С тех пор он хранится в этом контейнере и ждёт мастера, способного с ним работать.

Лю достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Развернул – аккуратно, двумя руками. Положил передо мной.

– Я попытался изобразить то, что мне нужно. Прошу, Александр Васильевич, ознакомьтесь.

На листе дорогой бумаги тушью была нарисована схема. С иероглифами пояснений на полях, которые я понимал интуитивно. Чистая, точная работа – Лю рисовал не хуже, чем говорил.

Я взял схему и начал читать.

Итак, он и правда хотел засунуть мёртвый камень в ящик. Сам ящик должен быть размером двадцать пять на тридцать пять сантиметров – чтобы помещался стандартный лист бумаги. И высотой примерно пятнадцать.

Корпус – серебро 925-й пробы и рядом знак вопроса. Металл защиты, логичный выбор. Но я бы добавил дерево – некоторые породы древесины имеют хорошую изоляционную составляющую. И вот уже дерево можно усилить серебром. А для артефактных контуров можно проложить нити из других металлов. На дереве такая инкрустация будет смотреться изящно и прямо послужит функуиональности.

Внутри Лю хотел видеть две камеры. Основная, большая – для документов, с бархатной обивкой и уплотнителем. И ещё одна, малая, скрытая – для камня, в изолированном гнезде под двойным дном.

– Вы изучали артефакторику, господин Лю? – спросил я, всё глубже вникая в схему.

– На досуге, – отозвался китаец, подливая чай. – Увы, я лишён магического дара. Но мне всегда интересно изучать, как работают вещи и системы.

Видимо, свободного времени у господина Лю было немало, потому как схема казалась мне вполне рабочей. Тот, кто рисовал её, явно знал толк в построении базовых артефактных контуров.

Система триггеров предполагала три слоя. Первый – хитрый замок с магическим контуром. Каждое вскрытие ящика было сигналом для следующего контура. Второй контур – биометрический, настроенный на энергетическую сигнатуру Лю. Сила мёртвого камня должна была активироваться только в случае, если сигнатура открывшего не совпадала с сигнатурой владельца ящика.

Собственно, третий контур и активировал мёртвый камень: при несанкционированном вскрытии изоляция снимается, и камень выбрасывает волну силы в радиусе двух метров.

Я читал схему и с каждой строчкой понимал всё яснее: это – работа только для Грандмастера девятого ранга.

Для любого ранга ниже контакт с таким камнем был смертельно опасен – мёртвая энергия выжигала стихийный резерв, как кислота выжигает металл. Нужен был абсолютный контроль над всеми четырьмя стихиями, чтобы выстроить изоляционный контур вокруг камня и не допустить утечки во время работы. Одна ошибка – и мастер получит удар мёртвой энергией, от которого можно не оправиться.

– Вы хотите, чтобы этим занялся мой отец, – произнёс я. Не вопрос – утверждение.

– Василий Фридрихович – единственный мастер, которому я доверил бы эту работу, – ответил Лю. – Человек, создавший «Жемчужину мудрости», способен на всё. И – что не менее важно – я верю в его честь. Этот ящик будет содержать секреты, стоящие больше, чем жизни. Мне нужен мастер, который не продаст и не предаст.

– Даже если отец согласится, эта работа очень рискованная и отнимет много ресурсов. Мёртвый камень несёт смертельную опасность даже для девятиранговика, – напомнил я.

Лю кивнул.

– Разумеется, я это понимаю. Деньги не имеют значения. Назовите сумму – я приму. Это не вопрос торга, Александр Васильевич. Это вопрос доверия. А доверие не покупается.

Я отложил схему, откинулся на спинку стула и долго думал. Лю не торопил. Сидел неподвижно с пиалой в руках и ждал. Китайское терпение – оружие, которое не уступает мёртвому камню в эффективности.

С одной стороны, проект уникальный и захватывающий. Работа с мёртвым камнем – высший пилотаж артефакторного мастерства. Грандмастер девятого ранга – это территория на которую заходят десятки. Но работу с мёртвыми камнями осилят лишь единицы.

Это тяжелейшее испытание, но успешное выполнение такого заказа докажет – такому мастеру подвластно всё.

Но предложить отцу работать с мёртвым камнем после того, как он едва не потерял любимую женщину по вине такого же самоцвета… Всё равно что предложить человеку, чей дом сожгли, спалить свой новый дом.

Василий помнил серый цвет лица жены. Он сам сидел у её кровати ночами. Он прекрасно знал, что такое мёртвый камень, не из учебника – из личного кошмара.

– Есть ещё одна деталь, – добавил Лю, и его голос стал глубже, как будто слова наполнились дополнительным содержанием, как камни наполняются стихийной энергией. – Если Дом Фаберже согласится, я открою для вас двери, которые закрыты для всех иностранных мастеров.

Я поднял взгляд.

– Китайская аристократия – невероятно закрытый мир, Александр Васильевич. Туда не входят через рекламу, через торговые дома, через посольства. Туда входят через личные рекомендации и поручительство.

Мне было хорошо известно, с каким подозрением подданные Сына Неба относились к иноземцам.

– Являясь частью китайской аристократии, я обладаю знакомствами в высших кругах Поднебесной. И с удовольствием порекомендую вас. Заказы из Поднебесной обеспечат вашу мастерскую работой на годы. Может быть – на десятилетия…

Азиатский рынок. Тот самый, о котором Лена говорила за ужином, загибая пальцы. Стратегическое направление. Дверь, которую невозможно открыть снаружи. И Лю предлагал ключ.