355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алан Берджесс » Моя жизнь » Текст книги (страница 1)
Моя жизнь
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:06

Текст книги "Моя жизнь"


Автор книги: Алан Берджесс


Соавторы: Ингрид Бергман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 35 страниц)

Моя жизнь

Книга написана одной из ведущих актрис мирового кино Ингрид Бергман (1916—1982) совместно с писателем А. Бёрджессом, известной советскому зрителю по фильмам «Газовый свет», «Осенняя соната» и др.

Ингрид Бергман рассказывает историю своей яркой и трудной жизни, где поиски, взлеты, неудачи художника неразрывно переплелись с перипетиями личной жизни любящей и страдающей женщины.

Работа с выдающимися кинорежиссерами XX века Дж. Кьюкором, Р. Росселлини, И. Бергманом, встречи с Э. Хемингуэем, Б. Шоу, Ю. О’Нилом, роль творческого и человеческого взаимообогащения, конфликты позиций и характеров – обо всем этом актриса поведала искренне и взволнованно.

Книга иллюстрирована.

Рекомендуется широкому кругу любителей киноискусства.

Бергман Ингрид, Берджесс Алан

Перевод с английского Л. А. Богословской

Послесловие В. С. Соловьева

Редактор О. А. Сахарова

М.; Радуга, 1988.-496 с.

Редакция зарубежного литературоведения и искусствознания

© 1980 by Ingrid Bergman and Alan Burgess

©Перевод на русский язык, послесловие издательство «Радуга», 1988

Примечание автора

Когда я повесила трубку, сказав, что не собираюсь писать воспоминания о последних двадцати годах жизни, мой сын Роберто взглянул на меня и с явным беспокойством сказал: «Послушай, мама, ты когда-нибудь задумывалась над тем, что, когда тебя не станет, большинство людей узнают о твоей жизни из газетной хроники, слухов, сплетен и интервью. Мы, твои дети, не сможем защитить тебя, так как не знаем правды. Мне бы хотелось, чтобы ты сама написала обо всем, что было».

Это заставило меня о многом задуматься... И вот, мои дорогие дети Пиа, Роберто, Изабелла и Ингрид, перед вами правда.

Пролог

Она вышла на холодный воздух голливудского бульвара Ла Синега полная изумления. Взглянув на сверкающий неон, на огни проезжающих автомобилей, она взяла Петера под руку и подвела к афише кинотеатра. «Петер, – сказала она, – мы должны немедленно узнать имя режиссера. Если действительно существует на свете человек, который может такое показать на экрану он должен быть настоящим божеством». Ее глаза быстро скользнули по афише и остановились на последней строчке. «Музыка Росселлини». «Боже милостивый! – воскликнула она. – Он и музыку написал! ”

Редко кто из нас, оглядываясь назад, может назвать точный момент, с которого началось резкое изменение его жизни. Жизнь Ингрид Бергман, жизнь Роберто Росселлини, жизнь доктора Петера Линдстрома изменил один фильм – «Открытый город» [1] 1
  В советском прокате этот фильм итальянского режиссера Роберто Росселлини шел под названием «Рим – открытый город». – Прим. перев.


[Закрыть]
.

А детям была дана жизнь.

Она рассказывает.

Реализм и простота «Открытого города» разрывали душу и сердце. Никто в нем не походил на актера и никто не говорил как актер. Была темнота, тени; порою чего-то нельзя было расслышать, а иногда и разглядеть. Хотя именно так и бывает в жизни – не всегда надо слышать или видеть, чтобы прикоснуться к пониманию неизвестного. Казалось, будто у домов удалили стены, и перед вами предстало все, что происходит внутри. Даже больше: вы находились там и участвовали во всем происходящем – плакали и страдали вместе с теми, другими...

В тот весенний вечер 1948 года, когда Ингрид Бергман в сопровождении своего мужа, доктора Петера Линдстрома, вошла в маленький кинотеатр, она уже была самой популярной, преуспевающей актрисой мира и вряд ли кто-либо другой имел больше прав на титул «самая популярная кинозвезда». Понадобилось ровно восемьдесят девять минут – время экранной жизни «Открытого города», – чтобы эта популярность задрожала, а потом и разлетелась вдребезги, а Ингрид понесло вниз по скользкому склону общественного поклонения навстречу грандиозному скандалу.

Через десять минут после того, как она заняла свое место и погас свет, на лице ее появилось выражение легкого изумления. Через шестьдесят минут крошечная морщинка на лбу стала чуть глубже. Через семьдесят она почувствовала, что глаза застилают слезы. А когда экран погас, она поняла, что испытала сильнейшее за всю свою богатую карьеру эмоциональное потрясение.

Эта карьера, начавшаяся в ее родной Швеции в 1934 году, теперь, четырнадцатью годами позже, достигла своего зенита. За последние три года фильмы с участием Ингрид имели громадный кассовый успех, она не могла уже припомнить все журнальные конкурсы, в которых победила соперниц. По результатам недавнего национального опроса газеты «Дейли вэрайети», в анкету которой были включены около двухсот профессиональных актеров, проработавших в кино двадцать пять и более лет, лучшей актрисой времен «эры немого кино» была признана Грета Гарбо. Но высшее место в «эре звукового кино» досталось Ингрид Бергман. Она обошла Спенсера Треси и Грету Гарбо.

В то время по Голливуду гуляла такая острота: «Представляете, вчера вечером я видел фильм без Ингрид Бергман».

Для киномагнатов, вершивших жизнями тысяч людей в этом солнечном уголке Калифорнии, ее ценность измерялась изрядной долей золотого запаса Форт-Нокса [2] 2
  Форт-Нокс место в штате Кентукки, тое хранится государственный золотой запас США. Прим. перев.


[Закрыть]
, что придавало ореол «божественности» ее облику.

Правда, тремя годами раньше Ингрид отчасти приютила опасность своего обаяния, когда вместе с Бингом Кросби снялась в «Колоколах святой Марии», где играла сестру Бенедикт – монахиню, поверившую в то, что молитва разрешает все проблемы. Такое проявление «божественности» не вызвало симпатии у ярых мамаш-католичек. Они корили Ингрид за то, что ее игра влечет их впечатлительных дочек в стены монастыря.

Ингрид сознавала, что здесь она ни при чем. Это не была ошибка того сорта, которую она сделала, неверно истолковав написанные на афише слова «музыка Росселлини».

Только позже я понял, что речь шла о Ренцо Росселлини, младшем брате Роберто. Мы пришли домой, и я с восторгом всем рассказывала, какой это замечательный фильм и какой гений, должно быть, этот Роберто Росселлини. Мне хотелось как можно больше узнать о нем, но никто не мог мне ничего ответить. В 1948 году иностранные фильмы не пользовались успехом в Голливуде. Их в основном смотрели эмигранты в маленьких кинотеатрах; они понимали язык, им не нужно было читать титры. Конечно, такие фильмы денег не делали. Постепенно я стала понимать, что, может быть, этот человек сделал один хороший фильм и больше о нем никогда не услышишь. Грустно, но это так.

Через несколько месяцев я приехала в Нью-Йорк для работы в радио-шоу, поскольку всегда стремилась по окончании съемок уехать из Голливуда. Когда не снимаешься, то единственное, что слышишь со всех сторон, – это вопросы типа «Где вы сейчас снимаетесь?», «Как прошел последний фильм?», «Каковы сборы?», «Сколько вы заработали?». Поэтому я уезжала в Нью-Йорк, где обычно работала на радио. Мне оплачивали отель и дорогу, и я наконец могла ходить в театр, который так любила. Как-то я шла по Бродвею и внезапно – совершенно внезапно – увидела имя Росселлини на афише кинотеатра, совсем крошечного бродвейского кинотеатра. Фильм назывался «Пайза». Я зашла и села как пригвожденная.

Итак, еще один гениальный фильм. И о нем тоже никто никогда не слышал. Я осмотрелась. Зал был почти пуст. Что происходило? Этот человек снял два великих фильма – и показывал их в пустых кинотеатрах. Думаю, именно в тот момент у меня родилась идея. Может быть, имей этот человек актера или актрису с именем, у него был бы и зритель. Правда, в «Открытом городе» у него снималась Анна Маньяни, великая актриса, имевшая, как я полагала, известность в – Европе, но в Америке тогда о ней никто не знал. Мною овладела уверенность, что такие фильмы должны смотреть миллионы не только итальянцев, но миллионы во всем мире. «Пожалуй, мне следует написать ему письмо,» – подумала я.

Но по возвращении в отель я почувствовала неловкость. Как можно писать человеку, с которым я никогда не встречалась? Правда, я была кинозвездой. Но разве это имело значение? Конечно, нет.

В страшном возбуждении я отправилась на обед с Айрин Селзник. Она была женой Дэвида Селзника, моего первого голливудского продюсера, и одной из моих лучших подруг. Айрин прекрасно знала меня.. Я сказала:

– Айрин, я посмотрела второй фильм человека по имени Росселлини. Это просто потрясающе. Я хочу написать ему. Десять лет подряд я снимаюсь в одних и тех же прелестных романтических фильмах. Теперь мне хотелось бы сыграть что-то реалистическое, что-то похожее на «Пайзу».

Айрин посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Но ты не сможешь этого сделать, – сказала она. – Не сможешь.

– Почему не смогу?

Айрин не отвечала. У нее была привычка долго и задумчиво смотреть на собеседника, прежде чем ответить. Я ждала.

– Он не поймет. Ему это покажется странным. Ты же не можешь сказать: «Послушайте, мне бы хотелось приехать в Италию...»

Она взглянула на меня, помолчала, а затем продолжила:

– Постой. Может быть, именно ты можешь. Вероятно, ты единственная, кто может написать письмо, которое не будет неправильно понято.

Итак, я написала письмо, надеясь, что оно вышло немного забавным и не очень пылким. Я сообщила, что прекрасно говорю на шведском и английском, знаю начала французского, а из итальянского мне известны всего два слова: «Ti amo» [3] 3
  Люблю тебя (итал.).


[Закрыть]
, поскольку в фильме «Триумфальная арка» по Эриху Марии Ремарку я играла итальянскую девушку, которая весь фильм говорила по-английски и лишь на смертном одре прошептала Шарлю Буайе: «Ti amo». Я считала, что письмо получилось легким, ни к чему не обязывающим, и, вернувшись в Голливуд, показала его Петеру. Он его одобрил.

«Дорогой мистер Росселлини.

Я видела Ваши фильмы «Открытый город» и «Пайза», которые мне очень и очень понравились. Если Вам понадобится шведская актриса, прекрасно говорящая по-английски, не забывшая свой немецкий, кое-что понимающая по-французски, а по-итальянски знающая только «Ti amo», я готова приехать и работать вместе с Вами.

Ингрид Бергман».

Письмо прибыло со мной в Голливуд, потому что адреса Роберто Росселлини я не знала. А поскольку не обнаружилось никого, кто бы мог его мне дать, письмо залежалось и здесь. Спустя несколько недель я шла по одной из голливудских улиц, когда меня остановил человек и попросил автограф. Пока я расписывалась, он сказал:

– Между прочим, я итальянец.

– Неужели? Тогда, может быть, вы знаете некоего Роберто Росселлини?

– Конечно, это же наш великий режиссер.

– Может быть, вы подскажете, как мне его найти в Италии? Вы не знаете, где он работает?

– Конечно, знаю. «Минерва Филм», Рим, Италия. Там вы его наверняка найдете.

Я пришла домой, взяла письмо, изменила дату, написала на конверте: ««Минерва Филм», Рим, Италия»– и опустила его в ящик.

У этого письма было самое любопытное путешествие из всех писем в истории. «Минерва Филм» была студией, где часто работал Роберто. Но он постоянно затевал с нею скандалы и затяжные судебные процессы. Пожалуй, ничто не доставляло ему такого удовольствия, как эти процессы. Каждое утро, снимая трубку, он размышлял: «С кем мне сегодня предстоит воевать?» Обе стороны вели борьбу как сумасшедшие, поэтому Роберто вовсе не был настроен на дружеские беседы с сотрудниками студии. В довершение всего в тот вечер, когда прибыло мое письмо, «Минерва Филм» сгорела дотла. Не осталось ничего, кроме пепла.

Дальнейшее достойно пера поэта, потому что, когда сотрудники студии расчищали то, что от нее осталось, они наткнулись на мое письмо. Оно было опалено лишь по краям, с совершенно неповрежденным текстом.

Они вскрывают его, читают. Оно кажется им очень смешным: Ингрид Бергман из Голливуда пишет Роберто Росселлини: «Я хочу приехать, чтобы сниматься в вашем фильме, ti amo».

Они звонят Роберто и говорят:

– Это «Минерва Филм», господин Росселлини...

– Мне не о чем говорить с вами, – отвечает Роберто и бросает трубку.

Они звонят снова, произнося на этот раз очень быстро:

– Послушайте, у нас очень смешное письмо для вас...

– Мне оно не нужно. – Бам! Трубка брошена опять.

Они звонят в третий раз.

– Это от Ингрид Бергман, адресовано... – Бам! Роберто снова нажимает на рычаг.

Потребовалась определенная настойчивость от секретарши, которая позвонила в четвертый раз. Тогда Роберто понимает, что ему придется выслушать ее, чтобы от него отстали.

– Господин Росселлини... письмо...

– Повторяю, мне оно не нужно. Выбросьте его. И прекратите мне названивать. – Бам!

Если бы они тогда сдались, я очень сомневаюсь, что когда-нибудь мне пришлось бы встретиться с господином Росселлини. Но они передали письмо ему прямо в руки, и Роберто, ни слова не понимавший по-английски, вынужден был взглянуть на него. Может быть, на него произвели впечатление американские марки и почтовый штемпель Голливуда, так как он позвал Лиану Ферри, которая в ту пору делала для него много переводов, и спросил:

– О чем здесь?

Когда Лиана закончила переводить, у Роберто все еще было совершенно отсутствующее выражение лица.

– Ну что? – спросила Лиана.

– А кто эта Ингрид Бергман?

Дело в том, что – думаю, вам нужно знать об этом, – будучи одним из известнейших итальянских режиссеров, Роберто имел несколько странную привычку: он совершенно не признавал актеров. Фильмы ему в общем тоже безразличны, и кинотеатры он посещал в редких случаях. Поэтому Лиана начала объяснять, кто я такая. Нет, он никогда не видел меня, никогда не слышал обо мне.

Тем не менее Лиана продолжала:

– Она стала знаменитой после «Интермеццо». Там еще был Лесли Хоуард, английский актер...

– А!.. – Роберто воспроизвел один из тех замечательных итальянских жестов, который выглядел так, будто он собирается обнять Колизей. – Подожди минуту... не с Лесли Хоуардом. То, что я видел... шведский вариант... да, как раз перед концом войны. Я отправился в небольшой городок на Север... там началась бомбежка. Никто не знал, кто это: американцы или немцы или те и другие; хорошего мало, когда везде рвутся бомбы. Я вбежал в ближайшее укрытие. Это был кинотеатр. Что может быть лучше, чем потерять жизнь, сидя с комфортом в кресле кинозала? Шел как раз этот фильм. Да... «Интермеццо»... Я просмотрел его три раза – не потому, что мне так понравилась девушка в фильме, а потому, что бомбили очень долго. Так это была она? Блондинка?

– Да, – терпеливо отвечала Лиана. – Это была она, блондинка. Пошли-ка ей лучше телеграмму.

Телеграмма пришла 8 мая 1948 года в Бенедикт-Каньон-Драйв, 1220, Беверли-Хиллз. В дом доктора Петера Линдстрома и мисс Бергман.

«Счастлив был получить Ваше письмо, которое – так случилось – прибыло в день моего рождения и явилось самым дорогим подарком. Хочу Вас уверить, что мечтаю сделать с Вами фильм. С этого момента буду делать для этого все возможное. Я напишу Вам длинное письмо, где изложу свои мысли.

Примите мое восхищение, мои самые лучшие пожелания. Роберто Росселлини.

Отель «Эксцельсиор», Рим».

Ингрид была взволнована, Петер отнесся ко всему этому безучастно, а Роберто обошел нескольких банкиров в Риме, чтобы достать деньги на создание грандиозного фильма, который он собирался снимать со всемирно известной кинозвездой, имеющей самый большой кассовый успех.

Вскоре пришло его письмо.

«Дорогая госпожа Бергман.

Я не писал Вам довольно долго, потому что хотел знать наверняка, что могу Вам предложить. Прежде всего я должен сказать, что у меня существует свой собственный стиль в работе. Я не пишу заранее сценарий, который – я так думаю – сужает, ограничивает возможности. Безусловно, когда я начинаю, у меня есть достаточно четкие идеи, различные диалоги, которые я, по мере того как ввожу их в действие, отбираю и улучшаю.

Сказав так много, я хочу, чтобы Вы знали, в каком неописуемом волнении я нахожусь, когда теперь появилась возможность работать с Вами.

Приблизительно в конце февраля прошлого года я ехал на машине вдоль Сабины (место к северу от Рима) . Около источника на Фарфе мое внимание привлекла необычная сцена. В поле, окруженном вьюокой колючей проволокой, сбились в кучу, как дикие козы в загоне, несколько женщин. Я подъехал ближе и понял, что это были иностранки – из Югославии, Польши, Румынии, Греции, Германии, Латвии, Литвы, Венгрии. Война согнала их с родных мест, они объехали пол-Европы, познав ужас концентрационных лагерей, принудительных работ и ночных грабежей. Они были жертвами солдатни двадцати различных национальностей. Сейчас, охраняемые полицией, они находились в лагере, ожидая возвращения домой. Солдат приказал мне отойти. С этими несчастными нельзя было разговаривать. С другого конца поля, стоя в совершеннейшем одиночестве за колючей проволокой, на меня смотрела светловолосая миловидная женщина, одетая в черное.

Стараясь не привлекать внимания, я подъехал ближе. Она знала только несколько итальянских слов К ее щекам приливала краска. Она была из Латвии В ее чистых глазах можно было прочитать немое от чаяние. Я протянул руку через проволоку, и она схватила ее, как утопающий – проплывающую мимо доску Солдат, выкрикивая угрозы, подошел ближе. Я вернулся в машину.

Воспоминание об этой женщине преследовало меня. Я добился разрешения у властей посетить этот лагерь вновь. Но ее уже там не было. Женщины сказали, что она убежала с солдатом. Они должны были пожениться, и тогда она могла бы остаться в Италии. Он был с островов Липари.

Могли бы мы поехать вместе и разыскать ее? Могли бы мы представить ее жизнь в маленькой деревушке поблизости от Стромболи? Скорее всего. Вы не знаете островов Липари, не многие из итальянцев знают их. Они заслужили горькую славу во времена фашизма, потому что там в заключении находились многие антифашисты. Там, в Тирюнском море к северу от Сицилии, есть семь вулканов. Один из них – Стромболи – постоянно действующий. У подножия вулкана, в заливе, расположилась маленькая деревушка. Несколько белых домов – все в трещинах от землетрясений. Местные жители занимаются в основном рыбной ловлей – это то немногое, что они могут выжать из своего бесплодного края.

Я пытался представить жизнь этой латышки, такой высокой, светловолосой, в этой стране огня и пепла среди рыбаков – смуглых, низкорослых, среди женщин с блестящими глазами, бледных, с фигурами, деформированными от бесчисленных родов, – пытающейся приспособиться к совместному житью с этими финикийцами, говорящими на грубом диалекте, смешанном с греческими словами, и пытающейся приспособиться к нему – человеку, с которым она бежала из лагеря на Фарфе. Глядя в глаза друг другу, они искали там отражение своих душ. Эти блестящие, умные, быстрые глаза принадлежали простому, сильному, нежному человеку.

Она последовала за этим человеком, уверенная, что нашла спасителя и покровителя после стольких лет страха и скотской жизни, и она с радостью осталась в Италии – этой зеленой, мягкой стране, где человек и природа составляют единое целое.

Но вместо этого она находится в дикой прибрежной деревне, дрожащей от вулканов, где земля так черна, а море выглядит грязной лужей от постоянно извергаемой серы. И мужчина живет с нею и бешено, страстно любит ее, как животное, не знающее, как бороться за жизнь, и принимающее жизнь со всеми ее невзгодами.

Даже бог, которого почитали здешние жители, отличался от ее бога. Как мог суровый лютеранский бог, которому она, будучи ребенком, молилась в холодных церквах ее страны, выдержать сравнение с бесчисленными святыми всех оттенков? Женпдана пытается бунтовать, любыми путями вырваться отсюда. Но со всех сторон море, море отрезает все пути, и нет никакой возможности бежать. Теряя от отчаяния разум, не способная больше выносить все это, она питает последнюю надежду на чудо, которое спасет ее, не осознавая eiue, что чудо происходит внутри ее самой.

Внезапно женщина понимает ценносгь вечной правды, управляющей человеческими жизнями; она начинает понимать мощную силу того, кто не владеет ничем, – сверхъестественную силу, означающую полную свободу. В некотором роде она становится новым святым Франциском [4] 4
  В поисках нравственной опоры Росселлини обратился к религиозной тематике, в частности к жизни св. Франциска Ассизского (1181 или 1182 – 1226) – итальянского проповедника, основателя ордена францисканцев, автора религиозных поэтических произведений. В 1958 г. Росселлини сделает фильм «Франциск – менестрель божий». Прим. перев.


[Закрыть]
, и невероятное ощущение радости вырывается из ее сердца – могучая радость жизни.

Не знаю, смог ли я в этом письме полностью выразить то, что хотел. Очень трудно передать конкретно мысли и ощущения, к которым приходишь путем воображения.

Чтобы рассказывать, я должен видеть; кино делает это с помощью камеры. Я чувствую, что смогу это сделать, когда Вы будете находиться рядом. Я мог бы показать жизнь человеческого существа, которое, пройдя через многие испытания, находит наконец полный покой и свободу.

Это единственное счастье, к которому стремится человечество, которое делает жизнь простой и близкой к совершенству.

Найдется ли у Вас возможность приехать в Европу? Мне бы хотелось пригласить Вас в Италию, чтобы на досуге обсудить все это. Или, может быть. Вы хотите, чтобы я приехал? Когда? Что Вы сами об этом думаете? Прошу извинить меня за все эти вопросы, но теперь я буду делать это постоянно.

Умоляю, верьте в мой энтузиазм.

Ваш Роберто Росселлини».

Поездка в Италию? Сниматься в совершенно другой обстановке? Это устраивало Ингрид. В 20-е, 30-е, 40-е годы пассажирских авиарейсов почти не было; радиосвязь только налаживалась, на кораблях можно было путешествовать вечность; наркотики, угрожавшие здоровью, еще не были изобретены. Но говорящие картины проникли повсюду. Они были во всех концах света: джунглях, пустынях, на островах южных морей, высоко в горах – везде, где только человеческая раса могла собираться большими или малыми группами. Влияние их по достоинству пока не оценили.

Американские фильмы были знамениты звездами. И одной из самых блестящих среди них была Ингрид Бергман. Она никогда не задумывалась о своей ответственности за этот блеск. Никогда серьезно не относилась к тому, что вслед за мировой славой приходит расплата: невозможность быть наедине с самой собой. Ее жизнь принадлежала миллионам почитателей, которые обожали ее, и так как в каждую роль, которую она играла, она вносила искренность, то и «принадлежала» им более, чем кто-либо другой. Она говорила: «Когда разразился большой скандал, я решила, что, пожалуй, мне лучше исчезнуть, чтобы спасти мир от несчастья. Казалось, будто именно я развратила весь мир».

При всей своей наивности Ингрид полагала, что у нее есть неотъемлемое право распоряжаться своей личной жизнью. Это предположение в последующие годы ввергло ее в пучину почти невыразимых страданий.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю