Текст книги "Вызов триумфатору (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Мы с отцом направились к выходу. Василий шёл – с лентой через плечо, со звездой на груди, с грамотой в руке, с остатками влаги в уголках глаз. Потомственный дворянин Российской империи. Грандмастер. Человек, который вошёл в этот зал купцом – и выходил из него другим.

– Теперь точно нужно праздновать, – вздохнул отец. – И от нас ожидают, что мы закатим пышный приём.

Я кивнул.

– Возможно, придётся снова арендовать дворец у Белосельских-Белозерских… Даже на нашу усадьбу все приглашённые не влезут.

– Пожалуй. Приём должен быть достойным.

Мы как раз подошли к лестнице, когда нас неожиданно окликнул знакомый голос

– Господа Фаберже!

Мы с Василием одновременно обернулись.

Перед нами стоял церемониймейстер. Не тот, бородатый, что проводил инструктаж, – другой. Моложе, в мундире с серебряным шитьём, с безупречной осанкой и выражением лица, которое не допускало толкований: сейчас будет не просьба, а приказ.

– Прошу прощения, господа, – произнёс он ровным тоном. – Вас желают видеть. Прошу следовать за мной.

Глава 7

Мы с отцом переглянулись. Отклонить подобное приглашение было бы равноценно самоубийству, тем более для новоиспечённого дворянина. Нужно идти.

– Разумеется, – кивнул Василий с достоинством, которое выглядело естественным, хотя я знал, что внутри у отца сейчас бьётся сердце с частотой отбойного молотка. – Могу ли я осведомиться, с кем мы будем иметь честь беседовать?

Церемониймейстер лишь отступил в сторону и элегантным жестом указал на лестницу.

– Вы будете представлены высокопоставленному лицу, – произнёс он тоном, который не допускал дополнительных вопросов. – По дороге я вас проинструктирую. Прошу за мной.

Высокопоставленное лицо. Кто? Государь? Исключено. Великий князь? Возможно, но он бы прислал адъютанта, а не служителя Зимнего дворца. Кто-то из министров? Или – ещё кто-то, о ком мы не подозревали?

Мы двинулись за церемониймейстером вверх по Иорданской лестнице, но на площадке второго этажа он свернул не направо, к парадным залам, а налево. И дальше к неприметной двери, которую я бы не заметил и прошёл мимо.

В прошлой моей жизни её здесь не было.

Дверь эта была врезана в стену и размещалась вровень, без ручки снаружи – только датчик для электронного ключа, скрытый под декоративной розеткой. Церемониймейстер коснулся её ключ-картой, и дверь отошла внутрь.

За ней начинался другой мир.

Парадная часть Зимнего – это витрина. Позолота, мрамор, фрески, гербы и масштаб. Но за потайной дверью начиналась рабочая часть дворца – та, куда не водили экскурсий и где не принимали послов.

Коридор сузился, потолки не изобиловали лепниной. Позолота уступила место тёплому дереву и штофным обоям – тёмно-зелёным, с неброским рисунком. Паркет – простой, без мозаик, но ухоженный. Бра на стенах уже медные, а не золотые. Здесь даже пахло иначе: не церемониальным ладаном, а кофе, бумагой, старым деревом.

Это была бывшая жилая часть дворца – когда-то здесь размещались покои императорской фамилии. Теперь, когда семья государя постоянно жила в Аничковом дворце, эти комнаты использовались Двором для работы: канцелярии, кабинеты, приёмные для «непубличных» аудиенций. Старинные интерьеры позапрошлого века сохранились, но обрели другую функцию. Это был не дом – это был штаб. Мозг империи, скрытый за парадным фасадом.

На стенах видели ряды портретов министров, канцлеров и других видных деятелей. Строгие лица, ордена, мундиры.

Мы с отцом шли молча.

Наконец, церемониймейстер остановился у массивной дубовой двери с бронзовой ручкой и гербом Министерства Императорского двора. Постучал – негромко, определённым ритмом.

– Прошу, – раздалось из-за двери.

Церемониймейстер открыл, шагнул в сторону и жестом пригласил нас войти. Сам же он остался в коридоре. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком.

Кабинет был большой, но не казался парадным. Книжные шкафы до потолка, заставленные не декоративными томами, а папками с документами, справочниками и сводами законов. Два стола: один – приёмный, с креслами для гостей, другой – рабочий, заваленный бумагами и папками. На стене – портрет государя, карта империи с пометками цветными булавками и расписание – огромное, на четверть стены, исписанное мелким почерком. В тени в углу притаился здоровенный сейф.

За приёмным столом, в кресле с высокой спинкой, сидел человек, которого я узнал мгновенно. И – судя по тому, как чуть изменилось лицо отца, – Василий тоже.

Граф Николай Трофимович Баранов. Министр Императорского двора и один из самых влиятельных людей в империи.

Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, сухощавый, с аккуратной седеющей бородкой и проницательными карими глазами. Лицо – умное, подвижное, изрезанное морщинами вокруг глаз.

Он был происходил из знаменитой династии профессиональных придворных: его дед был обер-гофмейстером, прадед – управляющим дворцовой канцелярией. Барановы служили при Дворе, как Фаберже делали ювелирные изделия, – поколениями. Только их вотчиной были не камни и золото, а решения, указы и протоколы.

Василий был знаком с Барановым – ещё до начала всей этой истории, до скандала, до суда. Именно Баранов в своё время подписал размещение заказа на артефакты для флигель-адъютантов государя. Того самого заказа, который потом обернулся катастрофой: бракованные артефакты, обвинения в адрес Фаберже, скандал, отстранение отца. Заказ, из-за которого всё началось.

Баранов не был виноват – он подписывал размещение, а не исполнение. Но подпись стояла его – и это, вероятно, причиняло ему определённые неудобства. Особенно когда выяснилось, что виновен не Фаберже, а Пилин. Министр, чья подпись стоит на заказе, обернувшемся скандалом, – не лучшая визитная карточка.

И всё же поста он не лишился, пронесло.

– Василий Фридрихович, – Баранов поднялся нам навстречу. – Александр Васильевич. Благодарю, что задержались. Прошу, присаживайтесь.

На столике перед креслами уже дымился чай в фарфоровом сервизе. Баранов явно был человеком, который ценил время и не тратил его на церемонии, если можно обойтись без них.

– Прежде всего, – он сел и посмотрел на отца, – позвольте от всей души поздравить вас с орденом, Василий Фридрихович. Анна первой степени – награда, которую заслуживают единицы. Государь лично принял это решение, и, поверьте моему опыту, в этом решении не было ни грамма политической конъюнктуры. Только признание заслуг вашей семьи.

– Благодарю, ваше сиятельство, – отец слегка склонил голову. – Для нашей семьи это высочайшая честь.

Баранов кивнул – и я заметил в его глазах нечто, чего не ожидал. Облегчение? Нет – скорее удовлетворение. Как у человека, который видит, что ошибка, которую он невольно допустил, наконец была исправлена. И Баранов, чья подпись когда-то стояла на злополучном заказе, мог, наконец, вздохнуть спокойно.

– Боюсь, господа, я пригласил вас не только для поздравлений, – продолжил он, отпив чай. – Я уполномочен говорить от имени государя. И то, что я скажу, – не просьба. Это – задание, которое Его императорское величество считает важным для империи.

Голос Баранова изменился. Из вежливо-поздравительного стал деловым – жёстким, точным, как гравировальный штихель.

– Анна первой степени – не просто награда, – продолжал Баранов. – Это признание. И аванс. Государь видит в вашей семье больше, чем ювелиров. Он видит инструмент государственной политики.

Баранов встал и подошёл к карте на стене. Провёл пальцем от Петербурга до Пекина – через всю Сибирь, через Маньчжурию, через тысячи километров.

– Через три недели – торжественный приём императора Поднебесной. «Жемчужина мудрости» будет вручена на этом мероприятии. И государь желает, чтобы вы присутствовали. Не как гости, не как зрители – как мастера, изготовившие этот шедевр. Чтобы император Поднебесной увидел создателей дара. Чтобы мог задать вопросы, выразить восхищение, познакомиться. Лично.

Я мгновенно оценил масштаб ситуации. Присутствовать на государственном приёме – не просто почесть. Это – введение в высший круг. Тот самый круг, в котором решения принимаются между переменой блюд, между тостами и комплиментами. Круг, куда не попадают по деньгам или по заслугам. И только по приглашению монарха.

– Дипломатия через искусство – самая изящная форма политического взаимодействия, – продолжил Баранов, вернувшись к столу. – Государь часто повторяет: оружие пугает, деньги развращают, а искусство – восхищает. Восхищённый человек – не враг. Россия обладает сильнейшей армией, нефтью, огромной территорией. Но государь хочет, чтобы нас узнавали не только по грохоту орудий. Он хочет, чтобы наша империя ассоциировалось с мастерством. С красотой. С вещами, от которых перехватывает дыхание.

Баранов посмотрел на отца – прямо, оценивающе.

– Ваше яйцо – идеальный пример. Двести человек в Георгиевском зале затаили дыхание, когда оно засветилось. Это – сила. Не военная, не финансовая. Художественная, которая стоит выше политики. И государь хочет, чтобы эта сила работала на империю.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку в кожаном переплёте и положил перед нами.

– Здесь – предварительные материалы. Программа визита, протокол ужина, список приглашённых. Ваши имена уже в списке. К моменту начала официальных мероприятий ваша фамилия уже будет внесена в дворянские списки Санкт-Петербургской губернии. Один из моих помощников свяжется для уточнения деталей и передаст все необходимые инструкции.

Василий осторожно взял папку, не открывая её.

– Но это – ближайшая задача, – Баранов чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише. – Есть и перспектива. Государь обсуждал с великим князем Алексеем Николаевичем одну идею. Назовём её… «посольством мастерства».

Он сделал паузу, давая нам перевести дух и сделать по глотку чая.

– Это расширение полномочий Поставщиков Двора. Создание представительства лучших русских мастеров при иностранных дворах. Не торговые дома – именно представительства. С рекомендациями государя, с дипломатическим статусом, с правом работать на высшем уровне.

Баранов посмотрел на меня. Впервые за разговор – именно на меня, а не на отца. Оценивающий взгляд – как у ювелира, изучающего камень перед закрепкой.

– Дом Фаберже – первые кандидаты. Государь считает, что ваша семья обладает всем необходимым: мастерством, репутацией, характером. И – что немаловажно – молодым наследником, который способен вести дела на международном уровне.

Молодым наследником. Это обо мне. Министр Двора, говорящий от имени государя, только что назвал меня ключевой фигурой в государственной программе. Мне двадцать три года. И полтора века за плечами, о которых никто не знает.

Я молча отметил: предложение совпадало с тем, что говорил Лю Вэньцзе. Китайский рынок, рекомендации, пути к аристократии Поднебесной. И теперь – государь, с той же стороны, только замысел масштабнее. Два вектора, направленных в одну точку.

Случайность? В дипломатии случайностей не бывает.

Отец ответил первым:

– Николай Трофимович, для Дома Фаберже служить Отечеству – не обязанность. Это призвание. Мы будем счастливы послужить государю в любом качестве, которое он сочтёт нужным.

Я добавил – позволив себе чуть больше, чем протокол:

– Пока есть камни, металл и руки, способные с ними работать, – мы к вашим услугам.

Баранов посмотрел на меня – и я увидел в его глазах нечто, похожее на одобрение. Не восторг, не умиление – именно одобрение. Министр, выросший среди придворных, умел отличать пустые слова от весомых. И, видимо, мои показались ему ценными.

– Рад это слышать, – произнёс он со сдержанной улыбкой. – Государь будет доволен.

Он встал в знак окончания аудиенции. Мы поднялись следом.

– Ещё одно, – Баранов протянул руку сначала отцу, потом мне. – Передайте супруге мои искренние поздравления, Василий Фридрихович. Я знаю, через что прошла ваша семья. Заказ на артефакты для флигель-адъютантов – тот, что обернулся скандалом… – он чуть помедлил. – Я несу за это свою долю ответственности, хотя и не мог предвидеть последствий. Ваш орден в какой-то мере – облегчение и для меня.

Отец посмотрел на Баранова – долго, молча. Потом кивнул. Одно движение головы, в котором было больше, чем в любых словах. Прощение? Нет – понимание.

– Благодарю, ваше сиятельство.

Баранов вызвал церемониймейстера звонком – тот мгновенно появился в дверях.

– Проводите господ Фаберже к выходу. И закажите им экипаж, если нужно.

– Благодарю, у нас свой автомобиль, – сказал я.

– Разумеется, – Баранов кивнул. – До встречи, господа.

* * *

На Иорданской лестнице было пусто. Все награждённые давно разъехались, журналисты – тоже. Мы спускались одни – два Фаберже, отец и сын, в парадных костюмах, с орденом и папкой, по мраморным ступеням Зимнего.

– Баранов, – произнёс отец негромко, когда мы прошли мимо последнего гвардейца. – Вот уж от кого не ожидал.

– Почему?

– Его подпись стоит на том злополучном заказе. Я думал, он нас ненавидит. Или, по крайней мере, предпочитает не вспоминать свою оплошность. Уверен, ему досталось после того случая.

– А он, оказывается, он нам сочувствовал.

Отец чуть усмехнулся.

– Баранов – не злой человек. Он осторожен. Из тех, кто предпочитает не рисковать. Но когда государь принимает решение, Баранов исполняет его безупречно. Это его талант – исполнять.

Я кивнул. Баранов – не лидер и не визионер. Он – механизм. Шестерёнка в государственной машине – но шестерёнка идеально отточенная, без люфтов, без заусенцев. Такие люди не меняют мир, но они поддерживают порядок. И без них мир развалится быстрее, чем без героев.

На улице нас тут же атаковал ветер с Невы. На Дворцовой площади прогуливались туристы, экскурсоводы с яркими флажками водили группы. А через дорогу, в саду у фонтана Адмиралтейства, вовсю цвела сирень, и этот насыщенный аромат сводил с ума. Обычный почти уже летний день. Город жил своей жизнью, и мы для него были просто песчинками.

Штиль ждал у машины. Он коротко посмотрел на ленту через плечо отца, на звезду на груди… И поклонился.

– Поздравляю, Василий Фридрихович. Анна первой степени – это достижение.

– Спасибо, господин Штиль.

Мы сели в машину. Двери закрылись, и нас окутала уютная тишина. Лишь тихий гул вентилятора разгонял воздух.

Отец заговорил первым:

– «Посольство мастерства». Звучит красиво. Но что это будет значить на практике?

– Что нас будут посылать за границу или заставят делать красивые вещи, чтобы создавать впечатление. С государственной поддержкой и дипломатическим статусом.

– То есть мы становимся… артефакторами на государевой службе, – заключил отец.

– Мы подданные государя. Мы и так у него на службе, – отозвался я. – Только не на жаловании, а на заказах. Разница – как между нанятым поваром и шефом, которого приглашают готовить для особых случаев.

Отец помолчал, потом улыбнулся.

– Что ж, мне нравится быть шефом.

Я улыбнулся, достал телефон и набрал Лену.

– Сестрица, готовь игристое. И блокнот – тебе понадобятся оба.

– Что случилось? – Лена чуяла новости, как акула чует кровь – за километр.

– Орден Анны первой степени. Потомственное дворянство. Аудиенция у министра Двора. Государственная миссия. И приглашение на приём в честь визита императора Поднебесной.

Секунд десять она молчала. Непривычно длинная для Лены пауза, которая обычно не молчала дольше двух секунд.

– Лена?

– Я здесь. Просто… села. Анна первой? Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Потомственное…

– Для всей семьи. Навсегда.

Лена всхлипнула. Моя железная, несгибаемая, деловая сестра, которая не плакала на совещаниях, почти не переживала на экзаменах и держалась, когда на нас столько раз нападали, – всхлипнула.

– Пошлю к мадам Лурье за игристым, – сказала она, собравшись. – Самым лучшим. Скажу Марье Ивановне, что нужен стол. И Денису позвоню, приглашу… Вы только приезжайте поскорее.

– Скоро будем, дорогая.

Я отключился и уставился в окно.

Штиль вёл машину по Невскому – ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, стараясь не лавировать в вечно загруженном потоке. Видимо, понимал: некоторые моменты нельзя ускорять.

Я смотрел в окно. Петербург – солнечный, летний, прекрасный. Купола соборов блестели на фоне голубого неба, шпиль Адмиралтейства горел золотом, облака были белыми и лёгкими, как нефритовые облака на постаменте нашего яйца.

Всё сходилось. Все линии – переплетались. Орден, дворянство, государственная миссия, визит китайского императора, предложение Лю Вэньцзе, мёртвый камень, тренировки с Барсуковым, экзамен на восьмой ранг. Как контуры на чешуйках яйца: каждый отдельно – ничто.

Но вместе – шедевр.

Осталось только правильно всё настроить и заставить работать на нас.

Глава 8

Штиль подрулил к дому на Большой Морской, и я понял: новость нас опередила.

Дворник Степаныч – вечно угрюмый мужик с лицом, словно высеченным из карельского гранита, который за годы работы у нас ни разу даже не улыбнулся, – стоял у подъезда и скалился, щурясь от солнца и сверкая золотым зубом.

Событие такой же вероятности, как Штиль, читающий стихи. Или пролёт кометы. Впрочем, шансов, что над Петербургом пролетит яркая комета, было куда больше.

Значит, уже знает. В Петербурге новости разлетались быстрее штормового ветра: наверняка Лена побежала рассказывать матери, разговор услышал кто-то из слуг или конторских служащих, а там спустилось до мастеров – и вот, даже Степанычу кто-то шепнул.

Не стоит недооценивать слухи.

– Поздравляю, Василий Фридрихович, – Степаныч поклонился отцу с торжественностью, которой я от него не ожидал. – Слышал, орден получили. От самого государя. Анну жаловали, говорят…

– Да, первой степени, – отец кивнул, немало удивлённый реакцией дворника. – Благодарю, Степаныч,

– Заслуженно, – дворник кивнул с видом эксперта. – Ой, заслуженно. Я, вон, всегда говорил жене: Фаберже – это люди. Настоящие люди. У таких дворы мести не стыдно!

Я мысленно отметил: Степаныч «всегда говорил» – это, конечно, было преувеличением, но мысль в целом была правильная. Настоящие люди. Звучало хорошо.

Мы поднялись по лестнице. Дверь квартиры распахнулась, едва наши ноги ступили на этаж. На пороге стояла взволнованная Лидия Павловна.

В домашнем платье и накинутой на плечи шали, с влажными глазами и лицом, которое светилось так, что лампы в прихожей можно было выключить. Она не произнесла ни слова – просто шагнула навстречу мужу и обняла его.

Василий так и замер – с орденской коробкой в одной руке и папкой Баранова в другой. Обнять жену физически не мог. Я молча забрал у него и коробку, и папку, давая им возможность насладиться моментом. Отец обнимал мать крепко, долго, молча – как обнимают люди, которые прошли через все бурные потоки и, наконец, добрались до берега.

Мать плакала – тихо, счастливо, уткнувшись лицом в плечо мужа. И эти слёзы счастья были ценнее любого ордена.

Лена появилась из-за маминой спины – глаза успели высохнуть, но я заметил красноту. Вечный блокнот подмышкой, строгий костюм и причёска, но выражение лица у неё было совсем не деловое. Мягкое. Почти нежное. Сестра обняла отца, а потом меня.

– Игристое охлаждается, – шепнула она мне на ухо. – Стол будет готов через два часа, Марья Ивановна снова что-то задумала. И Денис будет к семи. А ещё я уже набросала предварительный план мероприятий на ближайший месяц. Двенадцать пунктов.

– Ты хоть когда-нибудь можешь перестать думать о работе? – улыбнулся я, обнимая сестру за плечи и разворачивая в направлении коридора.

– Не уверена. А нужно?

– Вообще-то да.

Собственно, те немногие моменты, когда Лена переставала быть машиной по стратегическому планированию, были связаны с Денисом. В его обществе сестрица наконец-то забывала о лежащей на её плечах ответственности и превращалась в женщину.

Хорошо бы видеть её такой почаще. Я всё ещё считал, что Лене не стоит взваливать на себя так много. Но сестрица жила с девизом: «если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо, сделай это сам». Делегирование полномочий? Нет, не слышала.

Мы прошли в гостиную и расселись на диванах, вокруг журнального столика, как сидели сотни раз до этого. Но сегодня всё было иначе. Не мебель, не комната, не свет из окна. Мы стали другими. Семья, которая утром вышла из этого дома купцами, а вернулась дворянами.

Отец молча положил коробку с орденом на столик – успел снять его, пока мы ехали в машине. Мать смотрела на неё – как на новорождённого: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

– Покажи, – попросила она тихо.

Василий открыл коробку. Орденский знак – крест святой Анны первой степени лежал на синем бархате – красная эмаль, золотой ободок, бриллианты и рубины по углам. Рядом – серебряная восьмиконечная звезда, усыпанная бриллиантами. И – лента, красная, широкая, сложенная аккуратными петлями.

Мать протянула руку и коснулась звезды – кончиками пальцев, осторожно, как касаются святыни.

– Какая красивая, – прошептала она.

– Казённая работа, – не удержался отец. – Закрепка, конечно, крапановая, без фантазии. Эмаль – горячая, интересная, но слой тонковат. Мы бы сделали лучше.

Я рассмеялся. Мать – тоже. Лена фыркнула. Грандмастер девятого ранга оценивал орден из рук государя – как ювелирное изделие. Профессиональная деформация в чистом виде.

* * *

Через полчаса мы спустились в мастерскую и… попали в засаду.

Все сотрудники – от мастеров до счетоводов, от подмастерьев до продавцов из магазина – уже ждали. Стояли полукругом в главном зале у центрального верстака в рабочих фартуках и без, с выражениями лиц, в которых смешались гордость, радость и нетерпение.

Знали. Конечно, знали. В доме на Большой Морской такие секреты долго жить не могут.

Едва Василий переступил порог, раздались аплодисменты. Негромкие, рабочие, ритмичные – как стук молотков по наковальне.

В центре стоял Воронин. Видимо, его назначили главным делегатом – или он сам вызвался, что для робкого Воронина было бы равнозначно государственному перевороту в масштабах мастерской. Молчаливый человек, который тридцать лет общался преимущественно кивками, – стоял перед верстаком и готовился произнести речь.

Речь состояла из четырёх слов:

– Поздравляем, Василий Фридрихович. Заслуженно.

Егоров за его спиной одобрительно кивнул. Подмастерья захлопали громче.

– Василий Фридрихович, а покажите орден! – крикнул кто-то из молодых. – Интересно же, чего там Монетный двор изобразил!

Василий усмехнулся, достал коробку, открыл и поставил на верстаке. Крест и звезда засверкали в свете мастерских ламп – и произошло то, что я предвидел: мастера мгновенно забыли про торжественность и превратились в профессионалов, обступив верстак со всех сторон.

Егоров первым потянулся к кресту, достал лупу и начал изучать закрепку:

– Крапановая, четыре лапки. Стандарт. Можно было бы и получше…

Воронин взял ленту – потёр между пальцами, проверяя качество ткани. Кивнул – видимо, ткань его устроила. Один из подмастерьев – тот самый молодой, что просил показать орден, спросил:

– А артефактные контуры на ордене есть?

Я мысленно поставил парню пятёрку. Профессиональный интерес – лучший комплимент мастеру.

– Есть, – ответил я. – Базовая защита. Но контуры – простые, шаблонные.

– Мы бы сделали лучше, – заметил Егоров, не отрываясь от лупы. – И камни можно было бы подобрать поинтереснее…

– Мы бы сделали идеально, – поправил Воронин. – Василий Фридрихович, может, предложим государю хотя бы особо ценные ордена нашими силами делать? А то тут… ну не стыд, конечно, но и получше можно было расстараться…

Воронина аж понесло. День неожиданностей продолжался.

Когда мастера, наконец, наизучались и вернули орден в коробку, Воронин кивнул кому-то из подмастерьев. Тот нырнул в подсобку и вернулся с коробкой – плоской, обтянутой тёмным бархатом, и дрожащими от смущения руками протянул Василию.

Отец посмотрел на Воронина вопросительно.

– От всех нас, Василий Фридрихович, – пояснил Воронин. – На память.

И замолчал. Лимит слов на сегодня, видимо, был исчерпан.

Василий открыл коробку – и замер.

Это было пресс-папье из цельного куска малахита – тёмно-зелёного, с характерными полосатыми узорами, которые делали каждый кусок малахита неповторимым.

Отполированное до зеркального блеска, тяжёлое, солидное – вещь, сделанная руками мастеров для мастера. На верхней грани красовалась золотая надпись, гравированная вручную:

«Василию Фаберже – напоминание о том, что невозможное возможно»

И ниже – дата. Сегодняшняя.

Отец взял пресс-папье в руки. Тяжёлое – малахит всегда весит больше, чем кажется. Гладкий, живой русский камень. Простая вещь – но в ней был весь характер мастерской: качество, точность и юмор. «Невозможное возможно» – девиз, который никто не произносил вслух, но которому все здесь следовали. Каждый день, каждый камень, каждый контур.

Василий долго молчал, но все в мастерской знали: если главный мастер молчит дольше трёх секунд, значит, тронут до глубины души.

– Благодарю, друзья, – наконец, произнёс он чуть хрипло. – Это… дороже любого ордена. Потому что орден дают сверху. А это – признание от своих.

Воронин кивнул, словно говорил: мы знаем, для того и делали.

– А теперь, – Василий поставил пресс-папье на верстак и выпрямился, – раз уж сегодня такой день – празднуем. Все. Распоряжаюсь: сегодня мастерская не работает. Закрывайтесь через пятнадцать минут.

Ответом ему был радостный гул. Лена подняла руку:

– Еда и напитки будут через двадцать минут. Я заказала из «Палкина» – мясное, рыбное, салаты, пироги. И лимонад. И кое-что покрепче – но в меру.

– Елена Васильевна, вы – наше главное сокровище, – сказал Егоров с несвойственной ему эмоциональностью. – Диамант вы наш! Я б и вам орден выхлопотал, кабы мог…

– Я знаю, – ответила Лена. – Но приятно слышать.

Столы сдвинули прямо в мастерской. Чистые верстаки накрыли скатертями. Через двадцать минут – как обещала Лена, минута в минуту – привезли еду.

Праздник получился рабочий, без церемоний, без длинных тостов. Люди, которые делали вещи руками, праздновали так же, как работали: конкретно, со вкусом и без лишних слов.

Вечером, оставив мастеров догуливать, мы поднялись в квартиру.

Марья Ивановна со своими помощницами уже накрывала стол в столовой – парадный, с фарфором и свечами, но без дворцовой помпезности. Жаркое с грибами, запечённая рыба, салаты, пирог с капустой и – вишнёвый торт, который Марья Ивановна пекла только по особым случаям. Аромат стоял такой, что хотелось сесть за стол немедленно и не вставать до утра.

Василий поставил коробку с орденом на каминную полку – рядом с семейной фотографией и знаком девятого ранга. Два символа, два достижения. Лидия Павловна тут же поправила коробку – на миллиметр вправо, чтобы стояла ровнее. Потом ещё на миллиметр влево. Потом – обратно. Материнский перфекционизм: орден, принятый из рук государя, должен стоять идеально.

Пока девушки Марьи Ивановны заканчивали со столом, мы расположились на диванах в гостиной.

– Расскажите, как всё прошло, – попросила мать.

Василий рассказал – коротко, без украшательств. Подробности можно будет прочитать в любой завтрашней газете.

– Вы встречались с министром Двора? – мать удивилась. – Тем самым Барановым?

– Именно. Нас приглашают на приём в честь императора Поднебесной. И есть кое-что ещё – но об этом позже.

– Позже – это когда? – Лена, разумеется, не могла ждать.

– Когда будет можно. – Отец посмотрел на неё не терпящим возражений взглядом. Лена вздохнула, но смирилась.

– Ладно, – она раскрыла блокнот. – Тогда давайте о практическом. Орден – это прекрасно. Но дворянство ещё нужно оформить, и это не просто даже в наше время…

Я кивнул. Лена была права – как всегда, когда дело касалось процедур.

– Первое, – начала она. – Родословная книга. Каждый потомственный дворянин записывается в родословную книгу губернии. У нас – Петербургская. Составляет книгу Дворянское депутатское собрание – комиссия из уездных депутатов во главе с губернским предводителем. Нужно подать доказательства – грамоту об ордене – и дождаться решения о внесении рода Фаберже в книгу.

– Сколько это займёт? – спросил отец.

– По регламенту – до трёх месяцев. На практике, учитывая, что орден – Анна первой степени по личному решению государя, – думаю, для нас всё сделают быстрее.

– Хорошо бы…

– Второе, – продолжала сестра. – Паспорта. На основании свидетельства собрания выдаются новые документы – с дворянским статусом. Для каждого члена семьи. Нынешние паспорта, где в графе «сословие» вписано «купеческое» станут недействительны. На замену документов даётся месяц с момента внесения фамилии в Родословную книгу…

– Это будет быстро, – отозвался Василий. – Документы сейчас меняют за пару недель.

– А ещё у нас будет право на собственный герб, – улыбнулся я. – Каждый дворянский род имеет герб, утверждаемый высочайшей властью. Он составляется Департаментом герольдии и вносится в Общий гербовник. Нужно разработать проект.

Лена подняла глаза от блокнота:

– Мама, это по твоей части. Нужен дизайн. Но такой, чтобы в Департаменте герольдии приняли.

Лидия Павловна кивнула – с тем выражением, которое означало: идея уже родилась, осталось перенести на бумагу.

– И четвёртое, – я обвёл взглядом семью. – Нужно организовать пышный приём по случаю получения ордена. Нас будут оценивать по тому, как мы его проведём, и ошибок быть не должно. Это официальное вхождение в сословие. Представление нашей семьи высшему обществу – уже не как ювелиров, а как дворян.

– Где предлагаешь? – спросил отец.

– Дворец Белосельских-Белозерских, – ответил я. – Мы его уже арендовали для презентации браслетов. Место проверенное, масштаб – подходящий. И символика правильная: дворцовый приём для новых дворян.

– Аренда – через Самойловых? – уточнил Василий.

– Через Аллу. Уточню, смогут ли её родственники снова предоставить дворец.

Отец кивнул. Мать посмотрела на меня – и в её взгляде мелькнуло нечто, что я предпочёл не интерпретировать. Впрочем, интерпретировать было нечего: Лидия Павловна знала о моих чувствах к Алле не хуже, чем я сам. Просто молчала. Ждала. Как и все в этой семье – ждала, когда будет можно.

Теперь – можно. Почти.

– Я всё уточню, – сказал я. – И всё организую.

– Саша всё организует, – подтвердила Лена. – А я составлю смету. И список гостей. И тайминг. И рассадку. И меню. И…

– Елена, – мягко прервала мать. – Может быть, сначала поужинаем?

Лена посмотрела на блокнот, потом на стол, потом на маму. Закрыла блокнот и убрала под подушку дивана. И улыбнулась – виновато, по-детски.

– Прости, мама. Привычка.

– Привычка, которая нас кормит, – повторил я фразу, ставшую семейной. – Но мама права. Сначала нужно поужинать. Кстати, скоро должен подъехать и Денис…

Меня взглянула на часы и нахмурилась.

– Четверть восьмого. Обычно Денис Андреевич не опаздывает…