Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Двадцать секунд. Штатный экзаменатор в очках поменял тактику – вместо тепловой волны швырнул три огненных шара. Маленькие, точные, направленные в разные точки моего контура. Я погасил два, третий пробил контур, и огонь мигнул – всего на полсекунды. Полсекунды, в которые воздушная спираль, лишённая теплового потока, начала замедляться.

Компенсация! Воздух – ускорить вращение за счёт собственного резерва. Огонь – восстановить контур, закрыть пробоину. Три движения одновременно, три стихии, три коррекции за секунду.

Тридцать секунд.

Зимин ударил снова – на этот раз с хитрецой. Не одиночный водяной импульс, а двухстихийный: вода и земля одновременно. Грязевой поток, тяжёлый и вязкий, ударил в основание моей конструкции снизу.

Я почувствовал, как мой водяной щит дрогнул – чужая вода тянула его, как магнит тянет железо. Резонанс. Зимин использовал частотный резонанс, чтобы раскачать мой щит изнутри. Военная техника, не академическая. Грязный приём – но эффективный. О таких моментах и предупреждал Барсуков, к таким он меня и готовил.

Я переключил щит с пассивного удержания на активное течение. Чужой поток вошёл в мой щит и растворился в нём, как ручей растворяется в море. Щит качнулся, но устоял.

Сорок секунд.

Резерв сгорал быстро – каждая компенсация стоила энергии, каждая коррекция отнимала силы. Я чувствовал, как запас тает – ещё не катастрофически, но ощутимо.

Сорок пять. Воронцов и штатные экзаменаторы усилили давление. Три помехи одновременно: вибрация, огненные шары, воздушные порывы. Я парировал – быстро, жёстко, на пределе. Конструкция тряслась, как дом в землетрясение, но держалась. Трещины появлялись и заделывались, огонь мигал и восстанавливался, вода подтекала и уплотнялась.

Пятьдесят секунд. Десять секунд до минимума. Десять секунд – и задание выполнено. Каждая секунда – как шаг по канату над пропастью. Один неверный – и вниз.

Пятьдесят пять…

И в этот момент Зимин поднялся с кресла.

Остальные экзаменаторы сидели – работали с места, посылая импульсы из кресел, из-за барьера. Но Зимин – встал и вышел из-за барьера прямо ко мне.

Я увидел, как его руки пришли в движение. Пальцы сложились в конфигурацию, которую я узнал мгновенно и от которой внутри всё похолодело.

Четырёхстихийное боевое заклинание. Не помеха – удар. Не проверка – атака. Земля, огонь, воздух, вода – все четыре стихии, сплетённые в единый разрушительный импульс. Девятый ранг, боевой офицер, кавалер Георгия.

Заклинание сорвалось с его рук – и полетело прямо в мою конструкцию.

Глава 20

Время словно замедлилось.

Четырёхстихийное заклинание Зимина летело в мою конструкцию с той неотвратимой размеренностью, с которой падает нож гильотины. Я видел его: плотный сгусток энергии, в котором переплетались все четыре стихии – земляная тяжесть, огненный жар, воздушный вихрь, водяной напор. Не четыре отдельных импульса – единый снаряд, в котором каждая стихия усиливала другую.

Боевое заклинание девятиранговика. Полковник Зимин не шутил.

У меня была всего секунда, чтобы отреагировать. Мозг работал на предельной частоте, перебирая варианты с невероятной быстротой.

Защищаться? Нет. Конструкция – не щит. Она не предназначена для отражения атак. Она предназначена для удержания. Значит – удержать. Нужно не отбить удар, а принять его. Поглотить, распределить нагрузку по всем четырём стихиям.

Я стиснул зубы и вложил всё, что у меня оставалось, в одно мгновение.

Землю – уплотнить. Столбы арки стали толще, плотнее, монолитнее. Камень сжался, как кулак, повышая плотность. Замковый камень – по которому трещина ползла уже дважды – я укрепил двойным слоем, вбив в него остатки земляного резерва.

Огонь – сфокусировать. Рассеянная дуга над аркой сжалась в тонкую, раскалённую нить – вдвое горячее, вдвое плотнее.

Воздух – закрутить. Спираль циркуляции ускорилась, витки сжались, вращение стало бешеным. Кокон превратился из оболочки в почти что центрифугу – любой внешний импульс, попавший в спираль, будет закручен и рассеян.

Вода – и вот здесь я сделал то, чему не учил Барсуков. То, что пришло не от тренировок, а от полутора веков интуиции. Вместо того чтобы укреплять щит, я сделал его текучим. Совсем текучим – не рекой, а водоворотом. Воронкой, которая не отталкивает удар, а втягивает его, закручивает и гасит внутри себя.

Заклинание Зимина ударило.

Пол под ногами качнулся, стены зала загудели, защитный барьер вокруг арены полыхнул голубым. Где-то в глубине здания, кажется, зазвенело стекло.

Удар пришёлся по всей конструкции разом. Земляные столбы треснули – не по поверхности, а глубоко, до основания. Огненная нить мигнула и едва не погасла. Воздушная спираль сбилась с ритма, витки разошлись. Водяной щит – мой водоворот – принял на себя основную массу удара и завертелся бешено, как волчок.

Конструкция… просела. Не рухнула – просела. Как дом, у которого подкосились стены, но фундамент ещё держит. Арка наклонилась, огонь мерцал, воздух хрипел, вода бурлила.

Держать!

Я держал. Не думая, не считая, не анализируя – просто удерживал контуры. Каждая мышца, каждый нерв, каждый энергетический канал был натянут до предела. Руки дрожали – мелко, часто, как струны, по которым ударили слишком сильно.

Секунда. Две. Три…

Заклинание Зимина было сильным – но не бесконечным. Оно было не потоком энергии, а разовым импульсом, пусть и чудовищной мощности. Импульс – это волна. Волна бьёт – и уходит. Нужно пережить удар, а потом быстро восстановить то, что осталось.

Кажется, у меня получилось.

На четвёртой секунде давление начало ослабевать. Заклинание израсходовало свою энергию, разбившись о мою конструкцию, как волна о волнорез. Не бесследно – волнорез потрескался, покосился, едва стоял. Но всё же устоял.

Я начал восстановление. Быстро, судорожно, латая дыры. Некрасиво, неаккуратно, но эффективно. Земля – выправить столбы, залатать трещины. Огонь – раздуть нить обратно в дугу. Воздух – вернуть ритм спирали. Вода – успокоить водоворот, перевести обратно в щит.

Пять секунд. Шесть. Семь…

Конструкция выпрямилась. Медленно, неуклюже, как боксёр, встающий после нокдауна. Не такая ровная, как до удара, не такая стабильная – но стоящая. Живая, крепкая.

Я отпустил её – контролируемо, по элементам. Как в первом задании, только руки дрожали сильнее, а дыхание стало хриплым.

В зале воцарилась тишина.

Я стоял в центре арены, мокрый от пота, с гудящей головой и пульсом за сотню. Руки висели вдоль тела, пальцы подрагивали. Резерва у меня осталось – процентов на тридцать пять, может, тридцать. Тело ныло, как после длинного забега.

Зимин стоял в трёх шагах от барьера. Смотрел на меня – спокойно, невозмутимо и молча. Потом он медленно кивнул, повернулся, прошёл за барьер и сел обратно в кресло.

Видимо, этот этап я всё же прошёл.

Воронцов выждал небольшую паузу. Достаточно, чтобы я перевёл дух, но, увы, недостаточно, чтобы восстановиться.

– Третий этап, Александр Васильевич, – произнёс он. – Разрушение. Перед вами будут возведены три четырёхстихийные конструкции возрастающей сложности. Ваша задача – разрушить каждую из них четырёхстихийным заклинанием. На каждую конструкцию даётся не более трёх попыток и не более тридцати секунд общего времени. Заклинание разрушения должно задействовать все четыре стихии одновременно.

Он кивнул второму штатному экзаменатору – бритому, крепкому, с загорелым лицом.

Тот поднялся, вышел в зал и встал напротив меня. Руки пришли в движение. Бывший полевой маг работал быстро: десять секунд – и перед нами выросла четырёхстихийная конструкция. Не арка, как моя, а куб: земляные стены, огненная сердцевина, воздушная прослойка, водяная оболочка. Стандартная экзаменационная конструкция, средней прочности.

– Первая конструкция, – объявил Воронцов. – Приступайте.

Я оценил цель. Куб стоял ровно, стихии были сбалансированы, но без излишнего усиления. Конструкция восьмого ранга – крепкая, но не запредельная. Как замок с хорошим засовом, но без дополнительных запоров.

Нужно разрушить её четырёхстихийным ударом. Все четыре стихии одновременно – это ключевое условие. Нельзя просто сломать землю или погасить огонь по отдельности. Нужен единый импульс, в котором каждая стихия работает синхронно.

Я собрал заклинание. Земля – ударная волна, направленная в основание. Огонь – термический импульс, бьющий в сердцевину. Воздух – вакуумный хлопок, вырывающий прослойку. Вода – давление, сжимающее оболочку.

Четыре стихии, сплетённые в одно. Как четыре нити, скрученные в канат.

Я выпустил заклинание.

Удар был точным. Не мощным – точным. Я бил не в лоб, а в стык между земляной стеной и водяной оболочкой – туда, где два элемента соединялись. Слабое место любой конструкции – стыки. Ювелир это знает лучше, чем кто-либо.

Конструкция экзаменатора вздрогнула. Стык лопнул, водяная оболочка хлынула внутрь, огненная сердцевина зашипела от контакта с водой, воздушная прослойка схлопнулась, земляные стены просели – и куб развалился. Обломки осели на пол с глухим стуком.

Ха, с первой попытки! Секунд за двенадцать.

Экзаменатор бросил на меня короткий взгляд и начал возводить вторую конструкцию. На этот раз он работал дольше. Добавил усиление на стыках – видимо, учёл, куда я бил в первый раз. Конструкция получилась плотнее, массивнее. Не куб – сфера: ни углов, ни рёбер, ни очевидных слабых мест.

– Вторая конструкция. Приступайте.

Я ударил – тем же четырёхстихийным заклинанием, в ту же точку, проверяя реакцию конструкции. Удар скользнул по поверхности, как молоток по гладкому камню: огненный контур треснул, водяная оболочка прогнулась, но земля и воздух удержали. Конструкция пошла рябью, но устояла.

У меня в запасе было ещё две попытки и секунд двадцать времени.

Я перестроил заклинание. Убрал боковой удар, он бесполезен против сферы. Вместо этого нужно давление. Со всех сторон одновременно: земля сжимает, огонь раскаляет, воздух выкачивает, вода просачивается. Не молоток – пресс.

Я перестроил стихии в заклинании и выпустил их.

Сфера загудела. Давление нарастало – я видел, как поверхность конструкции пошла волнами, словно стенки воздушного шара, который сжимают руками. Земля трещала, огонь мерцал, воздух свистел. Водяная оболочка начала протекать – моя вода просачивалась внутрь, разъедая связки между стихиями.

На двадцать третьей секунде сфера лопнула. Не развалилась – именно лопнула, и я едва успел пригнуться от пролетевшего над головой осколка. Элементы разлетелись в стороны, барьер полыхнул, поглощая остатки конструкции.

Со второй попытки. Двадцать три секунды из тридцати. Неплохо пошло!

Экзаменатор кивнул и шагнул назад, уступая дорогу поднявшемуся со своего места… Зимину.

Разумеется, Зимин, кто же ещё… Третья конструкция – самая сложная, и поставить её должен был сильнейший. А сильнейшим в этой комиссии был не Воронцов – был Зимин. Не зря же его сюда притащили.

Зимин работал молча, сосредоточенно. Его конструкция росла перед моими глазами – и с каждой секундой я понимал всё яснее: это не экзаменационная задача. Это – вызов.

Зимин возвёл нечто, чему я не сразу подобрал название. Четырёхгранная пирамида – но с вогнутыми гранями и скрученным основанием. Стихии в ней переплетались не послойно, как в стандартных конструкциях, а спирально – каждый элемент прорастал сквозь другой, как корни дерева прорастают сквозь камни. Земля была не основанием, а каркасом. Огонь – не сердцевиной, а связующим элементом. Воздух и вода – не оболочками, а прожилками, пронизывающими всю структуру.

Военная конструкция. Одна из тех, какие используют для защиты укреплений и командных пунктов.

И создана она была на верхнем силовом пределе восьмого ранга. Ещё чуть-чуть – и это был бы девятый, и разрушить её мог бы только девятиранговик.

Зимин отступил и посмотрел на меня. Без злости, без снисхождения, без провокации. Просто посмотрел – как мастер, положивший перед учеником задачу и ожидающий решения.

Он был здесь не для того, чтобы завалить меня. Он был здесь для того, чтобы доказать: если Фаберже получит восьмой ранг досрочно, по распоряжению великого князя, – этот ранг будет настоящим. Не подарком, не одолжением, не послаблением. Чтобы любой скептик захлопнул рот и не посмел обвинить великого князя в фаворитизме.

Зимин легитимизировал экзамен. И цена этой легитимности – конструкция, стоявшая передо мной.

– Александр Васильевич, – обратился Воронцов, – приступайте.

Тридцать секунд. Три попытки. И мой магический резерв, который таял, как весенний лёд.

Я собрал четырёхстихийное заклинание – то же, что использовал против сферы. Давление со всех сторон, пресс, сжатие. Вложил всё, что мог, и выпустил.

Удар обрушился на пирамиду – и… ничего. Совсем ничего. Заклинание ударило в спиральную структуру, прокатилось по переплетённым стихиям, как вода по маслу, – и рассеялось. Конструкция Зимина даже не дрогнула.

Пирамида стояла как стояла: монолитная, спокойная, насмешливая в своей неуязвимости.

Девять секунд потрачено. Двадцать одна осталась. Две попытки.

Я стиснул зубы. Думай. Не бей – думай. Грубая сила не работает. Давление не работает. Спиральная структура гасит внешнее воздействие, распределяя его по всему объёму. Как пружина – чем сильнее давишь, тем сильнее она сопротивляется.

Пружина! Вот оно.

Резонанс. Тот самый приём, который Зимин использовал против меня двадцать минут назад. Частотный резонанс, который раскачивает конструкцию изнутри, а не снаружи. Он использовал его против моего водяного щита – и я запомнил. Не просто запомнил – проанализировал и понял принцип. Если конструкция – пружина, то не нужно давить на неё. Нужно раскачать – найти собственную частоту и бить в такт.

Я изменил структуру заклинания. Это должен быть не совсем удар, а пульсация. Четырёхстихийная, ритмичная, нарастающая. Земля – низкочастотная вибрация. Огонь – пульсирующий жар. Воздух – ритмичные толчки. Вода – волна, бьющая с нарастающей амплитудой.

Я бил и слушал. Бил – и считал. Искал частоту, как ювелир, который простукивает камень, ища трещину, и по звуку определяет, где слабина.

Пирамида загудела. Резонанс нашёлся, частота совпала. Вибрация прокатилась по спиральной структуре, как дрожь по телу. Земляной каркас заскрипел, огненные связки замигали. Воздушные прожилки завибрировали, сбивая ритм. Водяные вкрапления вздулись пузырями…

Конструкция Зимина треснула. Одна трещина – тонкая, как волос…

Но конструкция не рухнула, зараза такая! Она оказалась достаточно гибкой, чтобы погасить резонанс, прежде чем он стал разрушительным. Пружина прогнулась – но не сломалась.

– Десять секунд! – предупредил Воронцов.

Резерв был на исходе. Я чувствовал дно – то самое ощущение, когда стихийная энергия уже не течёт, а сочится по капле.

Девять секунд. Осталась одна попытка.

Я вложил в неё всё. Не остаток резерва, а весь остаток: до капли, до искры, до последнего дуновения. Четыре стихии, сплетённые не в удар и не в пульсацию, а в нечто третье. То, чему я не знал названия.

Резонанс – но не внешний. Внутренний. Я не раскачивал конструкцию Зимина – я проник в неё. Мои стихии вошли в его стихии через трещину, как ключ входит в замок. Земля – в его земляной каркас. Огонь – в его огненные связки. Воздух – в его воздушные прожилки. Вода – в его водяные вкрапления…

Я усилил поток оставшихся стихий и… разорвал её, как лёд разрывает полную бутылку в морозильнике.

Пирамида Зимина замерла на мгновение – и рассыпалась. Не лопнула, не развалилась – именно рассыпалась, как замок из песка, из которого вынули центральную башню. Стихии, лишённые связей, осели на пол – камнем, паром, дуновением, влагой.

– Двадцать восемь секунд!

Я успел. Успел за две секунды до конца.

Я опустил руки. Тело качнулось – вперёд, назад, как маятник. Ноги ещё держали, но стали ватными. Дыхание сбилось и стало рваным, хриплым, а сердце колотилось, как у напуганной птицы. Перед глазами плыли тёмные круги.

Зимин стоял у обломков своей конструкции и смотрел на меня. Лицо его не изменилось, осталось всё таким же бесстрастным и непроницаемым. Но в глазах – я мог поклясться – мелькнуло нечто. Не удивление. Не восхищение. Признание. Тихое, почти незаметное признание одного профессионала другим.

Он кивнул, уже второй раз за экзамен. И, повернувшись, сел в кресло.

– Практическая часть экзамена завершена, – голос Воронцова донёсся до меня как через толщу воды. – Комиссия удаляется для совещания. Ожидайте в зале.

Пять кресел опустели. Экзаменаторы поднялись и вышли через боковую дверь. Павел Константинович последовал за ними. Дверь закрылась.

Я остался один.

Вокруг меня развернулась картина разрушения – трещины на плитах, деактивированные барьеры. И тишина. Только в ушах гремел – собственный пульс, который никак не хотел успокаиваться.

Я сделал шаг – и мир качнулся. Я остановился, выдохнул. Подождал, пока головокружение пройдёт, и посмотрел вниз.

На серых плитах пола алели две капли. Кровь снова пошла носом. Вовремя, чёрт возьми!

Как тогда, на тренировке – когда Барсуков приказал три дня отдыхать. Тот же симптом: критическая перегрузка стихийных каналов. Тело справилось, но на самом пределе. Ещё одно заклинание – и каналы могли бы не выдержать.

Я достал из кармана платок и прижал к носу. Кровь остановилась быстро, но это был сигнал. Тело прекрасно послужило мне и выдержало экзамен, но теперь требовало заслуженного отдыха.

Я убрал платок и вытер пол, а затем сел здесь же – прямо посреди зала, скрестив ноги. Закрыл глаза и дышал, восстанавливаясь. Пульс понемногу замедлялся, головокружение отступало. Тёмные круги перед глазами таяли.

Минуты тянулись, как расплавленный металл.

Я не считал минуты, не пытался угадать, о чём совещается комиссия. Просто сидел и дышал. Потому что всё, что зависело от меня, – уже было сделано. Теперь слово за ними.

Наконец, боковая дверь открылась.

Я поднялся – быстро, ровно, без покачиваний. Тело уже слушалось. Не идеально, но слушалось.

Пять человек вернулись и заняли свои места. Воронцов остался стоять с листом бумаги в руках.

– Решение экзаменационной комиссии. По результатам практического экзамена, проведённого в усиленном составе по распоряжению его императорского высочества великого князя Алексея Николаевича, комиссия единогласно постановляет: присвоить Александру Васильевичу Фаберже восьмой магический ранг.

Единогласно!

Все пятеро – включая Зимина.

Я не вздрогнул, не закричал от радости и даже не улыбнулся. Сил на эмоции не осталось. Лишь слегка склонил голову:

– Благодарю почтенных членов комиссии.

– Поздравляю, Александр Васильевич, – Воронцов сложил лист. – Документы о присвоении ранга будут подготовлены в течение трёх рабочих дней. Знак нового ранга – получите в канцелярии.

Он протянул руку, и я пожал её – крепко, хотя пальцы ещё немели. Потом обменялся рукопожатиями со штатными экзаменаторами. Зимин подошёл последним и пожал мне руку коротко, крепко, без лишних слов.

– Хороший разрушающий приём, – произнёс он. – С внутренним резонансом. Где учились?

– Подсмотрел у вас принцип, – ответил я.

Зимин посмотрел на меня – долго, пристально. Потом уголок его рта чуть дрогнул – первое и, вероятно, единственное проявление эмоции за весь экзамен.

– Наглец, – сказал он. Без злости, без укора. Скорее – с одобрением.

Адъютант великого князя Павел Константинович подошёл последним.

– Его императорское высочество будет доволен, – сказал он тихо. – Поздравляю, Александр Васильевич. Вы оправдали доверие.

Я поблагодарил его и повернулся к выходу. Осталось дойти до машины, а там можно будет рухнуть на заднее сидение и отключиться до самого дома.

У двери я поднял голову.

Наверху на галерее второго яруса – узком балконе, опоясывавшем зал под куполом, – стоял Барсуков. Он смотрел на меня сверху вниз, скрестив руки на груди. Когда наши взгляды встретились, он кивнул.

Я кивнул в ответ и всё же выдавил из себя усталую улыбку.

Глава 21

Впервые за месяц я проснулся в полдень.

Тело приняло решение за меня: будильник прозвенел в семь. Не приходя в сознание, я выключил его, перевернулся на другой бок – и провалился обратно в долгожданный целебный сон. Без сновидений, без тревоги, без привычного ощущения, что снова нужно вставать, куда-то бежать и непременно успеть, иначе всё рухнет. Просто темнота и покой.

Стихийные каналы благодарно приходили в норму, как и отдохнувшие мышцы после долгого напряжения. Давление в висках, преследовавшее меня всю последнюю неделю, исчезло. Руки не дрожали. Голова была ясной и лёгкой, и магическое «похмелье» понемногу отступало.

За завтраком, который был для домочадцев обедом, собралась вся семья.

Марья Ивановна, узнав, что «Александр Васильевич наконец-то изволили выспаться», приготовила для меня стол, достойный именин: мои любимые блины-налистники с творогом и сметаной, каша, варёные яйца, свежий хлеб, масло и неизменные пирожки. Кухарка стояла рядом и лучилась удовлетворением.

Семья же за обе щёки уплетала щи и картофельное пюре с биточками. Голод у родни был зверский, что говорило об активной работе.

– Отец, – сказал я, намазывая масло на хлеб, – после трапезы я хотел бы заглянуть в мастерскую. Посмотреть, как дела с парюрой для Абрикосовой, проверить наработки по тому военному заказу…

Не дав мне договорить, Василий поднял руку – жест, который я видел у него, когда он останавливал подмастерьев, лезущих к верстаку без разрешения.

– Нет, Саша, – отрезал он. – Ты отдыхаешь. У меня в мастерской есть Воронин и Егоров, и они прекрасно справляются. Парюра – на мне. Военный заказ – под контролем. Ты в ближайшее время мне не нужен.

Вот это новости!

– Но…

– Саша, – отец строго посмотрел на меня, и я понял, что спорить будет трудно. – Ты вчера едва не залил кровью экзаменационный зал Ранговой комиссии. Барсуков всё видел и позвонил мне. Он рекомендовал минимум неделю без стихий. Так что ты будешь отдыхать. Это не просьба, сын. Это приказ главы семьи.

Я повернулся к Лене в надежде найти союзницу.

– Могу помочь с организацией приёма. Рассадка гостей на банкете, меню, логистика…

Сестра оторвалась от телефона, на котором листала новости, и посмотрела на меня с выражением, которое я видел у неё, когда кто-то пытался вмешаться в идеально выстроенный процесс.

– У меня два новых помощника, Саша. Оба, стоит отметить, толковые. Один координирует поставщиков, второй ведёт переписку с гостями. Виктория Сабурова работает с декораторами. Всё идёт по графику, всё под контролем. Спасибо, конечно, но если ты влезешь сейчас, ты только собьёшь мне систему. А я лишь недавно всё наладила…

– Матушка? – обратился я к Лидии Павловне, как к последней инстанции. На неё была вся надежда.

Она улыбнулась с обезоруживающей мягкостью и положила приборы.

– Эскизы для Шуваловой я закончила вчера. Встреча с графиней назначена на следующую неделю. Репетиция с Леной у нас завтра. Мне ты тоже пока не нужен, родной. Отдыхай с чистой совестью.

Я обвёл взглядом стол. Да они все сговорились!

Отец был невозмутим и твёрд. Мать едва заметно улыбалась, а Лена уткнулась обратно в телефон, делая вид, что происходящее вообще её не касалось. Марья Ивановна ловким движением положила мне на тарелку ещё один пирожок.

Меня только что отстранили от всех дел. Единогласно. Без права апелляции!

У Александра Фаберже, одного из самых молодых обладателей восьмого магического ранга, сына победителя Императорского конкурса, наследника ювелирной династии… впервые за несколько месяцев образовались выходные.

И я понятия не имел, что делать с этим свободным временем.

Семья разошлась по кабинетам, причём так быстро, словно они боялись, что я упаду кому-нибудь из них на хвост. Отец отправился в мастерскую. Мать – наверх к художникам, а Лена – в свой кабинет за компьютер и к бесконечным спискам.

Марья Ивановна откланялась и позвала своих девиц, чтобы убрали со стола. Штиль невозмутимо читал газету в холле, попивая чай.

Я остался в одиночестве и пересел на диван в гостиной с чашкой остывшего кофе и ощущением, что у меня внезапно отняли руль на полном ходу.

Все последние месяцы я жил как сжатая пружина. Конкурс, скандал, суд, тренировки, экзамены, мёртвый камень, заговорщики, допросы, дворянство. Каждый день – аврал, каждый час – решение, каждая минута – действие. И вдруг… ничего.

Свободное, будь я проклят, время.

Свободное время – худший враг деятельного человека. Хуже мёртвых камней, хуже заговорщиков, хуже экзаменаторов девятого ранга. С камнями и экзаменаторами понятно, что делать. Есть задача, есть решение, есть результат. А что делать трудоголику со внезапно освободившимся временем – загадка посложнее.

Тренироваться мне было нельзя. Никакой магии минимум неделю, это я и без Барсукова понимал. Значит, и над артефактами работать не получится – любая серьёзная ювелирная работа с камнями требовала стихий.

Завалиться к Денису – не вариант: тот был на службе до позднего вечера, Департамент не знал выходных. Гулять по Петербургу? Можно, но одному – скучно, а компанию найти не так-то просто. Клиентов у меня было много, а друзей – маловато.

– Вот же задачка, – вздохнул я и залпом допил остывший кофе.

Оставалось одно – рисовать эскизы новых артефактов и украшений. Карандаш и бумага стихий не требовали, а идеи, копившиеся в голове последние недели, просились наружу.

Новая серия модульных браслетов, например. Концепция артефактного кольца с четырёхстихийным контуром – для военного заказа. Эскиз серёг для Аллы – с аквамаринами, в той технике, которую…

Телефон завибрировал на столе так сильно, что чашка с блюдцем задребезжали.

Я посмотрел на экран и не сдержал улыбки. Сообщение от Аллы Самойловой. Неужели мысли всё же имели свойство материализовываться?

«Добрый день, Александр Васильевич, – прочитал я. – Поздравляю с блестящей сдачей экзамена. Новость уже облетела весь Петербург! Сегодня вечером состоится торжественное открытие литературного музея князей Волконских на Мойке, 12. У меня есть дополнительный пригласительный. Если вы свободны – буду рада вас видеть…»

Нет, магия точно выходит за рамки стихий.

Мойка, 12… Дом, где жил и скончался поэт Пушкин. Владельцы здания, князья Волконские, давно решили превратить его в публичный музей. Несколько лет шли работы, и вот, наконец-то проект был готов.

Почему бы и нет?

Событие культурное, светское, абсолютно приличное. Идеальный повод для встречи с Аллой на публике: литературный вечер, сотня гостей, фуршет. Никаких поводов для сплетен. Просто два знакомых человека оказались на одном мероприятии.

Алла тоже думала на ход вперёд, за что я всё больше уважал девушку.

Я набрал ответ:

«С благодарностью принимаю ваше приглашение, Алла Михайловна».

Телефон снова моргнул:

«Мой курьер привезёт пригласительный через час».

Кажется, вынужденный выходной может оказаться не таким уж бессмысленным…

* * *

К половине шестого я был готов. Тёмно-синий костюм – не парадный, но достаточно элегантный для светского мероприятия. На лацкане красовался знак восьмого ранга, полученный в канцелярии Ранговой комиссии. Новенький, блестящий, непривычно тяжёлый. Или мне казалось, что тяжёлый – после того, что пришлось вынести, чтобы его получить.

Лена перехватила меня в коридоре – как всегда, с блокнотом.

– Куда собрался?

– Открытие литературного музея на Мойке у князей Волконских.

Сестра приподняла бровь, но быстро прикинула, что к чему, и хитро улыбнулась.

– Алла пригласила?

Я не ответил, но и не нужно было. Лена читала меня, как раскрытую книгу.

– Правильно, – сказала она. – Светский выход нового дворянина – верный ход. Покажись, познакомься, произведи впечатление. И передай Алле Михайловне мои наилучшие пожелания.

– Непременно.

– И, Саша…

– Да?

– Серьги, которые ты для неё рисовал в блокноте на прошлой неделе… Прости, я случайно подглядела. С аквамаринами, каплевидные, в оправе-лепестке. Красивая работа. Они же для неё, да?

Я посмотрел на сестру. Лена улыбалась – открыто, без деловой хищности. Просто как сестра, которая радуется за брата. Излишне любопытная сестра…

– Да, это один из вариантов. У Аллы именины через месяц. А, как известно, лучший подарок – тот, что ты сделал своими руками.

– Особенно если ты – потомственный ювелир, – хихикнула девушка. – Иди уже. Но не задерживайся допоздна – завтра утром у нас примерка платьев для приёма, понадобится мужская оценка.

Штиль подал машину к подъезду. До Мойки было рукой подать – каких-то десять минут пешком, но на подобные мероприятия прибывать на своих двоих было не принято.

А жаль. Потому что мы застряли в пробке на узкой набережной, и вместо десяти минут проторчали на участке все двадцать.

Петербург, впрочем, вовсю наслаждался коротким северным летом. Прохожие гуляли вдоль набережных под крики чаек и зазывал, приглашавших туристов покататься по рекам и каналам. Кафе выставили столики на тротуары, солнце висело ещё высоко – белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень.

Наконец, Штиль остановился перед зданием номер двенадцать на набережной Мойки.

Дом, знакомый каждому образованному человеку в империи. Жёлтый фасад, белые колонны, скромные ворота во двор… Здесь Александр Сергеевич Пушкин провёл последние месяцы жизни. Здесь писал, здесь принимал гостей, здесь умирал после той злополучной дуэли. Эти строгие стены помнили и зенит и закат солнца русской поэзии.

Князья Волконские всё-таки сделали благое дело – пусть теперь гимназисты бесплатно смотрят на кабинет, в котором работал Пушкин, а студенты пишут научные работы, опираясь на живые источники.

А ещё всякое благое дело в Петербурге служило поводом устроить светский раут.

У ворот стояли распорядители в тёмных костюмах. Я предъявил пригласительный – плотную карточку из кремовой бумаги с гербом Волконских и золотым тиснением. Распорядитель кивнул и пропустил меня во двор.

– Прошу, Александр Васильевич…

Двор украсили в честь открытия. Гирлянды из бумажных фонарей – белых и золотых – тянулись от стены к стене. Вдоль аллеи стояли сервированные для фуршета столики: с шампанским и закусками Оркестр на верхнем ярусе играл классику. Запах летних цветов смешался с ароматом духов и шампанского.

Публика, впрочем, собралась интересная. Были здесь и академики в сюртуках с орденами, и литераторы в причудливых поношенных сюртуках, дамы в вечерних платьях, военные в мундирах, чиновники в штатском. Дворяне, меценаты, издатели, журналисты… Сотни полторы человек – достаточно для камерной атмосферы, но не слишком много для толкотни.

Я взял бокал шампанского у стола и обвёл двор взглядом.

Аллы уже была здесь.

Она стояла у фонтана в центре двора. На ней было тёмно-изумрудное платье с открытыми плечами длиной до щиколоток. Простое по крою, но именно эта простота подчёркивала то, что не нуждалось в украшениях. Волосы девушка собрала в высокую причёску, открывая шею. На шее блестела тонкая золотая цепочка с кулоном. Серьги – маленькие капельки, с зелёными камнями. Не наши – я бы узнал.