Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"
Автор книги: Абрамов Ерухам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
В небольшом помещении на пару комнат меня поджидал младший лейтенант. Родом он был даргинец, – одно из племен горного Дагестана.
– Фамилия?
– Якубов.
– Я тебя настоящую твою фамилию спросил, понял?!
– Абрамов. Иерухам Ильяевич.
– Почему сменил фамилию, где, когда?
– Меня в Ташкенте много раз задерживали… Вот я и изменил фамилию, чтоб не посадили. Вы ж знаете, чем я на свободе занимался…
Следователь внезапно прервал меня.
– Зачем ты убил Назарова Якова по кличке "Ага”?!
– Да вы что?! Никого я не убивал.
Эту фразу я произнес с необычайным удивлением. Следователь уставился на меня в упор, его глаза словно сверлили меня.
– Ты здесь собираешься нагло отпираться, но я тебя научу правду говорить.
Он записал мои показания и удалился. Меня отвели на двенадцатидневный карантин в особую дезинфекционную камеру. Так поступали со всеми, прежде чем распределить прибывших по камерам следственного изолятора.
На третий день меня отвезли в горотдел милиции – к следователю Аганесяну. Там меня ожидала особая встреча: не успела дверь кабинета затвориться за мной, как кто-то ухватил меня за грудки и двинул головой по зубам. Губы мои были рассечены, но все же я успел отклониться, так что удар пришелся по подбородку… В нападавшем я узнал… Ату. Не долго думая, я схватил табурет – и опустил его на голову бывшего приятеля. Удар получился слабым, так как я еще не оправился от побоев в поезде. Нас растащили. Напоминаю, – все это происходило в кабинете следователя, который хладнокровно наблюдал за происходящим. На следователя я и обрушил весь имеющийся у меня запас ругательств.
– На испуг меня берешь, стерва позорная?
В ответ раздалось:
– А зачем ты лишил жизни Назарова? Он не меньше твоего жить хотел.
На этом наша "беседа” кончилась – меня перетащили в другой кабинет, к другому следователю. После такого приема, который ждал меня у Аганесена, я был уверен, что терять мне больше нечего, и вел себя с милицейскими грубо и вызывающе. Знаменательно, что это никак не ухудшило моего положения.
В кабинете оказался тот самый следователь, что допрашивал меня в тюрьме.
– Ты, Абрамов, вроде расстроен чем-то, взволнован, а? – цинично усмехаясь, осведомился он.
– Не ваше дело.
– Погоди, это только цветочки, ягодки впереди!
– Ты дома жену свою пугать будешь, а меня пугать нехуя, я уж пуганый.
Он моментально вскочил из-за стола, чтобы ударить меня, но я предупредил его действия: поднялся с табурета и сказал:
– Подойдешь близко – откушу нос или глаза выдавлю. Если ты меня не знаешь, так спроси у своих напарников, они тебе расскажут, кто я и что, понял?!
Это помогло. Он мог, разумеется, вызвать милиционеров, чтобы превратить меня в кровавое месиво, но почему-то не сделал этого. После непродолжительного обмена "любезностями”, он принялся объяснять мне, что я должен говорить для протокола.
– Ты меня не учи, – прервал я следователя. – Я и сам знаю, что мне говорить. А ты – за мной будешь записывать!
– Правду будешь говорить!
Нервы мои не выдержали. Я встал – и вышел из кабинета…
Следователь пришел в ярость, но остановить меня силой все же не решился. На его вопли из других кабинетов выскочили сотрудники. Среди них были люди, знавшие меня с детства, – ведь я был в своем родном городе.
Меня начали успокаивать, говорить, что так, мол, вести себя не годится. Я все ждал, что они наконец-то примутся за меня и измутузят как следует. Но ничего подобного не происходило. Я также пришел в себя и, обратясь к одному из знакомых, сказал:
– Возьми, пожалуйста, мое дело к себе – и веди его.
– Ази, я же не могу! Дело поручено ему, он и обязан довести его до конца.
– Нет! Ему я свою судьбу не доверяю. Отвечать на его вопросы не стану. Ведите меня в камеру.
Два милиционера отвели меня в тюрьму. В камере мне сообщили по секрету, что в мое отсутствие сюда подсадили "наседку” (стукача). Я подошел к "новичку” и тишайшим голосом произнес:
– Ну-ка, друг, постучись и проси, чтобы взяли тебя отсюда. Здесь и без тебя, поганца, тошно.
Не издав ни единого звука, он последовал моей "просьбе”.
xxx
Прошло двадцать дней с тех пор, как меня привезли в Махачкалинскую тюрьму. Я попал в десятую камеру: "Индию”, так зовут камеры, где сидят одни уголовники-рецидивисты. Здесь оказалось множество старых знакомцев. Среди них был и Нос, – тот самый Нос, с которого началась моя повесть… Мы крепко пожали друг другу руки. Он стал расспрашивать, каким ветром меня занесло сюда.
– Ты лучше отвечай поскорее, как там мои?!
– Все живы-здоровы, о тебе ничего не знают. После твоего исчезновения родственнички Аги долго с твоими ругались, но твои стояли на своем: Ази не мог убить Яшу! А те угрожали, что если тебя словят и на суде выяснится, что это все-таки ты, – пойдет кровь за кровь…
Тут-то я окончательно утвердился в мысли, что мне надо во что бы то ни стало стоять на своем: не убивал и все тут!
После двухнедельного перерыва, меня вновь повезли на допрос в городское управление. Завели в простой просторный кабинет и велели ждать. В кабинете стояло четыре письменных стола, А на одном из них, поверх каких-то папок – лежал финский нож. Я понял, что это неспроста…
Уселся поудобнее, а финский нож продолжал лежать на своем месте.
В комнату вошла молодая женщина.
– Прокурор третьего класса Пиккс.
– Очень приятно. Абрамов Ерухам Ильяевич.
Женщина вытащила из сумочки маленький дамский пистолет и положила его в ящик стола. Ящик остался полуоткрытым.
– Ну, гражданин Абрамов, рассказывай – как ты убил Назарова?
Я не очень представлял себе, как следует вести себя с женщиной, но вопрос был задан столь резко, что все мои сомнения относительно вежливости отпали мгновенно.
– Во-первых, малость повежливей, – со смехом отпарировал я. – А во-вторых, придерживайтесь правил ведения следствия.
– Я тебя пристрелю, если будешь так разговаривать.
Она нажала на кнопку звонка и вошел милиционер.
– Приведите свидетеля, – обратилась женщина к вошедшему.
Как я и предполагал, свидетелем оказался Ата.
Ата начал свой рассказ. Он не завирался, лишь не упоминал о причинах, приведших к нашему раздору. Тут я почуял, что за дверью творится что-то неладное: стоят какие-то люди, я слышал их приглушенное дыхание, скрип обуви. Я незаметно покосился на финский нож. Он лежал себе на прежнем месте, но казалось, будто и он внимательно наблюдает за мною. Лишь теперь я понял их план: они ждали, что я не выдержу и наброшусь с ножом на Ата, чтобы не дать ему давать показания, а они меня – пристрелят. Все законно… Но годы скитаний научили меня выдержке, чего следователи не учли.
Ата продолжал свой рассказ. Все в его словах было истиной, но он умалчивал о главном: Ага, а не я был виновен в кровавом исходе нашей последней встречи. По всей вероятности, это делалось специально, чтобы вызвать мой гнев, заставить меня вспылить. Но ожидаемого эффекта не последовало. Я не проронил ни единого слова…
– Вот видите, Абрамов, все против вас. Запираться бессмысленно, так что признавайтесь, – сказала следователь после ухода Ата.
– Ничего я не знаю!' А вы на мне свою практику не пройдете, – ответил я, встал – и вышел из кабинета.
Как я и предполагал, за дверью околачивалось несколько человек. Один, не ожидая толчка двери, едва не пропахал носом пол. Так бы оно и было, не поддержи я его. И теперь жалею.
– Ну что, господа? Спектакль не состоялся, аплодисментов не будет, – с усмешкой произнес я. – А теперь – ведите меня обратно в камеру.
Женщина, как разъяренная кошка, вскочила следом за мной, требуя, чтобы я немедленно вернулся в кабинет. Я отказался. На шум вышел сам начальник горуправления, еврей. Он отвел меня в сторону, принялся ругать и уговаривать утихомириться, иначе, мол, мне это дорого обойдется.
– Да вы и так хотели меня убить только что, – воскликнул я. – Нож в кабинете подложили! Только учтите: я вам не Иванушка-дурачок, на вашу удочку не клюну! И вообще – давайте нормального следователя.
Я вновь вернулся в свою камеру. Посадили к нам худого пожилого мужчину. Он был в банде, которая обворовывала магазины, склады, конторы: когда им заранее было известно, что там есть чем поживиться. Старик рассказывал о побоях следователя, о том, как во время допроса ему в глаза направляли луч мощного прожектора. Если он не выдерживал и закрывал глаза, то следовал удар дубинкой по голове. С лампой, впрочем, получилось забавно. Старик, смеясь, говорил, что до ареста он в свои шестьдесят лет видел плохо, а после "процедур” в кабинете следователя – его зрение значительно улучшилось. Понятно, что следователям он об этом не говорил…
Сидел в нашей камере совсем молоденький воришка. Задержан он был по подозрению и просидел в милицейском участке целую неделю. За это время, что он сидел взаперти, в городе произошло еще несколько ограблений – в киосках, в ларьках, павильонах и тому подобных местах. Все это "возложили” на этого паренька. По совместительству… Получил он восемь лет, и дело было закрыто. Кого сажать – было совершенно безразлично, и это обычная практика. Паренек этот попал со мною в один этап. Уже в Башкирии я помог ему найти грамотея, который написал жалобу в Верховный Суд СССР. Через три месяца его освободили. На месте, в Махачкале, жалобу подавать было бессмысленно: следователи могли "аннулировать” истинный день его задержания, отправить на пересуд и – с подтвержденными обвинениями отослать обратно в зону.
После скандала с ножом меня на допросы больше не вызывали. Так прошел месяц. Наконец в очередной раз повезли в управление.
Я очутился в большой комнате, где за длинным столом сидели сотрудники и проглядывали какие-то бумаги: шла работка… Меня усадили за стол у окна. Вскоре ко мне подошел один из присутствующих: я знал его в лицо. "Послушай, Ази, как это тебе удалось опозорить двух наших следователей?” – "А что ж, по вашему, я должен позволить, чтобы любой сморкач навязывал мне свою волю?! Жизнь меня многому научила!” Пожав мне руку, знакомый, посмеиваясь, вернулся к своим делам.
В комнату вошел видный высокий мужчина; с сединой на висках, в белой сорочке и темном костюме. В руках он держал мое дело. Поздоровались за руку.
– Следователь прокуратуры Эффендиев.
– Очень приятно. Арестованный Абрамов Еру-хам.
– Ну что, Абрамов, будем ругаться или работать?
Тон его мне понравился, но остановиться было трудно.
– Посмотрим на ваше поведение.
– Я надеюсь – мы с тобой найдем общий язык.
– Я тоже, если опять не начнутся угрозы.
Все сидящие в комнате, затаив дыхание, слушали нас.
– Теперь давай, рассказывай по порядку.
Я повел свою историю. В одном месте я чуть не проговорился, но Эффендиев незаметно поправил меня, сказав внушительно:
– Ты, Абрамов, не торопись, говори обдуманно, следи за собой.
Он был прав, торопиться, действительно, не стоило. И каждое слово, мною произнесенное, было обдумано трижды… Когда все мои показания были записаны, я взялся за чтение протокола. Следователь смеялся, когда я начал ставить прочерки в тех строках, что были не закончены.
Наконец протокол был подписан.
– Молодец, Абрамов, – сказал следователь, – честное слово, молодец! Правильно делаешь.
Вызвали свидетеля. На этот раз это был один из друзей Ата. Я его тоже знал, но не слишком близко. Показания он давал такие же, как и Ата. Я отказался наотрез от его обвинений. Следователь составил протокол очной ставки, подал мне его, я расчеркнулся.
Следствие закончено. Эффендиев подал мне руку, пожелал здоровья и удачи. Я его поблагодарил за человечность… Все присутствующие не скрывали своего изумления. Еще бы! Этого в институтах не изучают…
Суд состоялся приблизительно через месяц. Родители и все родственники наняли мне адвоката, фамилия его была Хвостиков. Адвокат изо всех сил уговаривал меня признаться в убийстве: у него имелись доказательства, что убил я в состоянии самозащиты. Ведь меня должны были судить по 136 УК (умышленное убийство), а при моем признании меня судили бы по ст. 137: самооборона. Адвокат показал мне фотографию, сделанную в день убийства: Ага лежит мертвый с кинжалом в руке… Но я отверг его предложение: признайся я – началась бы кровавая месть между двумя родами.
Зал суда был полон разношерстной публикой.
Я показал, что во время убийства Аги меня не было в городе.
Все было напрасно. О том, что должен состояться суд, мои родные узнали слишком поздно, – как и о том, кто будет судить, кто обвинять. Так что они не успели подкупить ни судью, ни прокурора. Уверен, что это удалось бы, ведь вся эта братия продажна.
Свидетели как один показывали, что я убил Назарова во время драки. Адвокату почти не дали выступить. Он, впрочем, оказался прав: меня осудили на десять лет за предумышленное убийство. Вместе с недосиженным в лагере, мне предстояло пробыть за колючей проволокой четырнадцать лет, два месяца и двадцать дней…
После адвокат мой подал жалобу в Верховный Суд СССР, где излагал свою версию о самообороне. В результате с меня сняли недосиженные годы, месяцы – и дни. Оставалось всего только десять лет. После ответа Верховного Суда меня отправили в лагерь на полуостров Лопатин в Каспийском море, Дагестан.
В лагере меня поставили… рыбаком. После нескольких дней ловли я отлично освоился, завязал отношения с бригадиром рыболовецкой бригады.
Как-то раз я разговорился с ним и – между прочим – спросил:
– А удавалось ли кому-нибудь бежать с полуострова?
– Да вот как-то заключенные вышли в море на лов, а по возвращении одного не досчитались. Балам такой, перс из Ирана.
Это имя мне было знакомо. В 1938 году иранских подданных, которые жили у нас в Махачкале, выселили: кого в Иран, кого в. Среднюю Азию. Семья Балама уехала в Иран, но в 1944-м я встретил его: он рассказал, что во время войны бежал из Ирана, оставив свою родню…
– Так-то, – вздохнул я.
– Ты что, знал его? – спросил бригадир.
– Да… Хороший был парень.
После этого разговора меня в море больше не брали, оставляли в зоне. Оказалось, что бригадир – стукач. По его доносу меня отправили обратно в Махачкалу, на пересылку. Там собирали большой этап из двух-трех тысяч заключенных. Этап намечался дальний…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Поезд привез нас в Башкирию, в город Ишимбай, что в переводе на русский значит: "работой богат”. Название вполне соответствовало происходящему в этом городе: строились огромные нефтеперегонные комбинаты, так как в этом районе были обнаружены большие запасы нефти. Ишинбай даже начали называть "вторым Баку”. Только в одном нашем лагере сидело двенадцать тысяч каторжников, строящих дома и заводы, мосты и дороги…
При приеме нас ждала селекция: годных в одну сторону, негодных в другую. Селекцию производила комиссия из лагерного начальства и главного врача лагеря (главврачем была женщина). Заключенные разделились на группы по пять человек и поочередно подходили к месту, где заседала комиссия.
При виде женщины от стыда прикрывались руками. Она вызывала заключенных по одному, проверяла глаза, уши, рот, голову, прослушивала легкие, измеряла давление, все данные она вносила в карточку и делала соответствующую отметку.
Подошел черед одного молодого парня, среднего роста. Он подошел, держа руку на половых органах.
– Руки по швам! – скомандовала она. – Ну, вам говорят, руки по швам!
Он не слушался и продолжал стоять, как вкопанный.
– Заключенный, уберите руки, – вмешался кто-то из лагерного начальства.
Он поднялся, подошел вплотную и оттянул его руки назад.
– Ах, вот почему он не хотел показать нам свой прибор! – воскликнула главврач. Нашим взорам, всем на удивление, предстал пенис таких внушительных размеров, что все уставились на него.
– Сколько вам лет? – спросила главврач парня.
– 26, – ответил он уже без всякого стеснения. – Она проверила его, как положено, потом взяла в руки его пенис, и он начал набухать прямо в ее руках. Начальство, сидевшее тут же, начало смеяться, смеялись и мы, увидев такое.
– Ты женат? – спросила она.
– Да.
– И ты живешь с женой нормально?
– Да, но у меня это третья жена, две умерли.
– От чего?
– Я не знаю, но они все время болели.
Она еще раз полюбовалась его пенисом.
– Одевайтесь и ждите там, в коридоре!
Карточку его отложила в сторону. Прошло некоторое время, и я встретил его на работе в сангородке, рабочим. По его словам, он сожительствовал с главврачом. Сам же я попал в сангородок вот почему. Водил нас на работу один конвойный, казах. Подонок, каких мало. Я по молодости часто дразнил его, обзывая, как только мог. Однажды он не выдержал и пальнул в нашу сторону разрывной пулей. На наше счастье, мы шли по железнодорожному полотну, по насыпи, и пуля попала в рельс. Никого не убило, но восемь человек были легко ранены, в том числе и я.
С первого взгляда лагерь этот показался нам настоящим курортом. Судите сами: за плату заключенный мог переночевать в гостинице, пообедать в ресторане! Нам просто не верилось, что мы – заключенные. Более того, лагерь находился на хозрасчете – и мы получали зарплату. Ничего подобного мне видеть не приходилось…
Но вернусь все же к некоторым дорожным происшествиям. Вагоны наши были забиты, но мы с товарищем лежали на верхней полке, так что свежий ветерок овевал нас.
– Ази, – сказал мне мой приятель, – погляди-ка вниз. Там какой-то тип третий день лежит: не встает, не ест, не пьет. Уж не помер ли?
Я спустился вниз и принялся тормошить неподвижное тело.
Наконец человек этот выполз из кучи грязного тряпья…
– Чего надо? – еле слышным голосом спросил он.
На вид он выглядел стариком, оброс. Видно было, что жизнь ему крепко надоела.
– Скажи, ты чего это третий день голодовку держишь?
– А так… Ничего я не хочу. Вот только подохнуть потихоньку, чтоб никому не мешать, – ответил он и размазал грязными руками слезы.
Я попросил ребят, чтобы они помогли ему забраться ко мне на полку. Он не сопротивлялся. Я насильно заставил его малость поесть и выпить воды.
Поев и немного успокоившись, он рассказал о себе.
"Был я долгое время капитаном дальнего плавания… На Черном море служил. Во время войны командовал там же катерами береговой обороны. Сына моего в сорок третьем убили на фронте, семья эвакуировалась в Махачкалу. После войны и я туда поехал, начал работать на металлообрабатывающем заводе инженером.
Однажды, после партсобрания, подзывает меня к себе парторг и говорит:
– Не желаешь ли переехать в Башкирию на великую стройку коммунизма?
– Куда мне, – отвечаю. – Туда молодежи ехать надо, а мне скоро шестьдесят.
Не прошло и полугода, как по "представлению” парторганизации пришили мне дело… И за антигосударственную пропаганду дали мне десять лет.
Судьба этого человека сложилась в заключении так, как мне и в голову не приходило, в лагере я его долгое время не встречал. Работал я на объекте, набивал опалубку для бетона: фундамент будущего завода. Через несколько месяцев после моего там появления, объект наш посетила комиссия. В составе ее – оказался мой инженер… "Ну, как делишки, старина?” – обратился я к нему. – "Вы собственно, кто такой? Я вас не знаю и разговаривать не хочу!” – послышалось в ответ, инженер отвернулся от меня и важно пошел прочь. "Добрый друг, – с горькой усмешкой сказал я ему вслед, – Добрый друг – великое сокровище… Но не забудь, подлец, что десять лет – срок немалый и мы еще не раз встретимся…”
Так и случилось.
Старик работал в арматурном цехе. Начальство его очень берегло. До тех пор, покуда не научилось обходиться без его услуг. В последнее время, почуяв себя спокойнее, он ежедневно напивался и пьяный являлся на работу. Естественно, что от заключенного такой наглости терпеть не стали. Его выгнали с завода и перевели на общие работы. Для физической работы он был по возрасту непригоден. Скудной пайки "пенсионера” ему не хватало. "Объемом его деятельности” стали помойки. На помойке лагерной он бы не протянул долго, но поскольку зона была у нас не совсем обычная, он как-то держался. На помойке мы с ним и встретились…
Ночью я выходил из местного ресторана. Возле мусорника мне попался инженер. Он медленными движениями копался в отбросах, рассматривая какие-то отвратительные ошметки…
– Ну, как дела, кум? – обратился я к нему.
Он посмотрел на меня прозрачными безумными глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Я отвернулся и пошел дальше… Поверьте, я вовсе не был рад его падению.
Но райская жизнь в курортной зоне продолжалась недолго. Как-то после окончания работы меня прямо с вахты отвели в сторонку, а бригадиру велели принести мои вещи. Через несколько минут все было кончено. По всем лагерям Башкирии шла чистка: воров-законников, на делах которых стояла особая пометка, отправляли в специально организованный лагерь, или, – как его называли, – ЗУР (зона усиленного режима). По всей Башкирии таких "кандидатов” нашлось всего-то около семисот душ.
Курорт, на котором я понежился годик, закончился. Но я успел окрепнуть физически и духовно, так что год был прожит недаром.
В бараке, куда меня поместили, находились все воры-законники. Я подружился с армянином из Орджоникидзе Акопом Налбаньяном (звали его все, однако, "Хичик”) и Витей Русским из города Орска, в Белоруссии.
Один из живших в нашем бараке вызвал у меня подозрение в том, что он – скрытая сука. Такое обвинение было чрезвычайно тяжелым, а прямых доказательств у меня не было. Лишь интуиция, которая, кстати, редко меня обманывает. Звали этого человека Миша Ландыш, казанский татарин. Как-то раз я накурился анаши – и не сдержался. Отозвал Ландыша и сказал:
– Послушай-ка, приятель. Мне сдается, что ты многое таишь от своих друзей. Да и мне самому твое поведение не всегда понятно… Скажи: не сука ли ты скрытая?
Он уставился на меня с таким изумлением и гневом, что мне стало не по себе… Затем – ответил.
– Послушай, звериная морда, если ты еще раз осмелишься сказать мне что-то подобное, мы с товарищами расправимся с тобой так, что и волки твоих костей не откопают. Так что лучше тебе помалкивать.
– Ты меня, падла, не пугай! Вы меня тогда схватите, когда у вас хуи на лбу повырастают, понял, сука недорезанная?!
Разговор этот сделал нас врагами. Я прекрасно понимал, что при первой же возможности Ландыш отомстит мне.
Дни шли довольно серые. Мы рыли какую-то траншею то ли для водопроводных, то ли для канализационных труб. По вечерам играли в карты. Проигрывая или выигрывая – мы оставались друзьями.
О нашей стычке с Ландышем я рассказал вору из его компании: Лехе по кличке "Этла”. Родом он был из Москвы. Этла и сам пострадал из-за сук: все передние зубы его были выбиты. Это случилось в бухте Ванино. Его палачом был его собственный старинный друг по воле – Иван Упоров. К тому времени, когда Этла оказался в Ванино, Упоров успел ссучиться…
– Ази, – веско произнес Этла, – наш разговор не состоялся. Ни о чем мы с тобой не говорили, понял? Дело это щекотливое, так что веди себя осторожно. Эта птичка на мякину не ловится.
Никому из своих друзей я не рассказал о происшедшем, да и они, видя натянутость моих отношений с Ландышем, ни о чем не спрашивали.
В лагерь прибыла комиссия по проверке быта заключенных. Все ожидали, что комиссия эта и в самом деле заинтересована узнать, как мы живем на каторге, но дородные фигуры членов высокого московского "посольства” даже не вошли в зону. В сопровождении начальника лагерей полковника Меркурьева они глядели на нас из-за колючей проволоки. Заключенные восприняли это как оскорбление и ответили на него по-своему.
В лагере имелось около сотни педерастов, отдавших себя в распоряжение любителей за кусок хлеба. Вот и сегодня человек двадцать вышли во двор зоны, пред очи комиссии, и – принялись демонстрировать им свое половое искусство. Раздавались крики: "Вот до чего вы довели молодежь России!!”…
Члены комиссии посмеивались, весело переговаривались между собой. Возможно, что полковник Меркурьев, бывший большим "забавником”, запланировал это гнусное зрелище, чтобы развлечь свое начальство.
Кстати, когда этот полковник погиб в автомобильной катастрофе, в городском парке Ишинбая ему поставили бюст… На постаменте было написано, что Меркурьев погиб "на великой стройке коммунизма”. Какую именно работенку он исполнял – разумеется, не указали…
С несчастными "гомиками” мне пришлось столкнуться при таких обстоятельствах.
Как-то ко мне подошел молодой парень и плача рассказал о своей беде: он проиграл в карты десятидневную пайку хлеба, на месяц вперед – паек сахара… И проиграл то, чего у него нет. Это называется "фуфло”. И сегодня за это его должны опедерастить.
– Ты ведь знал, что делаешь? Знал, что за это в лагере бывает?
Он молчал и слезы катились у него из глаз.
– Родители есть? – спросил я.
– Только мать… Отца в сорок втором убили. Мне тогда было десять. Пошел воровать. Поймали – отправили в колонию. Бежал несколько раз оттуда, связался со взрослыми, опять воровал, но теперь уж по настоящему. Дали шесть лет. А сейчас вот такое несчастье…
Он снова безутешно зарыдал.
Я смотрел на него в упор. Я был старше его на три года, и чувствовал, что обязан ему помочь. Гомосексуалистов я ненавидел и презирал.
– Скажи, кому ты должен?
Паренек указал на одного парня. Кличка его была "Сова”.
Я оставил бедолагу дожидаться у меня в бараке, а сам отправился на поиски Совы. Нашел я его быстро. Сова оказался не старше своей жертвы, но был опытен и нагл, отлично владел воровским жаргоном.
– Ты Сова? – осведомился я, – поговорить надо.
– Говори, – ответил он с полным спокойствием и безразличием.
– Что ты выиграл у парня из Тулы?
– А… Так это я не для себя, а для Уса.
– Так вот. Я тебе уплачу, что там он должен, а ты парня не трогай. Иначе – сам знаешь.
– А что я Усу скажу?
– А я сам с ним переговорю.
С Иваном Усом я был знаком. Этот вор-законник просидел на Колыме десятку, а нынче – попался опять. Он спал только с молоденькими мальчишками, о женщинах и не думал. И наверно за свои 50 с лишним лет не отведал женщины. Для того чтобы добывать свежатинку, он подсылал к молодежи опытных картежников, те обыгрывали их. Затем – под страхом смерти – они поступали в распоряжение Уса. Сова был одним из усовых пройдох. Его сверстники не могли противостоять его умению. После Уса он и сам использовал их, хотя был совсем молод.
Уса я застал сидящим на нарах.
Мы поздоровались, и он предложил мне присаживаться рядом.
– Как дела? – лениво поинтересовался он. – Кинем картишки?
– Нет, Ус, я к тебе по другому вопросу.
– Это по какому же?
– Ты не должен трогать парня по имени Борис.
– Что еще за Борис? – с недоумением посмотрел на меня Ус.
– Парень, которого обыграл Сова.
– А, этого… Какое тебе дело до него, Ази?
– Я тебе уплачу за него, – прервал я Уса. – Сколько он проиграл?
– Нет, мне не деньги твои нужны, а он, он мне нужен! – со страшной яростью набросился Ус на меня. – Посидишь еще малость в лагерях – и ты сам будешь их харить с удовольствием!! Не хуже чем баб на свободе!
– Так что же ты за законник? – эти слова я произнес с полным спокойствием. – Ты же калымский фрайер, не вор, всю жизнь сидишь в лагерях, так когда же ты воровал, вонючий лагерный житель? Падла, хиляешь за вора, портишь пацанов, мразь поганая.
– А, брось мне молитвы читать!
Меня взяло за живое, и я начал выкладывать ему все, что у меня накопилось: ты, мол, подлец, всю жизнь по тюрьмам сидишь, развращаешь молодых, да еще и других в свою гадость втягиваешь…
Разразился весьма крупный скандал. Прибежали мои друзья и увели меня из этого барака. На прощанье я крикнул: "Иван, не Ази я буду, если не выдеру твои знаменитые усы, лишь только тронь того парня! Если что с ним случится – я твоего Сову безо всяких карт сегодня под хор пропущу!”
Так я заработал себе еще одного врага.
Я вернулся в свой барак. Поужинал и прилег отдыхать. Но заснуть мне не удавалось. Мне вспомнился дом, семья, жена… Мучительно жгло меня и полученное на днях женино письмо. Она писала, как тяжко жить ей в доме у тестя, как часты ее нелады с мачехой (мой отец женился). Я в ярости и написал ей очень жесткое и грубое письмо. А это-то и не давало мне покоя. О своей беде я рассказал одному старшему товарищу, уже отсидевшему на Колыме десять лет. Звали его Борис Француз, – было ему за пятьдесят, жизнь он повидал и на воле и в зоне… Его ум и суждения частенько помогали мне в трудные минуты. Француз знал о моем разговоре с Иваном Усом и похвалил меня. "Не тужи, Ази, сынок, в случае чего я помогу тебе”. Я не отвечал, ибо мысли мои были о ином… Он спросил, что расстроило меня, и я рассказал ему все: о письме жены, о своем ответе.
– Зачем же ты написал ей так?.. Она молодая, на воле, а тебе еще десять лет по лагерям скитаться. Не губи ты ее жизнь, если любишь…
Француз рассказал о себе. Он был одним из известнейших московских воров-законников. Первый раз его осудили еще в 1938 году. Его красавица-жена приезжала к нему на Дальний Восток – в бухту Находка, где он в последний раз видел ее.
Это он рассказал мне о том, как в 1938 году, прямо на его глазах на Колыме были загружены заключенными несколько пароходов. В этой партии были в основном осужденные по статье КРД (Контр-революционная деятельность), в большинстве своем троцкисты и бухаринцы и по статье СВЭ (Социально-вредный элемент) – цвет воров и рецидивистов со всех концов России.
Пароходы с этим грузом вышли в открытое море, а там открыли люки, и люди, толкая друг друга, полетели по наклонным плоскостям прямо в открытое море под огромные винты пароходов.
Он долго уговаривал меня, чтоб я не неволил жену и освободил ее от ожидания. Долго я думал над его словами – и в конце концов написал отцу короткое письмо, в котором просил, чтобы он не неволил мою жену, дал ей жить, как ей хочется. Мой отец не разрешил ей выйти вторично замуж, да и она сама решила дожидаться моего возвращения.
И – дождалась.
ххх
В лагерь прибывали все новые и новые "жильцы”. Обычно, когда прибывает новый этап, свободное от работ лагерное общество высыпает навстречу: разыскивают знакомых, либо обмениваясь условными словами, либо даже открыто. Встреченного знакомят, приглашают к себе на чашку чаю, – поговорить с дальней дороги. Старые воры обрисовывают новичкам ситуацию в лагере, предостерегают, советуют.
Вот и я познакомился с прибывшим в один из этапов. Знакомых там не оказалось, а вот этого человека я почему-то отметил. Сам подошел к нему, поздоровался, пригласил его к себе в барак. Придя, осведомился, где он предпочитает спать. "Пожалуй, внизу лучше будет”, – ответил он. Я попросил одного из местных перебраться наверх, что он, разумеется, безоговорочно исполнил.
Представились.
Он оказался Мишей из Харькова.
– А кличка у тебя в твоем "Хрякове” была?
Хоть я и не "баран”, но уж такую кличку дали мне у нас в Хохландии, – засмеялся он.
