Текст книги "Сказка для Алисы (СИ)"
Автор книги: Алана Инош
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Это было похоже на тот вариант, которого Ольге не очень хотелось – уменьшение выраженности симптомов с увеличением продолжительности эпизода. Означало ли это, что следовало ожидать такой же недо-депрессии – вялотекущей, когда вроде и не кабачок, и на работу кое-как ходить можно, и даже худо-бедно справляться, но общее состояние – паршивое? Серая, тягомотная маета. В таком состоянии о творчестве абсолютно точно придётся забыть.
Значит, следовало сейчас написать побольше, но не выкладывать всё, а придержать немного текста в запасе, чтобы было что дать читателям в период застоя. Обычно Ольга делала три-четыре главы за месяц; на случай длительного молчания можно было снизить норму выдачи «проды» до двух глав.
В основной массе читатели отнеслись к снижению авторской производительности («продо-выдачи») с пониманием, но пара-тройка голосов всё-таки раздалась:
«Аффтор, ты что-то реже проду стал выкладывать. Раньше стабильно по главе в неделю было, а теперь от силы две в месяц».
«Ребят, аффтырь загружен на основной работе, – ответила Ольга. – Если бы писанина приносила мне стабильно высокий доход, то я, понятное дело, уволился бы нафиг и посвятил бы себя литературному труду. Но я не уверен, что смогу прокормиться только им».
«Автор, дык подними цену! Ну что такое эти 70 рэ за вычетом комиссии? Это ж чистая благотворительность. Мы, твои преданные читатели, готовы больше платить, потому что твоя писанина того стоит. Это не халтура, а качественная работа».
«Не говорите за всех, – ответила Ольга. – Доходы у всех разные. Кто-то готов раскошеливаться на чтиво, а кого-то взлёт цены отпугнёт, и можно потерять подписчиков. Так что... не так всё просто на самом деле. Скажу коротко: на данном этапе я пока не готов полностью переходить на литературный труд. Поэтому пишу потихоньку – столько, сколько физически могу».
Когда началась выкладка платных глав третьего тома, Ольга всё же подняла цену до восьмидесяти пяти рублей. Количество подписчиков не уменьшилось, напротив – росло хорошими темпами.
В марте началось то, чего Ольга опасалась – вялая депрессия. По своему опыту она уже знала, что от повышения дозы лекарств толку особого нет: странный, упёртый организм не реагировал. А вот физическая нагрузка вызывала у него неплохой отклик. Сцепив зубы, Ольга добавила пятую тренировку. Она тащила себя в зал по выходным, просто брала за шкирку и тащила, хотя порой хотелось выть на луну. И всё бросить к чертям. Вернуться с полдороги, зайти домой и плюхнуться на диван. И лежать долго-долго, думая о том, какой она никчёмный работник и бездарный автор. Да и человек дерьмовый, тряпка и слабак. Не место такому среди людей... Кто-то в депрессии ест, а у Ольги аппетит будто отрезало. Кто-то руки себе резал в стремлении себя «наказать», а она – морила голодом. Приходилось ещё и еду в себя пихать. Зато сон удлинился до девяти часов. В выходные могла и все десять продрыхнуть.
– Оль, не насилуй так себя, – тревожилась Алиса. – Так ведь можно и перегнуть палку.
– Либо оно меня сломает, либо я его в асфальт закатаю, одно из двух, – сквозь зубы процедила Ольга, утыкаясь лицом в подушку.
В какой-то миг стало совсем темно. Ехать на работу, делать что-то? Одна мысль об этом вызывала тошноту. Ехать в спортзал, делать осточертевшие движения? Ещё тошнотнее.
Всё, капец, финиш.
Но карлик-аналитик внутри подсказывал: если взять отгул и лечь на диван, вот тогда и будет капец.
– Оль, тебе нужен отдых, ты себя загонишь, – сказала Алиса. А потом уткнулась в Ольгу и завсхлипывала.
Алиса паниковала. Её страх дошёл до критической точки. Ольга как-то пропустила этот момент, замкнувшись в своей борьбе со слизнеобразным, бесформенно-серым, удушающим противником.
– Лисёныш, нет, – вздохнула она, обнимая её. – Я чувствую, что мне не ложиться на диван надо, а именно давить дальше. Пока я эту сволочь не дожму. Это звиздец как тяжело. Лучше б я неделю провалялась, как кабачок – и всё, отстрелялась, а не вот так... Но моя болячка, похоже, сменила тактику. Она захотела войны – она её получит.
Эта «битва титанов» продолжалась четыре недели. Или, вернее сказать, противостояние двух баранов, упёршихся друг в друга рогами: кто кого сдвинет. На пятой неделе враг не выдержал. Бесформенный серый слизень уполз.
Это был месяц, полностью потерянный для творчества, но Ольга выложила две главы из своих запасов. Оставалось ещё две, но неизвестно было, сколько времени потребует восстановление, как скоро придёт в себя «творческий мускул». Как бы то ни было, следовало пошевеливаться. Раскачиваться, приводить себя в чувство.
Она вернулась к четырём тренировкам в неделю: две – кардио, две – силовые. В плане «железа» она занималась уже с неплохими весами, на уровне мужчин. К концу шестой недели Ольга почувствовала себя готовой снова взяться за творчество.
Наверное, все авторы иногда пишут текст, а утром просыпаются и морщатся от стыда: в каком хмельном бреду я это написал? С какого бодуна?
Вычеркнуть, сократить, переписать. Никуда не годно. Хрень.
Сомнения в себе – признак гения? А железная уверенность – удел графоманствующей серости?
Творческий мускул поначалу подрагивал, съёживался, ныл крепатурой. Ольге активно не нравилось то, что выходило из-под клавиатуры. Грустно, кисло, пошло. Слабо. У. Смыслов выдохся? Или он просто болен и болячка понемногу разрушает мозг? Впрочем, на МРТ тяжёлых патологий не выявилось.
5
Близился май. Алисе так понравилось в прошлом году жить летом на даче, что она уже в апреле показала Ольге несколько приемлемых вариантов. Дачу, которую они снимали в прошлый раз, уже заняли, но в том же садоводческом товариществе сдавалась другая. Подороже, но более комфортабельная – с туалетом и душем в доме, с более просторной и удобной кухней, да и интерьеры комнат посимпатичнее. Под крышей – уютная мансарда с двумя спальными местами, во дворе – беседка с грилем. Электричество, газ, два водонагревателя – кухонный и душевой. Вода – из скважины. Но без бани. Участок – шесть соток, две яблони, груша, вишня, малина, смородина и крыжовник, теплица, площадь под грядки. То, что жильцы посадят сами, могут также сами и собирать, а урожай с плодовых деревьев – пополам с хозяином. Алиса уже поговорила с ним по телефону. Обычно дачей занималась мама владельца, но в прошлом году она умерла, а ему было некогда ухаживать за садом-огородом, да и не любил он это дело. Продать же – жалко. Он уезжал в командировку, вернуться собирался только в двадцатых числах августа. Ягодный сезон к тому времени уже практически закончится, так что урожай с кустов достанется жильцам, хозяин – не успевает застать. Стиральная машинка в доме имелась, а вот холодильник предстояло привезти свой. Как и прочую кухонную технику, а также посуду. Благо, пространства для её размещения было достаточно – не то, что на предыдущей даче. Там кухонька была просто микроскопическая.
Алисе понравилась эта дача, она была настроена на неё, это чувствовалось. Она волновалась, не опередят ли их другие желающие. К объявлению о сдаче владелец приложил много фотографий: вид из окна мансарды (речка, лесок вдалеке), вид участка с крыши дома, несколько ракурсов с земли, снимки дома снаружи и изнутри. Даже погреб был сфотографирован отдельно. В общем, основательный подход.
– Оль, давай, решайся, – упрашивала она.
– Вошла во вкус, дачница? – усмехнулась Ольга.
На сей раз отпуск у неё намечался в июне – тоже две недели. Она встретилась с хозяином лично, посмотрела участок и дом, обговорила все условия. Владелец сказал, что гостей приглашать можно, но соблюдая тишину вечером и ночью. На случай шума и непорядка соседи располагали его номером телефона. Также на участке был гараж, тогда как в прошлом году Ольге приходилось оставлять машину под открытым небом. Участок был уже убран, очищен от прошлогодней листвы, даже стволы деревьев побелены. Предварительно Ольга внесла плату за четыре месяца – с мая по август. Но если возникнет необходимость, сказал хозяин, можно и продлить проживание.
Тридцатого апреля они с Алисой въехали на дачу. С собой взяли холодильник и всю кухонную утварь и технику, включая кофемашину, которой Ольге в прошлый раз очень не хватало.
В теплицу Алиса снова посадила помидоры с огурцами. Место для парника хозяевами было выбрано с умом – хорошо освещённое, без тени от соседних посадок или построек.
– Вы мои хорошие помидорки, – ласково приговаривала Алиса, бережно опуская каждое растеньице в лунку.
Перед глазами Ольги моментально вспыхнула картинка-воспоминание: грушевидная Лидия Сергеевна с её «помидороньками». Она хохотнула, а Алиса вскинула недоумевающий взгляд:
– Ты чего?
– Прости, вспомнила, как Лёхина тёща с рассадой вот так же разговаривала. – Ольга присела рядом на корточки, помогая Алисе подвязывать помидорный кустик джутовым шпагатом. – «А хто у меня тут такие халёсенькие помидороньки?» И ты вот сейчас так же... Даже интонации те же! Как будто она тебя... укусила и заразила! О! Как тебе идея для рассказа: укус тёщи-вампира превращает любую женщину в тёщу! Даже если она никогда не была замужем и не имеет детей! – И Ольга затряслась от смеха, а потом, охваченная дурашливым вдохновением, принялась воодушевлённо разворачивать сюжет: – Признаки заражения: укушенная начинает много готовить, резко поправляться, её фигура напоминает грушу с целлюлитом. Она стремится всюду посадить рассаду и разговаривать с ней, откликается на обращение «мама». Мужчинам лучше от неё бежать, роняя тапки: загрызёт и высосет всю кровь! Разражается эпидемия, и в мире наступает тёщеапокалипсис! Всюду бродят тёщи и ищут жертв – «зятьёв»! Иногда в их поведении возникают сбои: они путают «зятьёв» с «помидороньками» и гоняются за мужчинами с лейками и ласковыми словами. Это безобиднее, но иногда они пытаются подвязать их верёвочкой за шейку, что уже весьма опасно. Или запихивают жертве в рот удобрения. Учёные ищут анти-тёщевую сыворотку и таки изобретают её, но... сыворотка оказывается заражена вирусом «СВЕКРУ-1-ХА-1». Исцеление наступает ненадолго, а потом женщина превращается уже в другого монстра!
– О Господи! Жестокий автор! Бедный, несчастный мир! – засмеялась Алиса. – Но шутки шутками, а я и правда прочитала, что с растениями нужно разговаривать. Тогда они лучше растут.
В тот же вечер, пока Алиса отдыхала в шезлонге под яблоней, Ольга написала небольшой забавный рассказ «Укус тёщи». Без жести не обошлось: имелись и трупики подвешенных за шею «помидоронек», и загрызенные, обескровленные жертвы. Это был бы просто не У. Смыслов, если б всё вышло бескровно и по-доброму. Текст Ольга после вычитки его Алисой выложила в бесплатном доступе.
Лёха опять работал на тёщиной даче. Уж если что и стабильно в этом мире, так это его ударный труд на участке; если Лёха пашет на даче, значит – всё нормально, планета вертится. К слову, родилась дочка, как он и хотел; Ольга поздравляла их с Ириной и на страничке в соцсети, и потом, чуть позже – лично, по телефону. Димыч был в командировке, и Ольга с Лёхой встретились без него. В августе он приехал, и они снова собрались вместе.
*
А жителям мира «Проклятого Лорда» автор приготовил новое испытание: мало того, что у них там ледниковый период шарахнул и война разразилась, так ещё и извержение вулкана произошло. Частицы вулканического выброса образовали в атмосфере экран, который отражал солнечный свет. Стало ещё холоднее, даже в относительно благополучных землях королевы Инголинды случились серьёзные заморозки. Если всё оставить как есть и просто ждать, когда атмосфера сама очистится, последствия могли быть катастрофическими. Но как очистить небо над головой? На такие мощные вмешательства в природу был способен только ныне покойный маг Отец Фуно... да ещё, пожалуй, его давний враг волхв Бледа, пребывавший теперь в изгнании. Тот самый Бледа, который изуродовал тело Гая, сделав из него мужчину и женщину «в одном флаконе».
Трудность была в том, что все письменные упоминания о Бледе были изъяты и уничтожены по приказу Отца Фуно. Старый маг даже головы людей почистил, разослав всюду «заряженные» магией забвения свитки, прицельно уничтожающие память о Бледе. Только Гай кое-что помнил, потому что Бледа поставил ему магическую защиту от вмешательств в его голову. С этой защитой Отец Фуно до конца справиться не смог. Но Гай помнил не всё. Однако знал, что где-то есть маг – единственный, кто мог помочь сейчас.
Гай отправился на поиски Бледы, попутно восстанавливая в памяти обрывки. Он бы долго блуждал вслепую, если бы не понял, что остатки магической защиты, поставленной ему Бледой – это зацепка, ключ к поиску её создателя. В ней Бледа оставил частицу себя, и эта частица откликалась на зов, давая Гаю подсказки.
Проехав много сотен миль, Гай нашёл Бледу. Тот прятался, ускользал от Гая, но с сокращением расстояния между ними остатки защиты «заговорили» в полный голос. Волхв был близко. Гай шёл по следу, как гончая, и настиг-таки того, кто сделал его носителем телесной аномалии...
Он сорвал капюшон и увидел длинные серебряные волосы. И лицо... Перед ним была женщина. Старуха.
Бледа – не он. Она.
«Почему я должна помогать тебе, духовный сын моего врага? Или... дочь?» – насмешливо кривя губы, хмыкнула старуха.
Гай еле сдержал рык за стиснутыми зубами.
«Не мне. В помощи нуждается множество людей. Очень многие погибнут».
«А мне плевать! – расхохоталась Бледа. – Ты не можешь меня заставить».
«Хорошо. Что ты хочешь взамен?» – спросил Гай.
«Я хочу восстановления справедливости!»
Когда-то Бледа вызвала Отца Фуно на магический поединок. Силы были равными, но Фуно использовал нечестные методы для своей победы – пустил в ход любовные чары, воздействуя на женское естество Бледы. Тем самым он ослабил её, и в решающем состязании она проиграла. Доказать мошенничество противника ей не удалось, Отец Фуно искусно подчистил за собой, убедив магическое сообщество в том, что чувства Бледы были не наведёнными, а естественными. Сама захотела, сама полюбила, а он тут ни при чём. По условиям поединка Бледа обязана была отправиться в изгнание. В отместку она и наложила на Гая уродующее проклятие. А также защиту, из-за которой Фуно не смог до конца вытравить из памяти лорда сведения о Бледе, лишь сумел их исказить. Юный Гай успел кое-что о ней узнать, перед тем как Отец Фуно начал планомерно уничтожать все следы Бледы – даже память людей о ней. Гаю было три года, и о Бледе ему рассказала служанка... Но впоследствии, после массовой «чистки», сама забыла. Не в силах полностью сломать созданную своей бывшей соперницей защиту памяти у Гая, Отец Фуно поведал ему лишь часть правды – о том, что некий волхв Бледа сделал его таким, но что за история за всем этим стояла, Фуно умолчал. И Гай от всего сердца разделил его стремление уничтожить память о Бледе среди людей.
«Я не верю тебе... Отец Фуно не мог!» – крикнул Гай.
И схватился за голову, сдавленную обручем пульсирующей боли. Осколки этой боли, вонзаясь, кричали ему: «Это правда! Правда!» А Бледа сжимала руку в кулак. Остатки защиты отзывались, проникали в душу Гая... И он видел картинки – то, как всё на самом деле происходило. Коварство Отца Фуно, его нечестная игра, боль, горечь и негодование проигравшей Бледы – всё Гай увидел и пережил за какие-то несколько мгновений этого показа.
Многое, очень многое в его душе перевернулось.
«Я хочу восстановления справедливости, – повторила Бледа. – Хочу возвращения всего, чего была лишена».
«Всё будет тебе возвращено, – пообещал Гай. – Почёт, уважение, должность, которую занимал прежде Отец Фуно».
«Ты готов переступить через то, что я с тобой сделала, – проговорила Бледа со странной, горьковатой улыбкой. – Переступить, но не простить. Это невозможно...»
«Нет ничего невозможного, так Отец Фуно говорил», – глухо промолвил Гай.
«Забавно, – усмехнулась Бледа. – Когда-то он говорил эти слова мне... И теперь ты возвращаешь мне их».
«Я гарантирую тебе восстановление справедливости, – сказал Гай твёрдо. – Клянусь честью».
«Я тебя умоляю! – засмеялась Бледа, и в её старческом голосе зазвенели удивительные, молодые нотки – как призрак былой весны; чем-то этот голос напомнил лорду голос королевы Инголинды. – Какая честь у тебя, о чём ты говоришь – ты, проливший столько крови, совершивший столько жестокостей? Поклянись чем-то более значимым. Например, жизнью своего ребёнка и своей любимой женщины».
«Она не моя...» – начал было Гай, но на груди у него ёкнул подаренный Инголиндой медальон. Та рана была хоть и тяжёлой, но он остался жив. Чудом. Значит, любовь и правда берегла...
«Брось, кого ты хочешь обмануть? – Бледа рассыпала вокруг блёстки уже совершенно молодого смеха, на глазах преображаясь. Морщины разглаживались на её лице. – Любовь – если она истинная – не может иссякнуть. Твоему пересохшему источнику было нужно лишь время, чтобы вода в него вернулась!» – И Бледа, уже с молодым лицом, сиренево-голубыми глазами, но по-прежнему с серебром в волосах, легонько ткнула Гая пальцем в грудь, напротив сердца.
«Но Отец Фуно сказал...» – пробормотал тот.
«Твой досточтимый Фуно был силён во всём, кроме любви. В этом он был полный кретин. Это я как женщина говорю». – Бледа усмехнулась уголком губ.
«Клянусь», – сказал Гай.
«Хорошо, – кивнула Бледа. – Но служить я буду не тебе, а королеве Инголинде. И стану зваться Матерью Бледой – в противовес Отцу Фуно».
А тем временем, пока Гай был в отъезде, Владыка Стольфгун похитил Инголинду и увёз в свои владения. Он уговаривал её выйти за него замуж, но та, как и прежде, снова и снова говорила «нет». Кроме своего сердечного нерасположения, она боялась за сына: Стольфгун не даст процветать семени Гая, будет стремиться посеять своё. От уговоров он перешёл к угрозам: не выйдешь за меня, подошлю убийц к Гаю.
Бледа мощным заклинанием очистила небо от вулканических частиц. Также она подстегнула течение Байстрём, но с солнцем она в одиночку ничего сделать не могла. Будь жив Отец Фуно, объединёнными силами они, может, и смогли бы повлиять на светило, но теперь этому уже не суждено было случиться.
Но и то, что ей удалось сделать, обещало скорейшие изменения погоды к лучшему.
Войско лорда Гая стояло под стенами резиденции Владыки Стольфгуна.
«Стольфгун!» – раскатами гремел голос Гая.
А перед этим его войско мечом прорубило себе дорогу по владениям похитителя Инголинды. И это – на фоне вторжения иноземных войск. Оставив командование на своих полководцев, которые из последних сил сдерживали противника близ границ, Стольфгун занимался устройством своей личной жизни. Подходящее время нашёл, нечего сказать.
Ну и, что греха таить, хотел присоединить земли Инголинды к своим с помощью брака с ней. А маленького Ингрина, сына Гая, ждала бы печальная участь. Какой-нибудь несчастный случай: няньки не уследили за ребёнком. К чему Стольфгуну чужой отпрыск, чужая кровь?
Инголинда высунулась из окна и успела крикнуть, но слуга зажал ей рот и оттащил, закрыл окно. Гай увидел, услышал, этого было довольно. Его зубы блеснули в зверском оскале.
Начался штурм резиденции Стольфгуна. Гай взобрался по приставной лестнице, тяжёлой булавой разбил окно и вскочил в покои, где держали Инголинду. Вооружённые слуги бросились на него, но он одолевал одного за другим. Медальон Инги на его груди раскалился, но он не чувствовал жара – бил и рубил. Шмяк – и от удара булавы лицо противника превращалось в кровавое месиво, а лицо лорда покрывалось брызгами.
Воины Гая тоже наступали. По лестницам дворца струились ручьи крови.
Гай ворвался в комнату, где держали Инголинду. Она кинулась ему навстречу простоволосая, в одной сорочке, с криком: «Гай!» – но её отдёрнула назад рука, облачённая в дорогие латы. Сам Стольфгун оборонял свою добычу от соперника. На его лице виднелись свежие следы от ногтей, прокушенная губа потемнела и распухла. Значит, мерзавец пытался посягнуть на Инголинду. Но преуспел ли?..
Они схлестнулись. Гай был уже утомлён предыдущими схватками, Стольфгун – свеж и бодр. В его золотисто-рыжеватой бороде сверкал яростный оскал зубов. Рослый, упитанный, холеный, почти двухметровый здоровяк, и Гай – едва ли метр семьдесят, бритоголовый, с сухой, стройной фигурой, но железными мышцами. Стольфгун – бугай, откормленный аристократ, его противник – мелкий, но очень вёрткий, мускулы и нервы.
Стольфгун задел Гая несколько раз. К шрамам на его лице прибавились новые кровавые полосы. Вдруг Гай ощутил прилив сил – жар в груди. Медальон раскалился так, что жёг ладонь, а Инголинда сникла на постель, её распущенные волосы разметались, обильно блестя нитями седины. Так вот какой силой она берегла Гая... Своей, жизненной. Отдавала ему себя по капле. Придавала бодрости в бою, хранила от гибели.
Сносящим всё на своём пути смерчем бросился Гай на Стольфгуна. Несколькими ударами он поверг его, здоровенного лося, на пол, обезоружил, выбил добрую половину зубов. Тот выплюнул их, ощерив окровавленный рот, на бороду текла розовая слюна.
«Ваш повелитель захвачен!» – прокатился громовой крик.
Гай вёл Стольфгуна со связанными руками, держа кинжал у его бычьей шеи. Инголинда шагала следом – босая, в сорочке, кутаясь в золотой с серебряными прожилками плащ волос.
Толчок – и Стольфгун позорно скатился по ступенькам. Гай, неспешно спустившись, поставил на него сапог.
«Ни ты, ни твои земли мне не нужны. Мне нужна лишь моя женщина, за ней я пришёл, с ней и уйду».
А чтобы ни сам побеждённый Владыка, ни его войско не посмели рыпнуться, прибывшая вместе с Гаем Мать Бледа заключила столицу земель Стольфгуна в магический круг, из которого нельзя было выбраться несколько суток.
Погода улучшалась, но иногда лили дожди. На привалах в пути Гай с Ингой ночевали в разных шатрах, но однажды невысокая тень с круглой головой скользнула в шатёр королевы. Завидев фигуру лысого воина со шрамами и грозным сверкающим взглядом, служанки зажали ладонями вскрик, и получился писк. Вошедший властным движением сероватого от щетины черепа велел им проваливать из шатра. Где им спать – ему плевать, он хотел остаться наедине с королевой.
Служанки, охая и всхлипывая, мыкались под дождём, ища себе другое пристанище и кутаясь в одеяла, пока их не принял под своё крыло повар – упитанный добряк. Ещё и еды им перепало в утешение за неудобства.
Инголинда сидела на ложе из подушек, завернувшись в одеяло. Волосы, струясь серебряно-золотыми волнами, окутывали всю её фигуру. Гай, постояв несколько мгновений, подошёл и опустился на колени. Взяв одну из прядей, поцеловал, потом вторую. Из дерзкого нарушителя ночного покоя королевы он превратился в странника, который в конце долгого пути припал к своей святыне. Он целовал седину в её волосах, поклонялся ей. Её губы оставались сомкнутыми. «Это не женщина, это кремень», – сказал один из советников Гая когда-то. Тогда она была изваянием. Сейчас её глаза наполнились слезами. Гай, увидев этот влажный блеск, впитывал его жадным немигающим взглядом. Он распахнул на ней одеяло и созерцал её грудь в глубоком вырезе тонкой сорочки. Его кожа была более смуглая, руки на фоне её нежно-фарфоровой груди казались тёмными. Она, как бы защищаясь, пыталась отвести их, снять с себя, в устремлённых на Гая глазах застыла влажная пристальность. Нет, она не защищалась. Она терзала его руки лаской. Он завладел ими, сжал в своих. Заскользил ладонями вверх к хрупким плечам. По её телу прошёл трепет. Стоило Инге поднять руки в приглашении к объятиям – и он немедленно сгрёб её, прижал к себе.
«Он надругался над тобой?»
В глазах Гая распахнулась холодная тьма, рот сжался, и лицо приобрело выражение той ледяной, беспощадной жестокости, которая приводила всех в ужас; это было что-то физически ощутимое – мощная волна, способная сбить с ног, задушить, сдавить и остановить биение сердца в груди... Даже самых стойких смельчаков, самых бесстрашных воинов пробирал мороз по коже от этого взгляда; самые хитрые царедворцы теряли свои маски под этим ледяным огнём. Одна лишь Инголинда выстояла, когда все думали, что Гай полоснёт бритвой по горлу Рорхама, а он лишь порезал ему щёки – не за то, что молчал о смерти Люстана, а за то, что трусливо спрятался за спину женщины, позволяя ей прикрыть его слабость и страх. Всех трясло тогда, а Инголинда и глазом не моргнула. Ни единого пореза не оставила на голове Гая – так спокойны и тверды были её руки. Единственная, кто мог выдержать Гая, выстоять перед ним, вызвать в нём восхищение и уважение. Потому он так долго не связывал себя узами брака – не было подходящих кандидаток. Все робели, тряслись, падали в обморок, блеяли, как овцы, тупели и немели. Лишь Инголинда, тогда совсем юная пятнадцатилетняя принцесса, не дрогнула перед ним на роскошном приёме, устроенном её матерью-королевой. Посмотрела своими ясными глазами и спокойно улыбнулась. А потом достойно вела беседу, не теряясь и не заикаясь, демонстрируя свой ум и образованность, прекрасную речь и манеры. Понятное дело, что все прочие дамы, охваченные страхом перед грозным лордом Гайенерилом, выглядели круглыми дурами по сравнению с ней.
И сейчас она не блеяла, как овца, которую ведут на заклание, а смотрела гордо, с достоинством, не опуская глаз. Тронул ли её Стольфгун? Она ответила:
«Нет, милорд, этого не было, клянусь. Ему не удалось».
Но Гай чувствовал холод её пальцев. Правду ли она говорила? Обмануть Гая не мог никто. Он читал в её душе, как в открытой книге, и видел: она не лгала. Прижав её пальцы к губам и согревая их своим дыханием, он проговорил:
«Отчего твои руки так холодны? Неужели ты думаешь, что я способен причинить тебе зло?»
Он, когда-то отдавший свою жизнь для её спасения – конечно, не мог. Но оттаяло ли его сердце, которое после воскрешения из мёртвых снова забилось уже холодным – вот тот вопрос, что мерцал в глубине глаз Инголинды. Бледа со смехом ткнула ему пальцем в грудь: «Дурак, никуда твоя любовь не делась». И от этого тычка сердце ёкнуло, застучало.
«Ты слышала, что я сказал? Ты – моя женщина. Единственная, созданная для меня. Никакая другая не может быть рядом со мной».
На губах Инголинды задрожала улыбка, на глазах подрагивали слёзы. Белые изящные руки обвили его плечи. Снаружи, над шатром – шелест небесной влаги. На его плечах – капли дождя. От него пахло схваткой, кровью, потом. Бурые, запёкшиеся ссадины на скулах. Её ладонь скользнула на его щетинистый затылок.
«Цирюльник плохо следит за вашей головой, милорд».
«Я бы рад взять нового, но, боюсь, для этого мне придётся сначала жениться на нём».
Он рванул сорочку и обнажил её грудь. Смуглые руки легли сверху чашечками, накрыли.
«Милорд, вы обращаетесь со мной, как с наложницей». – В её словах было притворное негодование, а глаза звали: да, сделай это. Возьми.
«Моя женщина – что хочу, то и делаю», – сказал Гай.
Его рот влажно приник к её коже. Пробовал на вкус тёплую молочную белизну, скользил по шее вверх, к запрокинутому подбородку, остановился над губами. Те уже ждали, приоткрытые, обдавали жарким дыханием; он накрыл их своими – неторопливо, обстоятельно, нежно. Его суровый, даже свирепый облик не вязался с этой нежностью. Рот с виду казался твёрдым, жёстким, но сейчас ласкал Инголинду атласной мягкостью искусного поцелуя. Она ждала бурного натиска, дерзкого вторжения, даже грубости, но её будто щекотали крылышки бабочки. Так нежно, что к глазам подступали слёзы. Хотелось распахнуть себя навстречу. Эти сильные руки не сделают больно. Она отвечала, поцелуй набирал глубину и страсть. Невозможно было им насытиться, напиться.
Завязки штанов Гая распустились. Он устроился между её раздвинутых бёдер, но ещё не входил. Она не знала его тайны. Сейчас не время пугать её. В потёмках не разглядит «сюрприз», только почувствует то, чему надлежит войти. А Инга наслаждалась поцелуями, прижималась обнажённой грудью, обнимала. Ждала, звала взглядом, недоумевала, почему он медлит. Что королева, что наложница – телесной разницы не было. Разница была в её глазах.
Когда-то он так любил, что отдал свою жизнь. Потом была пустота и холод. А потом – её мягкие руки, ловко орудовавшие бритвой и втиравшие мазь. И её обморочно-слабое, встревоженное «не утруждайте себя, рана откроется». И жар раскалённого медальона. И седина. И беспомощная, хрупкая, зовущая нежность в глазах.
«Сейчас, моя голубка. Сейчас...»
В её глазах – и слёзы, и радость. Он снова назвал её так...
В ту ночь в шатре королевы слышалось бурное дыхание, поцелуи. Её величество вцепилась зубами в руку, чтобы сдержать крик. Во вторую ночь Гай выскользнул молча, бледный, со сжатыми губами, а она осталась сидеть неподвижная, потрясённая. Утром путь продолжился; Гай был сдержан, собран и молчалив, ехал верхом. Поравнявшись с повозкой королевы, нагнулся к дверце и учтиво осведомился, удобно ли её величеству, не нужно ли чего. Она ответила еле слышно: «Всё хорошо, благодарю, милорд». Он чуть поклонился и пришпорил коня, а она провожала взглядом его ладную фигуру, стройную и точёную, но сильную. Тёмные суровые брови, длинные ресницы. Так вот почему у него не было и намёка на щетину, несмотря на зрелые годы. Интересно, какие у него волосы: волнистые, мягкие или, наоборот, непослушные и жёсткие, как грива? Может, иногда он и отпускал их, но Инголинда не видела, не застала этого ни разу. Чаще он бывал или с гладко выбритым черепом, которому особая мазь придавала зеркальный блеск, или с отрастающей щетиной. С такой «причёской» в милорде не заподозришь миледи. Вернее, и то, и другое...
На третью ночь он не приходил к ней, а ей не позволяло самой идти в его шатёр её королевское достоинство. Наконец она написала записочку и отправила ему со служанкой. Он был нетрезв, но хмель сразу почти прошёл.
Опустившись перед её походным ложем на колени, он пристально смотрел и ждал её слов. В её глазах не было ужаса и неприязни, но звенела и мерцала какая-то новая горькая нотка. Её рука легла на его пустое чрево.
«Так Люстан... вышел отсюда?»
Его ресницы не дрогнули, взгляд оставался устремлён прямо на неё.
«Ты угадала, голубка».
На её щеках блестели мокрые дорожки. Прижимая пальцы к губам, она смотрела на него и плакала – проливала слёзы, которые не выплакал он. Кому как не ей, матери юного Ингрина, было знать, что значит такая связь? Ей, выносившей дитя в своём чреве, была понятна эта боль. Она захлёстывала её душу, будто своя собственная. Все считали лорда Гайенерила отцом Люстана. Даже сам Люстан так думал. Но тот был больше чем отец.
Её руки протянулись к нему. Он не сразу шевельнулся, но потом медленно подал ей раскрытые ладони, и она вложила в них свои.
