Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Непременно передам.

Адъютант проводил меня обратно через анфиладу комнат. Мимо портретов, мимо букета, мимо забытой детской книжки на подоконнике. Через вестибюль, мимо караула, к парадному входу.

На улице кипела жизнь. Солнце, шум, первые группки туристов. Обычный Петербург, обычный весенний день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что у человека в тёмном костюме, выходящего из дворца на набережной, во внутреннем кармане лежит бумага, способная изменить судьбу целой семьи.

Впрочем, в Петербурге каждый второй нёс в кармане что-нибудь судьбоносное. Столица, что поделать…

Штиль ждал у машины. Увидел моё лицо – и позволил себе едва заметный кивок.

– Домой, Александр Васильевич?

– Да, пожалуйста.

Я сел в машину, достал телефон и набрал номер.

– Фёдор Владимирович?

– Слушаю, Александр Васильевич. – Голос Барсукова был привычным: хриплым, спокойным, с лёгкой ноткой нетерпения человека, которого оторвали от чего-то важного.

– Боюсь, мне снова нужна ваша помощь. На этот раз – для себя. Подготовка к экзамену на восьмой ранг. У меня есть месяц.

– Месяц? – переспросил Барсуков.

– Месяц, – подтвердил я.

– Вы же недавно получили седьмой.

– Великий князь Алексей Николаевич лично разрешил мне сдать экзамен вне очереди.

Я слышал, как Барсуков затянулся – видимо, трубка всё-таки была при нём.

– Три стихии на каком уровне?

– На высоком. А вот воду нужно тренировать.

– С нуля?

– Не совсем.

– Приезжайте завтра в семь утра, – наконец сказал он. – И не завтракайте. Вы будете слишком заняты, чтобы жалеть о еде.

Глава 5

Барсуков не стал тратить время на приветствия.

– Начинаем, – сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком – тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу – после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу – стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала – в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо – непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление – он знал себе цену. И цену своему времени.

– Четыре стихии одновременно, – скомандовал он. – Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание – десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой – ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля – моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод – раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции – витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал – чуть вибрируя, чуть мерцая, но – встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул – но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, – и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория – безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться – и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась – не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды – тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды – и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три – земляная арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

– Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья – семь. Четвёртая – снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция – шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

– Хватит, Александр Васильевич, – сказал Барсуков. – На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция – та, что осталась, – осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым – и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом – полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал – я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

– Огонь и земля, – наконец произнёс он, – вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух – хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

– Вода – ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу – вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки – грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

– Месяца хватит? – спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго – секунд десять.

– Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело – не враг, Александр Васильевич. Оно – инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром – четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером – только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной – воскресенье. Наращивание нагрузки – постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

– И ещё, – добавил Барсуков. – Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна – и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

– Я не фаворит великого князя, – возразил я.

– Вы – Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

* * *

Домой я добрался к полудню – мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице – молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину – или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

– Что случилось? – спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт – большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать – тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк – не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки – те самые, которые не менялись поколениями:

– Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский милостиво повелевает артефактору и ювелиру, Грандмастеру девятого ранга, Поставщику Императорского Двора Василию Фридриховичу Фаберже прибыть в Зимний дворец для аудиенции в назначенный день…

Дата, время прибытия, форма одежды, количество сопровождающих…

К письму приложена памятка – три страницы церемониала: как стоять, когда кланяться, что говорить, чего не говорить, куда смотреть, куда не смотреть, как принять награду, как отойти, как покинуть зал.

Инструкция была составлена с такой тщательностью, словно адресат – инопланетянин, впервые попавший во дворец. Впрочем, большинство награждаемых действительно бывали во дворце впервые, так что перестраховка была оправдана.

– Орден, – сказал я, возвращая письмо. – Церемония вручения.

– Именно, – кивнул отец.

Он старался говорить спокойно, но я видел, что Василий переживал. Руки чуть дрожали, но не от страха – от осознания. Государь император лично приглашает его в Зимний. Лично вручит награду. Полгода назад Василий Фаберже был мастером восьмого ранга, восстанавливающим репутацию после скандала. Сегодня его ждали в Зимнем дворце.

– Какой именно орден? – спросила Лена.

– Не сказано, – ответил я. – В письме – ни слова. Узнаем на месте.

Мать нарушила тишину:

– Василий может взять одного сопровождающего. Нужно решить, кого.

Мы с сестрой переглянулись и одновременно уставились на Лидию Павловну.

– Разумеется, ты, – сказал я.

– Нет, – отец покачал головой. – Это должен быть Саша.

– Я настаиваю, – сказала Лена. – Мужу полагается жена на церемонии. Так принято.

Я молча кивнул, поддерживая сестру.

– Так принято, когда нет других задач, – мать посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я увидел решение – принятое, окончательное, не подлежащее обсуждению. – Саша – наследник ювелирного дела. Придворные должны знать его в лицо. Двор – это связи, знакомства, возможности. Каждое появление при дворе – инвестиция в будущее семьи. Саша должен быть там. Не как сын, но как будущий глава Дома Фаберже.

Она помолчала. Потом добавила уже мягче, с улыбкой:

– А мы с Леной, даст Бог, ещё будем блистать на балах. Верно, Леночка?

– Если меня пригласят, – Лена пожала плечами. – Пока что меня приглашают только на совещания.

Я посмотрел на мать. Практичная женщина. Жена мастера, которая знала: дело – важнее гордости. Она заслуживала стоять рядом с мужем в Георгиевском зале, видеть, как государь вручает орден, чувствовать победу.

Но она отдавала это право мне. Ради семьи, ради общего будущего.

– Хорошо, – сказал я. – Пойду я.

* * *

Как и ожидалось, отдохнуть мне не удалось.

Полторы недели прошли в двойном режиме: утром – Барсуков, днём – мастерская, вечером – домашние тренировки. Прогресс был – медленный, но стабильный. Водяной щит к концу первой недели держался двадцать секунд, четырёхслойная конструкция – четырнадцать. Тело привыкало, каналы «утаптывались».

Но сегодня в моём графике был перерыв. Сегодня мы ехали в Зимний дворец.

Утро было солнечным – июньский Петербург предстал в лучшем своём виде. Мы с отцом выехали в восемь – костюмы отглажены и накрахмалены, знаки рангов сверкали на лацканах, ботинки начищены до зеркального блеска.

Зимний дворец встречал приглашённых знаменитой имперской роскошью. Красная ковровая дорожка от входа, гвардейцы в парадных мундирах – зелёные с красным кители, золотые эполеты. Лакеи в ливреях, расшитых золотом, знамёна на стенах. Позолота, хрусталь, мрамор – всё сияло, всё блестело, всё было вычищено до состояния, при котором пылинка выглядела бы государственным преступлением.

Пройдя через несколько кордонов охраны и служащих со списками, мы оказались на Иорданской лестнице, и я невольно замедлил шаг.

Белый мрамор, колонны, позолоченная лепнина, потолочные фрески с ангелами и облаками. Лестница была создана для того, чтобы поднимающийся по ней человек чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным. Архитекторы Зимнего умели производить впечатление, этого не отнять.

Под чутким руководством церемониймейстеров мы прошли через анфиладу парадных залов в самый большой, Георгиевский.

Три недели назад здесь стояли шесть демонстрационных столов, и наше яйцо заливало стены радужным светом. Сегодня здесь всё было иначе.

В центре на возвышении стоял трон государя, задрапированный красным бархатом. За ним – места для свиты. Сбоку расположили длинный стол с бархатной скатертью, на котором стояли десятки шкатулок. Десятки коробочек из бархата – тёмно-синего, с золотым тиснением.

Церемониймейстер – пожилой чиновник с бакенбардами, в мундире, увешанном орденами до такой степени, что мундир, казалось, носил ордена, а не наоборот, – перехватил нас у входа.

– Василий Фридрихович Фаберже? – он сверился со списком. – Превосходно. Пожалуйте за мной, я проведу финальный инструктаж.

Инструктаж был обстоятельным. Когда объявят твоё имя – выйти к возвышению, поклониться государю. Не кланяться слишком низко, но и не халтурить. Когда государь вручит орден, принять его нужно обеими руками.

– Вы должны сказать только: «Благодарю, Ваше Императорское Величество». Ничего больше, – наставлял служащий. – Затем поклонитесь ещё раз, начните медленно отходить и вернитесь на место. Ни в коем случае не поворачивайтесь к государю спиной, отходить надлежит вполоборота, лицом к трону…

– Думаю, я справлюсь, – сказал Василий.

Церемониймейстер посмотрел на него с нескрываемым скепсисом.

– Почтенный, я тридцать лет провожу эти церемонии, и каждый раз кто-нибудь падает в обморок, роняет орден или забывает поклониться…

– Скажите, – я понизил голос, – какой орден может быть пожалован моему отцу?

Церемониймейстер едва заметно пожал плечами.

– Я не владею подобной информацией, господин Фаберже. Ордена распределяет Капитул либо же лично государь. Но обычно гражданским лицам недворянского сословия жалуют Станислава третьей степени или Анну третьей степени.

Станислав третьей. Или Анна третьей. Начальные степени. Достойно, почётно – и безопасно. Ни тот, ни другой не давали дворянства для купеческого сословия.

Я знал орденскую систему – как знал всё, что касалось иерархии и правил империи. Награждение орденами, подразделявшимися на степени, производилось последовательно, начиная с низшей. Это правило имело редчайшие исключения – только по личной воле государя. Станислав третьей – низшая ступень. Потом – Станислав второй, Анна третья, Анна вторая… Длинная лестница.

Но подъём по этой лестнице последовательно может растянуться на десятилетия. Единственный способ перепрыгнуть через ступени – личное решение императора. Как параграф сорок семь с примечанием – только в орденской системе. Исключительный случай. Исключительный человек. Исключительная воля монарха.

Всё зависело от одного человека – от государя. И от того, насколько яйцо с драконом произвело на него впечатление.

В этот момент по залу прошла волна – как рябь по воде. Двери распахнулись. Лакеи выстроились. Гвардейцы вытянулись.

– Господа! – обер-церемониймейстер стукнул жезлом, хлопнул в ладоши, и его голос прокатился под сводами высокого потолка. – Прошу всех занять свои места! Его Императорское Величество прибудет через несколько минут!

Зал пришёл в движение. Пятьдесят человек – генералы, чиновники, учёные, меценаты – занимали места, а вдоль стен расположились придворные.

Я встал рядом с отцом. Василий выглядел спокойным – внешне. Но я видел: пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели.

Боковые двери зала – парадные, двустворчатые, трёхметровые – начали медленно открываться…

Глава 6

Двери открылись – и Георгиевский зал благоговейно затих.

Трёхметровые створки разошлись одновременно – как занавес в театре, только театр был настоящим, а действующие лица – не актёрами. Впереди шагали два гвардейца с церемониальными алебардами – золочёными, бесполезными в бою, но впечатляющими.

За гвардейцами следовал распорядитель в мундире Министерства двора, расшитом золотом до состояния, при котором мундир весил, вероятно, больше самого распорядителя. За ним – свита: генерал-адъютанты с аксельбантами, статс-секретари, министр двора – дряхлый, но всё ещё величественный. Судя по всему, он организовывал дворцовые церемонии, когда нынешние генералы ещё ходили в кадетский корпус.

Вдоль стен выстроились придворные мужи в мундирах и дамы в придворных платьях. Это были особые наряды – со шлейфами, расшитые золотом и серебром, а головные уборы походили на кокошники. Даже женские наряды здесь подчинялись строгому регламенту. При этом дамы двигались с лебединой грацией, хотя каждое платье весило, наверное, килограммов пятнадцать. Я невольно восхитился: попробуй-ка сделать безупречный реверанс, когда на тебе полпуда парчи и три метра шлейфа.

И, наконец, вошёл сам государь.

Мужчина лет шестидесяти – высокий, статный, с военной выправкой, которой царская фамилия уделяла особое значение. На нём был мундир Преображенского полка – тёмно-зелёный, с красной подкладкой, с золотыми эполетами. Через плечо тянулась голубая лента ордена Андрея Первозванного, на груди горела бриллиантовая звезда. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные усы, бакенбарды – по моде, которую Романовы сами же и задавали.

Лицо у него было властное, но не жёсткое. Не тиран, не деспот – правитель. Человек, который нёс на плечах ответственность за двести пятьдесят миллионов подданных. Глаза – серые, внимательные. Походка – уверенная, чуть замедленная. Государь шёл, глядя прямо перед собой, но можно было заметить, как он украдкой рассматривал собравшихся.

Все в зале одновременно склонились перед императором. Странное чувство: кланяться монарху, когда ты помнил его прадеда живым.

Государь поднялся на возвышение, но не сел на трон, а встал перед ним.

– Господа, – его голос был негромким, но отчётливым, и каждое слово доходило до последнего ряда без усилия. Акустика Георгиевского зала творила чудеса. – Я рад приветствовать вас в стенах Зимнего дворца. Сегодня мы чествуем тех, кто верно служил Отечеству и прославил Россию трудом, доблестью и талантом. Ваши заслуги – гордость нашей империи. И мой долг – выразить вам благодарность от лица государства и от себя лично.

Раздались короткие аплодисменты – сдержанные, согласно этикету. Здесь не хлопали в ладоши, как в театре, – здесь обозначали одобрение.

И церемония началась.

Впрочем, она куда больше походила на конвейер. Имперский, величественный, золочёный – но всё же конвейер.

Церемониймейстер – тот самый, бородатый, с орденами на мундире – занял место сбоку от трона и начал вызывать награждаемых зычным басом.

– Генерал-лейтенант Алексей Фёдорович Ермолин!

Грузный мужчина со шрамом через всю левую щёку вышел к трону, опираясь на трость. Он с трудом поклонился, но государь жестом велел ему не перетруждать больную спину. Один из помощников подошёл с подносом – на нём уже была открыта коробочка.

Государь взял с подноса орден – Георгий, белый крест с оранжевой лентой.

– За отличие в кампании на Кавказе и личную храбрость при защите рубежей империи.

– Служу Отечеству! – хрипло отозвался Ермолин, а затем, получив дозволение, попятился к стене.

– Полковник Дмитрий Сергеевич Волконский!

Ему достался Георгий четвёртой степени за личную храбрость при подавлении мятежа в Туркестане. Он был молод – лет тридцати пяти, с горящими глазами и рукой на перевязи. Видимо, храбрость обошлась недёшево.

Военные шли потоком – генералы, полковники, штабс-капитаны. Георгии разных степеней, Владимиры, Станиславы с мечами – военная разновидность, с перекрещёнными мечами под крестом. За каждым орденом была своя история, каждый нёс на себе отпечаток судьбы. Но формулировки звучали похоже: «за отличие», «за храбрость», «за верную службу».

Затем начали вызывать дипломатов.

Князь Нарышкин вышел к трону – пожилой, с седыми бакенбардами и осанкой человека, который привык смотреть сверху вниз, даже кланяясь.

Государь вручил ему орден Андрея Первозванного – высшую награду империи, голубую ленту и звезду с двуглавым орлом. Зал ахнул – даже придворные, привыкшие ко всему. По слухам, Нарышкин предотвратил войну с Османской империей, проведя серию тайных переговоров в Стамбуле. Я был готов в это поверить. За меньшее Андрея Первозванного бы не дали.

Государь произнёс для Нарышкина целую речь, и он отступил, светясь гордостью и достоинством.

Позже государь переключился на благородных дам. Для них существовали особые ордена.

– Княгиня Анастасия Дмитриевна Долгорукая, статс-дама Её императорского величества!

Княгиня Долгорукая, статс-дама императрицы, получила орден святой Екатерины второй степени за благотворительность. За десять лет в Новгороде на её деньги построили три больницы, дом престарелых, школу для талантливых детей и несколько детских садов.

Ещё одна – графиня, чьего имени я не расслышал – тоже получила Екатерину за организацию медицинской помощи в отдалённых районах Архангельской губернии.

Тяжёлые платья, грациозные поклоны. Удивительно, как женщины умудрялись не запутаться в шлейфах, пятясь от трона…

Мы молча ждали своей очереди. Вызывали чиновников – одного за другим. Станислав третьей, Анна третьей, Станислав второй «За усердие и старание на службе».

Профессор Академии наук получил Анну второй степени за вклад в развитие артефактной медицины. Я отметил: гражданский, явно не дворянин по рождению. И сразу вторая степень – значит, прыжки через ступени всё же случались. Но Анна второй степени давала только личное дворянство, а не потомственное.

Я украдкой считал оставшихся приглашённых. Двадцать. Пятнадцать. Десять. Фаберже – в конце алфавита, после «Т» и «У», среди немногих оставшихся. Время тянулось – медленно, как расплавленный металл.

Василий стоял рядом – неподвижный, с каменным лицом. Ещё пять человек. Четыре. Три…

Наконец, объявили имя отца:

– Артефактор и ювелир, Грандмастер девятого ранга, Поставщик Императорского Двора – Василий Фридрихович Фаберже!

Мы обменялись быстрыми взглядами, и я кивнул отцу. Момент истины настал!

Василий едва заметным движением поправил пиджак и отделился от толпы. Люди расступились, давая ему дорогу. Придворные с любопытством смотрели на выдающегося артефактора. Дамы тихо шушукались, одна указала на свой кулон. Я узнал его – наша работа.

Впрочем, не все были рады видеть Василия в этом зале. Я заметил, что несколько вельмож скривились при упоминании фамилии отца. Одним из них был барон Майдель, отец Эдуарда. Шрамы от ожогов на его лице зажили, но даже тот факт, что невиновность отца была доказана, не способствовала смене настроений барона.

Двадцать шагов от кресла до возвышения. Двадцать шагов, в которые вмещалась вся жизнь. И отец прошёл их уверенно, с достоинством, без суеты. Со знаком девятого ранга на лацкане и осознанием своей ценности.

Он молча склонился перед государем.

– Поднимитесь, Василий Фридрихович.

Отец выпрямился.

– Василий Фридрихович, ваша последняя работа – гордость всей нашей империи. «Жемчужина мудрости» – подлинный шедевр ювелирного и артефактного мастерства, который войдёт в историю и прославит Россию на весь мир. Мы гордимся мастерами, способными создавать такие произведения. Ваши талант, усердие, мастерство и преданность делу заслуживают высочайшего признания. Мы восхищаемся традициями вашей семьи, высочайшими стандартами работы и упорством, с которым вы защищали своё имя. Примите этот орден как знак признания ваших заслуг на высочайшем уровне.

Эти слова не казались шаблонными. Государь говорил лично, от себя, а не по бумажке. Это чувствовалось – и по тону, и по тому, как он смотрел на отца: не сверху вниз, а – прямо. Как на человека, которого уважает.

Адъютант с поклоном подал государю поднос с орденом. На бархатной подушечке, в тёмно-синем бархате…

Я вытянул шею, пытаясь рассмотреть, но с моей позиции было далеко, да и спины впереди сидящих закрывали обзор.

Блеск. Что-то красное. Крест? Да, определённо крест.

Анна. Но какой степени?

И тут я увидел ленту.

Красная. Широкая – сантиметров десять. Её полагалось носить через левое плечо.

И… звезду. Серебряную, восьмиконечную звезду государь закрепил отцу на правой стороне груди.

Первая степень…

Анна первой степени.

Мир вокруг словно остановился. Звуки исчезли. Лица замерли, как на фотографии. Время загустело и встало, как остывающий металл в форме.

Я знал орденскую систему лучше, чем многие чиновники Капитула. Анна первой степени – высшая степень ордена. Крест на широкой ленте через плечо, восьмиконечная серебряная звезда. Жалуется за выдающиеся заслуги перед империей.

За всю историю – единицам из гражданских не-дворян. Единицам.

И главное – Анна первой степени давала потомственное дворянство. Не личное – потомственное. Для всей семьи. Для отца, для матери, для Лены, для меня. И для наших детей. И для детей наших детей.

Зал вокруг меня зашумел, возвращая в реальность – тихо, сдержанно, как зал и полагалось в присутствии государя. Шёпот, шелест тканей, обмен многозначительными взглядами. Придворные переглядывались. Военные приподнимали брови. Дамы прикрывали лица веерами, чтобы скрыть удивление.

Первый орден – и сразу Анна первой степени. Для купца. Для ювелира. Такое было возможно только по личному распоряжению государя. Только по его воле, которая была выше любых правил, любых прецедентов, любых традиций.

Государь лично – лично! – накинул ленту на плечо отца, адъютант подал сопроводительные документы. Василий принимал их обеими руками, как учили, как требовал регламент, как делали все награждаемые до него.

Но я видел то, чего не видели остальные: отцовские руки – те самые, что несколько недель назад создали шедевр – не дрожали. Как будто орден, теперь лежавший у него на груди, дал долгожданный покой.

Государь добавил – негромко, но в тишине зала каждое слово было слышно до последнего ряда:

– Служите Отечеству и далее, Василий Фридрихович. Россия нуждается в ваших золотых руках и вашем даре.

Отец склонился. Произнёс – ровно, чётко, без дрожи в голосе:

– Благодарю, Ваше Императорское Величество. Счастлив служить Отечеству.

Он отступил – вполоборота, лицом к трону, как требовал церемониал. Двадцать шагов обратно – ко мне, к жизни, которая только что изменилась. Навсегда.

Я положил руку ему на плечо – на секунду, не дольше.

– Поздравляю, отец, – прошептал я. – Теперь ты дворянин.

– Теперь мы все дворяне, Саша.

Грандмастер девятого ранга, победитель императорского конкурса, кавалер ордена Святой Анны первой степени, потомственный дворянин Российской империи – сидел в кресле Георгиевского зала и не мог произнести больше ни слова.

Я понимал это чувство. Горло перехватило, глаза блестели. Трудно было поверить в то, что происходящее вообще реально.

Но всё было по-настоящему. Я молча стоял рядом.

Сделано. Потомственное дворянство. Купеческая семья Фаберже – отныне и навсегда – дворяне.

Новое сословие, новые дороги и возможности. Путь Дениса к Лене открыт. Мой путь к Алле… Что ж, просто не будет.

Но всё совершенно точно не было зря.

Государь вручил ещё несколько орденов – я их почти не заметил. Купец Плотников получил Станислава третьей. Какой-то чиновник – Анну третьей. Знаменитый инженер Куртыкин – Станислава второй. Слова благодарности, поклоны, пятящиеся шаги. Но после Анны первой для Фаберже весь остальной мир казался фоном.

Государь произнёс заключительные слова, давая понять, что аудиенция завершена. Свита выстроилась в чётком порядке, и процессия покинула зал через боковую дверь – так же торжественно, как вошла. Зал склонился – в последний раз.

Двери закрылись, и все в Георгиевском зале выдохнули. Пятьдесят новоиспечённых кавалеров расправили плечи, расслабили позы и начали дышать нормально.

Но долго наслаждаться моментом нам не дали.

Первыми на нас налетели придворные. Те, кто стоял вдоль стен и наблюдал: чиновники Министерства двора, офицеры, дамы. Подходили, поздравляли, представлялись, оставляли визитки.

– Василий Фридрихович, какая честь!

– Заслуженная награда!

– Анна первой степени – это же невероятно!

Каждый считал необходимым пожать руку, сказать несколько тёплых слов и невзначай упомянуть, что было бы замечательно обсудить возможный заказ.

Потрясающе, как быстро работала придворная машина. Два часа назад половина этих людей не воспринимала всерьёз фамилию Фаберже. Теперь же – «мы так восхищены вашим талантом, Василий Фридрихович».

Следом нас атаковали журналисты. Придворные репортёры, фотографы. Они наперебой задавали вопросы, пока мы пытались протиснуться к выходу.

– Что вы чувствуете, получив Анну первой?

– Ожидали ли вы такой награды?

– Это правда, что ваше яйцо стоило шестьдесят тысяч?

Я взял на себя роль фильтра и охранника одновременно. Лены не было, приходилось справляться самому.

– Благодарим за поздравления, господа. Мой отец глубоко тронут высочайшей милостью. Подробности – через нашу пресс-службу. Визитки? С удовольствием принимаем.

Дама в розовом – жена кого-то из директоров департамента – сунула мне визитку с таким напором, будто продавала страховку. Я поблагодарил, спрятал визитку во внутренний карман к остальным.

Наконец, толпа стала редеть, зал пустел. Награждённые расходились – к автомобилям, к семьям, к шампанскому, к обычной жизни, которая после двух часов в Георгиевском зале казалась непривычно тихой.