Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Казённый автомобиль остановился у подъезда. Водитель – невзрачный человек с военной стрижкой – молча кивнул мне на прощание. Я вышел, и чёрная машина растворилась в потоке, как и появилась: бесшумно, незаметно, словно её и не было.

На крыльце стоял Степаныч с метлой. Дворник проводил казённый автомобиль взглядом, в котором читалось крайнее неодобрение.

Дверь квартиры распахнулась раньше, чем я успел вставить ключ. Видимо, за моим приближением следили.

В прихожей было тесно, шумно и тревожно. Отец стоял у телефонного столика с трубкой в руке – не звонил, а просто держал, как человек, который вот-вот наберёт номер. Мать сидела на банкетке у зеркала. Лена была тут же – с телефоном в одной руке и блокнотом в другой. Штиль стоял чуть поодаль, у вешалки – лицо каменное, руки вдоль тела, но по напряжению плеч было видно: он был готов действовать в любой миг.

Марья Ивановна выглядывала из кухни, держась за дверной косяк, как за спасательный круг.

– Жив, – сказал я с порога. – Цел. Не арестован, не завербован, не отравлен.

Семья выдохнула. Сначала мать, потом Лена, потом отец. Василий медленно положил трубку на рычаг, и я заметил, как его пальцы разжались – он держал её так крепко, что костяшки побелели.

– Саша, – мать поднялась и обняла меня, потом отступила и посмотрела в глаза – проверяя, точно ли всё в порядке. – Что это было? Мы чуть с ума не сошли…

– Марья Ивановна, – я повернулся к кухарке, – будьте добры, чаю. Покрепче. И, если осталось что-нибудь из закусок…

– Господи, Александр Васильевич, да у меня всё готово, я ж два часа как пироги из печи вытащила! – Марья Ивановна исчезла в кухне с решимостью канонира, которому, наконец, скомандовали «огонь».

Мы перебрались в гостиную. Я сел в кресло и посмотрел на семью. Четыре пары глаз. Тревога, любопытство, готовность к худшему…

– Меня пригласила на беседу Особая канцелярия, – начал я без предисловий. – Подполковник Крылов и штабс-капитан Нечаев. Разговор касался Лю Вэньцзе и мёртвого камня.

– Особая канцелярия?.. – отец произнёс это тихо, как произносят диагноз. – Значит, Штиль был прав… Но что им от тебя понадобилось, Саша?

– Правда. Они хотели знать, что мне известно о Лю и его заказе. И – рассказали правду в ответ.

Марья Ивановна появилась с подносом – чайник, чашки, пироги, бутерброды и вазочка с вареньем. Домоправительница поставила всё на столик, бросила на меня взгляд, полный материнской тревоги, и бесшумно исчезла. Она безошибочно чувствовала моменты, когда кухня была важнее гостиной, и моменты, когда нужно стать невидимой.

Я отпил чаю и начал рассказывать.

Про заговорщиков, стремившихся свергнуть китайского императора. Про покушение, которое планировалось в Петербурге во время государственного визита. Про артефактный ящик, который должен был стать орудием убийства. И про то, что Лю собирался передать шкатулку лично императору Поднебесной.

– Биометрический контур был бы настроен на сигнатуру Лю, – объяснил я. – Император, открыв ящик, активировал бы мёртвый камень. И получил бы удар смертельной силы.

Тишина, наступившая после моих слов, была физически ощутимой.

Отец побледнел. Не просто побледнел – посерел, как серела мать в те страшные месяцы, когда мёртвый камень медленно вытягивал из неё жизнь. Василий Фридрихович сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

– Если бы мы согласились… – начал он.

– Если бы мы согласились, – закончил я за него, – Дом Фаберже стал бы невольным соучастником покушения на правителя иностранного государства. Но факт остался бы фактом. Изделие Фаберже, убившее императора Поднебесной. Представь газетные заголовки.

Василий сжал кулаки. Костяшки побелели, вены вздулись на тыльной стороне ладони. Контролируемая ярость мастера, который понял, что его инструмент – его дело, его руки, его имя – чуть не превратили в погибель.

– А ведь он так убедительно рассказывал про отца-резчика, – добавил я. – Про нефрит, про восемнадцать поколений… Даже я ему поверил. Лю был профессионалом, и его легенда была столь же безупречной. Именно поэтому он и выбрал нас – потому что знал: порядочных людей легче обмануть, чем циников.

Лена молчала, словно окаменела. Лицо стало маской, глаза – двумя тёмными точками, в которых горел холодный огонь. Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда обнаруживала ошибку в чужом контракте или ловила поставщика на обмане. Взгляд человека, который просчитывает последствия и выстраивает защиту.

– А Чэнь Вэйминь? – спросила она. – Тот, что пригласил тебя в ресторан?

– Из той же компании. Тоже заговорщик.

– А камень? – спросил отец. – Где же камень?

– Изъят. Находится в хранилище под охраной.

Лена кивнула – коротко, деловито. Потом открыла блокнот и написала на чистой странице: «Усиленная проверка заказчиков – подготовить новый регламент».

– Нам повезло, – хрипло сказал отец. – Чудовищно повезло. Если бы мы сразу согласились…

– В любом случае, – я достал из кармана визитку особиста и положил на стол, – вот контакты подполковника Крылова. На случай если к нам снова обратятся с заказом, от которого пахнет неприятностями. Крылов рекомендовал консультироваться с Канцелярией, прежде чем принимать решения. Думаю, совет разумный.

Отец взял визитку, повертел в пальцах и положил обратно.

– Хорошо, – произнёс он. – Будем осторожнее. Но сначала – перекусим. Тебе нужно нормально есть, Саша. И нормально спать.

Я не сопротивлялся. Будет обидно провалить экзамен из-за того, что не хватит физических резервов.

* * *

Через несколько дней господин Зворыкин явился к нам с тубусом, портфелем и горящими глазами.

Маленький аккуратный человечек расположился за столом в гостиной, извлёк из тубуса три листа плотного ватмана и разложил их перед нами с торжественностью, с которой ювелир выкладывает бриллианты на бархат. Марья Ивановна подала чай с пирожными – Зворыкин, как и в прошлый раз, оценил их с видимым удовольствием.

– Итак, господа, – он надел очки, протёр их, снова надел. – Мы создали три варианта вашего герба. Все они соответствуют регламенту Департамента герольдии, все – геральдически корректны, все готовы к утверждению после вашего выбора.

Он представил нам первый эскиз. Рассечённый вертикально щит: правая половина – лазоревое поле с четырьмя стихийными символами, левая – чёрное поле с золотым грифоном. Щит увенчивала дворянская корона с тремя листовидными зубцами. Внизу тянулась лента с девизом «Arte et labore».

Я посмотрел на второй лист. Это был пересечённый горизонтально щит: верхнее поле – лазоревое с пятью золотыми звёздами в дугу, нижнее – чёрное с золотым грифоном, держащим в лапе штихель. Та же корона, тот же девиз. Пять звёзд – пять поколений мастеров.

И третий – компромиссный, как выразился Зворыкин: четверочастный щит с малым щитком в центре. В щитке – золотой самоцвет в оправе на лазоревом поле. Четыре четверти: грифон, стихийные символы, звёзды, скрещённые штихели. Плюс корона и девиз – всё, как на предыдущих.

Семья склонилась над эскизами и ожидаемо начала спорить.

– Третий – перегружен, – сказал отец, качая головой. – Четверочастный щит хорош для древних родов, у которых много веков истории и полсотни гербовых фигур. У нас – пять поколений мастеров, но первое – дворянское. Нам нужна простота. Герб должен быть читаемым даже на перстне.

– Но первый – слишком строгий, – возразила мать. – Четыре стихийных символа красивы, но на расстоянии сливаются в абстракцию. А грифон в противоположной половине выглядит одиноким. Нет гармонии.

– Второй мне нравится больше всех, – сказала Лена, изучая эскиз с практичностью человека, который уже прикидывал, как он будет смотреться на визитках, бланках и фирменной упаковке. – Пять звёзд запоминаются. Да и грифон со штихелем говорит о нас всё. И масштабируется хорошо: хоть на вывеску, хоть на конверт…

– Согласен с Леной, – кивнул я. – Второй. Но с доработкой. Аркадий Петрович, можно ли добавить один элемент?

Зворыкин поднял брови.

– Разумеется. Какой именно?

– Самоцвет. Один, в центре щита, на линии пересечения – между лазоревым и чёрным полями. Огранённый камень в оправе. Маленький, но заметный. Как точка, в которой сходятся обе половины: мастерство и служение.

Зворыкин задумался. Потом медленно кивнул – с тем выражением, которое бывает у профессионала, когда ему предлагают решение, до которого он сам не додумался.

– Самоцвет на линии деления… Это нестандартно, но допустимо. И символически – точно. Камень как сердце герба. Сердце ювелирного рода.

– Мне нравится, – мать улыбнулась. – Камень в центре. Должно смотреться красиво.

Отец посмотрел на эскиз, потом на меня.

– Просто, точно и без лишнего, – произнёс он. – Годится.

Зворыкин уже рисовал – быстро, уверено, карандашом поверх второго эскиза. Самоцвет лёг на линию пересечения полей, как замковый камень в арку. Пять звёзд над ним, грифон со штихелем под ним. Корона, Лента со словами «Arte et labore».

– Прекрасно, – Зворыкин отступил на шаг и оценил результат, наклонив голову, как художник перед холстом. – Это будет достойный герб. Я подготовлю чистовой эскиз в цвете и документы для подачи в Департамент герольдии. Учитывая ваш орден и покровительство графини Шуваловой, рассмотрение не затянется.

– Когда будут готовы документы? – спросила Лена.

– Три дня на чистовик. Ещё день на оформление бумаг. Итого – четыре дня, и я подам пакет в Департамент.

– Кстати, – Зворыкин снял очки и протёр их платком, – мне стало известно, что дата церемонии внесения вашей фамилии в родословную книгу определена. Двадцать пятое июня. Церемония состоится в Дворянском собрании на Литейном, в присутствии предводителя губернского дворянства.

Итак, двадцать пятое июня. Официальная дата, когда Фаберже перестанут быть купцами и станут дворянами. Окончательно и бесповоротно.

Лена тут же записала дату в блокнот.

– Значит, приём – двадцать восьмого, – сказала она. – Три дня после церемонии. Достаточно, чтобы нам отдышаться, и достаточно близко к дате, чтобы наши гости не забыли о поводе для мероприятия.

Зворыкин допил чай, съел последнее пирожное, бережно уложил эскизы обратно в тубус и откланялся.

Герб был выбран. Дата – назначена. Оставалось подготовить приём, сдать экзамен и не умереть от переутомления.

Сущие пустяки.

* * *

Следующие дни Лена провела в режиме, который я мысленно окрестил «генеральный штаб перед наступлением».

Её кабинет – маленькая комната рядом со спальней – превратился в командный пункт: на стене висела здоровенная доска со схемами банкетной рассадки и списками гостей, стол был завален папками, а ноутбук то и дело грозил взорваться от обилия поступающих сообщений и открытых вкладок в браузере.

Владельцы дворца Белосельских-Белозерских подтвердили за нами бронь. Алла снова помогла – связалась с управляющим, согласовала даты и даже выбила скидку на аренду.

Список гостей перевалил за двести. Меню было согласовано с Николаем Петровичем из «Палкина». Оркестр найден, фотографы наняты, пресса аккредитована, Виктория Сабурова уже работала с декораторами.

Но за всем этим стояла одна Лена. И двадцати четырёх часов в сутках ей отчаянно не хватало. Ведь помимо организации приёма на ней висела куча обязанностей по семейному делу…

Сестра старалась не показывать своего переутомления, но меня было не так-то просто обмануть. Сестра похудела из-за того, что-то и дело не успевала нормально поесть. Не критично, но заметно – скулы обострились, ключицы проступали под вырезом блузки.

Под глазами залегли тени, которые Лена маскировала косметикой. Она засыпала за ноутбуком и просыпалась за ноутбуком, таща чёртову машину в кровать. Завтракала кофе, обедала кофе, ужинала – если не забывала – чем-нибудь, что подсовывала Марья Ивановна.

Я нашёл её в кабинете в десять вечера. Лена сидела за столом, уставившись в экран, правая рука механически постукивала ручкой по блокноту. Левая лежала на клавиатуре. Глаза были открыты, но взгляд – расфокусированный, как у человека, который смотрит не на экран, а сквозь него.

– Лена.

Она вздрогнула, несколько раз моргнула и выпрямилась.

– Саша? Ты что-то хотел?

Я вошёл, прикрыл дверь и сел на стул напротив.

– Когда ты в последний раз спала больше пяти часов?

– Спала? – она посмотрела на меня так, будто я спросил, когда она в последний раз летала на Луну. – Не помню. Позавчера, кажется. Или… нет, это было в среду. Сегодня ведь пятница?

– Суббота.

– Ой! Суббота… – она потёрла глаза. – Ладно, суббота. Значит, у меня двое суток до встречи с флористом…

– Лена, ты выдыхаешься.

– Я в порядке.

Я покачал головой.

– Нет, ты не в порядке. Ты похудела. У тебя тени под глазами. Ты забыла, какой день недели. И ты стучишь ручкой по блокноту уже три минуты, не написав ни слова.

Сестра опустила глаза на блокнот. Посмотрела на ручку в своей руке. Потом – на меня. И в её взгляде мелькнуло то, что я видел крайне редко: нежелание спорить.

– Я просто… очень устала, – тихо сказала она. – Но если я остановлюсь – кто подхватит? Виктория делает свою часть, но координация – на мне. Списки – на мне. Согласования – на мне. Рассадка – это вообще кошмар, Саша, ты не представляешь: посадить великого князя рядом с Ковалёвым, но не рядом с Бертельсом, и при этом развести Шувалову и Долгорукую, потому что они не разговаривают с Пасхи…

– Делегируй, – сказал я.

– Кому⁈ – Лена всплеснула руками. – У меня нет помощников. Есть Виктория, но она – организатор мероприятия, а не мой личный ассистент. Есть мама, но она занята эскизами и репетициями. Есть ты, но ты… – она осеклась.

– Я через три дня сдаю экзамен на восьмой ранг, – закончил я. – Знаю. И именно поэтому говорю тебе: тебе нужны помощники. И не один, а сразу двое. Один для дел нашей фирмы, второй – по мероприятиям. Толковые, организованные, способные вести переписку, составлять списки, контролировать поставщиков. Люди, которым ты сможешь доверить рутину и сосредоточиться на главном.

– Саша, мы не можем нанимать людей так поздно…

– Можем. Данилевский найдёт. У него контакты в каждом кабинете Петербурга, от дворников до статс-секретарей. Двоих толковых помощников с опытом он подберёт за сутки.

Лена молчала. Я видел, как в ней боролись два начала: перфекционизм, который кричал: «никто не сделает так, как я», и здравый смысл, который шептал: «ещё неделя в таком темпе – и ты впадёшь в кому».

Перфекционизм был громче, но здравый смысл, судя по всему, убедительнее.

– Лена, – я понизил голос. – Если ты свалишься – никто всё это не подхватит. Потому что вся полная информация – только у тебя в голове. Все списки, все договорённости, все нюансы. Ты – единственная точка, на которой всё сходится. Это недопустимо. Не для бизнеса – для семьи.

Сестра посмотрела на меня – долго, пристально. Потом глубоко вздохнула, признавая мою правоту.

– Хорошо, – сказала она, отставив клавиатуру. – Двое помощников. Но я сама их выберу и проверю! И если хоть один окажется бестолковым…

– Договорились. Я позвоню Данилевскому утром.

– Позвони сейчас, – поправила Лена. – Утром у меня встреча с кондитерской «Норд» по поводу торта. Пять ярусов, герб из марципана, съедобное золото. Если я забуду ещё и это…

– Иди спать, Лена. Торт подождёт.

Сестра посмотрела на экран ноутбука. Потом на блокнот. Потом – на меня. И медленно закрыла крышку.

– Может ты и прав… Я действительно уже ни черта не соображаю… Спокойной ночи, Саша.

– Спокойной ночи.

Она поднялась, собрала блокнот, ручку, телефон – весь арсенал полевого командира – и направилась к двери. На пороге сестра обернулась.

– Саша.

– Да?

– Сдай этот проклятый экзамен, пожалуйста.

Глава 19

Я проснулся за секунду до будильника от той особенной, звенящей тишины, которая бывает перед пробуждением города.

Ещё не пели птицы, не шуршали мётлами дворники, даже трамваи не дребезжали. Часы на тумбочке показывали четыре сорок три. Я лежал и смотрел в потолок, морально готовясь принять сегодняшний бой.

Я встал, умылся, оделся. Тёмный костюм – не парадный, но и не повседневный. Знак седьмого ранга на лацкане. Если всё пройдёт как надо, к вечеру он будет заменён на другой.

Если…

В столовой уже горел свет. Марья Ивановна – в накрахмаленном фартуке, с раскрасневшимися щеками – накрыла стол так, словно ожидала не одного человека, а роту гвардейцев. Овсяная каша на молоке, яичница с колбасками, свежий хлеб, масло, творог… И тарелка с пирожками – горячими, только из печи. Кажется, с повидлом.

– Марья Ивановна, – я укоризненно посмотрел на домоправительницу. – Зачем же было подниматься в такую рань?

Женщина оскорблённо подбоченилась.

– Как это, Александр Васильевич⁈ Чтобы я – и отпустила вас на пустой желудок в такой ответственный день? Ну уж нет! – она встала рядом, скрестив руки на груди. – Уж извольте поесть нормально! Мой покойный муж, царствие ему небесное, всегда говорил: сытый солдат – живой солдат! А у вас сегодня настоящий бой.

Я не стал спорить. Марья Ивановна была права – организму нужно топливо. Стихийный резерв восстанавливается при нормальном питании, Барсуков повторял это на каждой тренировке. Я съел и кашу, и яичницу, и даже два пирожка. Не потому, что хотел – потому, что так надо.

Отец появился, когда я допивал кофе. Василий был уже одет в привычный скромный костюм, но со знаком девятого ранга на лацкане.

Он подошёл, остановился напротив и молча протянул мне руку.

– Удачи, сын. Уверен, что не желаешь, чтобы мы тебя сопровождали?

– Спасибо отец, но вы нужнее здесь, в мастерской и магазине. Теперь всё зависит только от меня.

Василий кивнул и отошёл к окну.

Мать вышла в коридор, когда я надевал ботинки. Лидия Павловна была в домашнем платье, с распущенными волосами – видимо, только что проснулась. Кулон с изумрудом мягко мерцал на груди – ровно, в ритм сердцебиения.

Она подошла, положила ладони мне на плечи и поцеловала в лоб. Не сказала ни слова – только посмотрела в глаза. И в её взгляде я увидел то, что видел всегда: безусловную веру. Не в мои способности, не в мой ранг. В меня.

Лена появилась последней, уже одетая. Тени под её глазами стали чуть меньше, чем неделю назад. Её новые помощники уже приступили к работе, и сестра хотя бы начала спать по шесть часов вместо четырёх. Для Лены уже прогресс.

– Подожди, – она остановила меня у двери и протянула что-то маленькое и металлическое.

Это была основа модульного браслета Фаберже – без элементов, камней, артефактных контуров. Просто полированная сталь, гладкая и тёплая от руки сестры.

– На удачу, – сказала Лена.

Я надел этот стальной браслет на левое запястье рядом с часами.

– Спасибо, сестрёнка.

– Иди, – Лена отступила. – И не вздумай провалиться. У меня в плане приёма написано: «Александр Фаберже, восьмой магический ранг». Если придётся переделывать все двести приглашений – я тебя убью.

– Учту, – усмехнулся я.

Марья Ивановна перехватила меня у самой двери. Крепкая рука домоправительницы легла мне на плечо, и она трижды перекрестила меня – широко, истово, с выражением лица, которое не оставляло сомнений: высшие силы только что получили приказ, и ослушаться его было бы весьма неразумно.

– С Богом, Александр Васильевич!

Я спустился по лестнице. Утренний Петербург встретил солнцем и лёгким ветром с Невы. Тополя шелестели, голуби клевали крошки у скамейки, дворник Степаныч мёл тротуар, отгоняя воробьёв.

Штиль ждал у входа.

– Доброе утро, Александр Васильевич.

– Доброе, Штиль. Поехали.

Мы сели в машину и тронулись. Большая Морская – Невский – через Дворцовый мост на Васильевский. Маршрут, ставший привычным за эти месяцы.

На середине Невского телефон завибрировал в кармане. Я достал его и посмотрел на экран.

Сообщение от Аллы Самойловой:

«Удачи сегодня, Александр Васильевич. Я знаю, что у вас всё получится. Надеюсь скоро увидеться»

Я набрал короткое «Спасибо», убрал телефон и позволил себе улыбку.

Здание Ранговой комиссии встретило меня как старого знакомого.

В вестибюле было пусто – мой экзамен поставили на восемь утра, раньше обычного. Меня сразу же приметила дежурная за стойкой – та самая Дарья Григорьевна, строгая женщина с очками на цепочке.

– Александр Васильевич, вас ожидают. Экзаменационный зал номер один, второй этаж.

Зал номер один. Не стандартная аудитория – главный экзаменационный зал, где принимали экзамены на высшие ранги. Я здесь ещё не бывал: пятый, шестой и седьмой сдавал в залах поменьше.

Я направился к лестнице – и остановился.

У подоконника, скрестив руки на груди, стоял Барсуков. Фёдор Владимирович был в штатском – тёмный костюм, белая рубашка, начищенные ботинки. И в кои-то веки без трубки.

– Фёдор Владимирович?

– Проходил мимо, – буркнул Барсуков с интонацией, которая не оставляла сомнений: он приехал сюда специально. – Решил заглянуть.

Ну да, конечно, случайно оказался на «Ваське» в восемь утра.

– Благодарю за поддержку, – улыбнулся я.

Барсуков кивнул. Потом шагнул ближе и произнёс – негромко, быстро, как отдают приказ перед боем:

– Помните. Важна стабильность, а не рекорды. Компенсация через воздух, если вода поплывёт. Контролируемый сброс – лучше отпустить чисто на пятьдесят девятой, чем развалиться на шестьдесят первой. И не вздумайте геройствовать.

– Понял, Фёдор Владимирович.

– Понял он… – проворчал Барсуков. – Идите уже. И не посрамите моё имя.

Мы пожали руки, тренер повернулся и пошёл вверх по лестнице. Наверняка там была оборудована комната для наблюдения.

Я нашёл дверь с табличкой «Экзаменационный зал № 1. Высшие ранги», и возле неё меня уже ждал Пахомов. Круглолицый начальник канцелярии крепко ухватился за папку с какими-то документами.

– Александр Васильевич! Доброе утро. Комиссия в сборе, можно начинать. Прошу за мной.

Он распахнул передо мной дверь, и я вошёл, оглядываясь по сторонам.

Круглое помещение метров двадцати в диаметре, с куполообразным потолком. Стены были усилены тройным слоем поглотителей. На полу – артефактные плиты, которые выдерживали нагрузку до девятого ранга включительно, но позволяли активировать стихии. По периметру мерцал защитный барьер, отделявший импровизированную арену от остального пространства.

За барьером на возвышении стояли пять кресел. А на них восседали пять человек, от которых зависело моё будущее.

В центре – председатель комиссии Дмитрий Алексеевич Воронцов. Мужчина за шестьдесят с коротко стриженными седыми волосами и лицом, словно вырезанным из белого мрамора. Глаза у него были тёмные, тяжёлые. Знак девятого ранга блестел на лацкане, но ему не нужен был знак, чтобы внушать уважение. От него и так веяло могуществом.

Справа от Воронцова расположились двое штатных экзаменаторов восьмого ранга. Первый – худощавый мужчина лет пятидесяти с тонкими пальцами и очками в золотой оправе, похожий на университетского профессора. Второй – крепкий, бритый наголо, с загорелым лицом и цепким взглядом: бывший полевой маг, судя по выправке.

Слева от Воронцова восседал полковник Зимин, представитель Военно-магической академии. Боевик девятого ранга.

Зимин был моложе Воронцова – лет сорока пяти, не больше. Среднего роста, поджарый, с короткой стрижкой и непроницаемым лицом. На мундире я заметил планки орденов – Георгий четвёртой степени, Станислав с мечами, ещё что-то, что я не успел рассмотреть. Боевой офицер, не кабинетный. Он смотрел на меня, как хирург смотрит на пациента: без эмоций, без предубеждений, оценивая лишь ситуацию, с которой придётся работать.

А в пятом кресле сидел человек, которого я узнал мгновенно.

Павел Константинович. Адъютант великого князя Алексея Николаевича.

Великий князь прислал своего человека. Не просто подписал распоряжение и забыл – прислал доверенное лицо, чтобы тот лично присутствовал на экзамене и доложил о последствиях принятого решения.

Павел Константинович встретился со мной глазами и коротко кивнул.

Я встал в центре арены, словно камень на ювелирном верстаке под лупой мастера.

Воронцов поднялся.

– Кандидат – Александр Васильевич Фаберже, действующий седьмой магический ранг. Экзамен на присвоение восьмого магического ранга. Досрочная сдача по распоряжению его императорского высочества великого князя Алексея Николаевича. Теоретическая часть на экзамене восьмого ранга не предусмотрена – только практическая.

Он обвёл взглядом комиссию – каждого из четверых, включая Павла Константиновича. Все кивнули.

– Приступаем, – Воронцов сел обратно в кресло и сложил руки на подлокотниках. – Первое задание. Комплексная четырёхстихийная конструкция: земляное основание, огненный контур, воздушная оболочка, водяной защитный слой. Все четыре элемента должны работать одновременно, поддерживая друг друга. Минимальное время удержания – одна минута. Сброс – контролируемый. Начинайте.

Одна минута. Шестьдесят секунд. Три тысячи шестьсот ударов сердца, если пульс – шестьдесят. У меня сейчас был ближе к восьмидесяти, но это нормально. Адреналин – не враг, если его контролировать.

Я закрыл глаза, выдохнул и начал призывать стихии.

Земля. Моя стихия, мой фундамент, моя опора.

Я потянулся к ней – не руками, не мыслью, а самой сутью себя. Тем, что было во мне полтора века и не исчезло, даже когда сменилось тело. Чувство камня, чувство веса, чувство структуры.

Плиты пола дрогнули. Камень отозвался – послушно, мгновенно, как тренированная собака на свист хозяина. Два столба поднялись по бокам – ровные, гладкие, без трещин – и сомкнулись аркой наверху.

Раскалённая дуга вспыхнула над аркой – оранжевая, ровная, стабильная. Жар ощущался даже за барьером – я видел, как один из штатных экзаменаторов чуть отклонился назад. Температура – под контролем. Пламя не расползалось, не мигало, не дымило. Чистый, управляемый огонь.

Третий элемент.

Воздушная спираль начала закручиваться вокруг конструкции от основания к вершине. Витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон окутал конструкцию, вибрируя чуть слышно, мерцая на стыках с огненным контуром.

И – вода.

Вот оно. Момент истины. Стихия, ради которой я вставал в семь утра, тренировался до кровотечения из носа, провёл три дня на принудительном отдыхе. Стихия, которая решит – пройду или нет.

Я закрыл глаза, убрал мысли, убрал страх. Убрал всё – кроме ощущения.

Вода – это не стена. Вода – это река. Она не держит форму сама по себе – она принимает форму, которую ей дают. Не заставляй её быть стеной. Позволь ей быть рекой, не ломай её суть – просто направь русло.

Водяной щит начал формироваться. Не рывком, не усилием – плавно, как поток. Вода поднималась от пола, обволакивала конструкцию изнутри, заполняла пространство между земляным основанием и воздушным коконом. Не рыхлая, не мутная – плотная, текучая, живая.

Четыре стихии зазвучали одновременно.

Я открыл глаза. Секунды шли. Десять. Двадцать…

Тридцать секунд. Вода чуть дрогнула – на левом фланге, там, где щит касался земляного основания. Я усилил поток, перенаправил давление. Щит стабилизировался. Мелкая коррекция, почти незаметная – но я знал: комиссия видит всё. Пять пар глаз, каждая из которых натренирована замечать мельчайшие отклонения.

Сорок. Пятьдесят…

Вода держалась. Не идеально – я чувствовал лёгкую вибрацию на стыках, как чувствуешь еле заметный люфт в механизме. Но держалась. Секунда за секундой, удар сердца за ударом.

Пятьдесят пять. Шестьдесят.

Минута!

Я не стал ждать ни секунды дольше. Не потому, что не мог – мог, резерв позволял ещё секунд двадцать. Но Барсуков был прав: стабильность, не рекорд. Минута – минимум. Я дал минуту. Чисто, ровно, без провалов.

Я отпустил конструкцию. Контролируемо – элемент за элементом. Сначала вода: щит осел, впитался в пол. Потом воздух: спираль размоталась, ветер рассеялся. Огонь погас – мягко, без искр. И наконец – земля: арка разомкнулась, камни опустились на место, плиты встали ровно.

Я стоял в центре арены, опустив руки, и смотрел на комиссию.

Воронцов с непроницаемым лицом сделал пометку в блокноте. Штатные экзаменаторы коротко переглянулись. Один кивнул другому. Зимин не шевельнулся. Сидел как сидел, – со сложенными руками и стальным взглядом.

– Хорошо, – произнёс Воронцов. – Второе задание. Вам предстоит повторно возвести четырёхстихийную конструкцию и удерживать её в условиях внешнего противодействия. Члены комиссии будут создавать помехи различного характера и интенсивности. Минимальное время удержания – одна минута. Оценивается стабильность конструкции, скорость реакции на воздействия и общий контроль.

Он посмотрел на меня без малейшего снисхождения.

– Приступайте.

Повторная сборка конструкции стоила мне дороже, и они это знали. На то и был расчёт. Резерв уже не был полным – первое задание съело процентов двадцать. Не критично, но ощутимо. Как бегун после первого круга: ноги ещё несут, но лёгкость ушла.

Я собрал конструкцию заново. И как только последняя стихия заняла своё место в конструкции, комиссия ударила.

Не по очереди, как можно было ожидать, нет. Разом, словно по негласной команде. Четверо из пяти экзаменаторов – все, кроме Павла Константиновича, который был наблюдателем, – одновременно выпустили стихийные импульсы.

Воронцов ударил землёй. Пол подо мной дрогнул – волна вибрации прокатилась от стены к стене, и мои земляные столбы качнулись, как деревья в бурю. Трещина побежала по замковому камню арки.

Штатный экзаменатор в очках – огнём. Не прямое пламя, а тепловая волна: плотная, невидимая, удушающая. Температура вокруг конструкции подскочила, мой огненный контур начал разбалтываться – внешний жар нарушал внутренний баланс.

Второй штатный – воздухом. Двойной удар: порыв ветра в лицо и одновременно – вакуумный карман справа, который начал высасывать мою воздушную спираль, как пылесос.

Зимин ударил водой. Импульс был тонкий, точный – не грубая сила, а хирургическое вмешательство. Он направил водяной поток прямо в стык между моим щитом и земляным основанием – туда, где я дважды за первое задание делал коррекцию. В слабое место, Зимин его заметил.

Четыре удара обрушились одновременно по всем четырём стихиям конструкции, и та дрогнула – вся разом, как корабль, по которому ударила волна. На секунду мне показалось, что всё вот-вот рухнет – прямо сейчас, не продержавшись и десяти секунд.

Руки сработали раньше мозга. Земля – укрепить основание, добавить массу, заделать трещину в замковом камне. Огонь – перестроить контур, вывести баланс, компенсировать внешний жар снижением собственной температуры. Воздух – перенаправить спираль, замкнуть вакуумный карман встречным потоком. Вода – усилить щит на стыке, перелить давление с проблемного участка на соседние.

Конструкция устояла. Дрожала, вибрировала, стонала – но устояла.

Помехи не прекращались. Воронцов добавил – передо мной прошла вторая волна вибрации, гораздо сильнее первой. Пол под ногами ходил ходуном, как палуба в шторм. Я расставил ноги шире, упёрся и удержал земляные столбы. Трещина поползла снова, я её залатал.