Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"
Автор книги: Абрамов Ерухам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Пришел Лиллипут (так в лагере прозвали начальника).
Маленький человечек с глазами рассвирепевшего шакала. Он буквально дрожал всем своим хилым тельцем от ненависти. Еще бы! Нарушили его покой, и кто?! Каторжники!
К вахте пошли все, но разговаривать с ним должны были несколько человек от имени всех заключенных. Мы еще не успели приблизиться к нему, как он завизжал:
– Собирайтесь, бляди, на работу и никаких требований мне не предъявляйте!!! Иначе всех расстреляем за бунт! Или вас давно не расстреливали?!
Он кончил свои слова и хотел было уйти. Мы не перебивали его. Но только он замолк, прекратил свою истерику, думая, что с налету испугал нас, раздались наши слова.
– Гражданин начальник, надо нам с вами один вопрос решить. Потому мы вас и пригласили. Но если вы все же решите уйти, не выслушав нас, то мы уйдем в барак, и на работу не выйдем. Пугать нас не стоит. Мы не из пугливых. Хоть одного убьете – разнесем всю зону. А вас всех разорвем на клочки. И не только вас, но ваших детей и жен. Найдем – разорвем.
Начальник обалдел. Вновь начал истерически вопить, но мы уже уходили в бараки…
Не прошло и получаса, как нас опять вызвал из барака один из надзирателей.
– По хорошему все выходите на работу, а то плохо будет!
Мы хором послали его куда подальше, сказали, что разговаривать будем только с начальником – и опять вернулись в барак.
ххх
Собрались на обед. Выяснилось, что начальство решило взять нас измором: воду в лагерь не завезли. Мы поели всухомятку, что у кого нашлось.
Ко мне подошел молодой парень. Внешность его говорила о кавказском происхождении.
– А я тебя знаю, земляк! – сказал он.
– Какое это имеет значение? Мы все друг друга знаем…
– Да нет… Я и имя твое знаю, и братьев твоих знаю.
– Ну, это не секрет, – и я назвал свое имя, вернее то имя, под которым меня знали в лагере.
– Тебя зовут Ерухам!
Это было для меня неожиданным.
– Откуда ты и как твое имя? – спросил я его.
– Я из Махачкалы, кумык. Зовут меня Абдурахман Ибрагимов.
Я отвел его в сторону.
– Запомни, земляк, как меня здесь, в лагере зовут, а мое настоящее имя пока что позабудь. Для тебя же лучше будет.
Он согласился.
– А теперь скажи мне, Ибрагимов, как вы тут продукты достаете? И как нам можно организовать малость продуктов за деньги или за барахло?
Ибрагимов призадумался.
– Я для тебя могу достать, – наконец сказал он, – но…
Я дал ему слово, что никто, кроме нас, об этом никогда не узнает. Объяснил, почему нам так нужны продукты, и поскорее.
– Среди нас есть больные, истощенные. На здешней пайке их не поправишь. Надо их подкормить, чтобы не померли. Так что ты уж помоги нам, будь другом…
– Хорошо, я попробую. – С этими словами Ибрагимов ушел.
Вернулся он через час.
– Слушай, хорошая гимнастерка у вас найдется?
Мы мигом направились в наш барак. Я вывалил содержимое моего мешка прямо на пол.
– Выбирай.
Он, не долго думая, поднял новехонькую гимнастерку.
– Вот это подойдет!
Я, конечно, спорить не стал. Ибрагимов обещал принести мне пол наволочки муки, две банки мясных консервов, килограмма два сухофруктов и с полкило жиру. Для нас все это было настоящей находкой. Особенно важно нам было поддержать нашего друга Леху Страпилу, немца из Питера. Он был болен туберкулезом, и мы очень беспокоились о нем.
Вскоре вернулся Ибрагимов. Он честно принес все, о чем мы с ним договорились. Давно невиданная мною настоящая еда, особенно сухофрукты – это был настоящий урюк! – заставили меня спросить:
– Откуда это?!
Он покраснел. Возмущенным тоном ответил:
– А не все ли равно?! Ты ведь обещал, что спрашивать не станешь.
– Конечно, спасибо тебе! Я просто хочу знать, чтобы больше тебя не беспокоить, а самому заниматься всем этим. Я надеюсь, ты меня понял, и познакомишь меня с тем, у кого все это имеется.
Мне, конечно, не стоило расспрашивать его, а поблагодарить за услугу, но человеческое любопытство – дело серьезное…
Ибрагимов отвечать не хотел. Но я упорно и вежливо уговаривал его, убеждал. Дал слово, что если он не желает сводить меня с этим человеком, то я ни при каких обстоятельствах не упомяну, что Ибрагимов хоть что-либо сказал мне о нем.
– Я все это наменял у нашего повара, – обиженным голосом сказал Ибрагимов и ушел.
Когда Леха увидел продукты, он, словно маленький ребенок, набросился на них и умоляющим голосом обратился к нам:
– Ребятки, оставьте все это мне!.. Иначе умру я, умру!!!
Дико и обидно нам было слушать его, но все сдержались, хорошо понимая, что с ним происходит.
– Да-да, Леха, все тебе, все твое. Ешь, и ни о чем не беспокойся. Мы и еще достанем, ты только поправляйся, – а он, несчастный, радостно кивал головой и полубезумными глазами заглядывал нам в лица…
Страшная штука смерть…
Он чувствовал, что долго не протянет. Мы ухаживали за ним, как могли, не надеясь спасти. Чудом нам все же удалось поднять его, и на свободу он ушел здоровым… Долго писал нам письма в лагерь, и мы, разумеется, отвечали ему.
На следующее утро раздался надзирательский вопль с вахты:
– Всем на работу!
Мы в очередной раз ответили свое. Прошел час. Опять крик: "Начальник пришел, хочет и вами говорить!”
Всей зоной мы вышли к вахте. Разговаривали с ним несколько человек. Начальник ненавистно глядел на нас.
– Ну! Говорите, что вы хотите, идиоты!
Мы не слишком обратили внимание на его "вежливость”.
– Хотим от вас: четыре кирки, восемь лопат, списанные бушлаты или телогрейки. Уберем зону, стены законопатим. На кухню чтобы привезли два чана воды: нужна нам горячая вода, полы помыть и нары. Кабеля электрического дайте, чтобы свет в бараки провести.
Теперь так: дни, что мы не работали, мы вам вернем, когда хотите. Даем слово. Вот и все.
– А пистолеты и автоматы вам не нужны? – издевательски спросил начальник.
– Пока нам, начальник, этого не нужно. А в дальнейшем – вполне может понадобиться.
Разговор шел прямой.
– Все, что вы нам дадите, вернем обратно. А если не вернем – можете в нас стрелять… Вот это наше мужское слово. Жить, как свиньи, мы не хотим, да и вам, начальник, должно быть приятно, если в зоне чистота и порядок. Тогда и вы, и ваши надзиратели сможете к нам в бараки заходить.
Лиллипут смотрел на нас злыми и коварными глазенками. Видно, что в его гнусной башке происходила непривычная работа: взвешивались все "за” и "против”.
– Вот это и есть ваши ко мне требования?
– Да, начальник.
– Подождите, я через минут десять вам отвечу.
Начальник с несколькими офицерами ушли на вахту. Не прошло и четверти часа, как он вновь появился перед нами.
– Абрамов, ты и твой приятель получите под расписку кирки и лопаты. Остальное получите так…
Через полчаса нам доставили все необходимое, и работа закипела. За двое суток мы произвели в лагере генеральную уборку. Проверили каждый угол, все вычистили, словом, навели порядок. Провели свет в каждый барак: пришлось по две лампочки.
Проделав все намеченное, мы вернули кирки и лопаты. В этой горячке мы решили еще малость надавить на начальника, чтобы все получили постельные принадлежности. Возможно, думали мы, ничего не выйдет, но попытка – не пытка.
– Ну, Абрамов, все сделали? – спросил начальник.
– Точно.
– Вот теперь чтобы завтра утром все были на работе, – начальник повернулся, чтобы уйти.
– Гражданин начальник!
– Ну, что еще? – повернулся он.
– Гражданин начальник, то, о чем я вас попрошу, и вам на пользу…
– Чего еще! – начал было кричать он.
– Выдайте, пожалуйста, постельные принадлежности тем, у кого их нет… Да еще одежду. А то они ночью так замерзают, что днем работать не могут.
– Что?! – завопил лиллипут. – Да они все свое в карты проиграли! Не только постель, но и все шмотки!
– Мы даем вам слово, что больше на казенное никто играть не будет. Договоримся… А если такой кто найдется, мы уж его сами… накажем.
Начальник заколебался.
Мы, не теряясь, предложили ему все старое списать.
Он усмехнулся.
– Ты, Абрамов, как еврей на базаре торгуешься. Сперва кирки и лопаты, потом одеяла и матрацы, а теперь – сотни тысяч рублей списать… Такого заключенного я еще не встречал. Ты настоящий еврей.
Послали за лагерным бухгалтером.
– Как ты думаешь, – осведомился начальник, – сможем мы все это списать?
– Попробуем.
Бухгалтер явно был согласен. Возможно, у него на этот счет были и свои личные соображения…
Было дано распоряжение: всем, у кого есть недостача, выдать постели и одежду. В тот же день мы с бухгалтером обошли лагерь, проверили всех на месте. А утром выдали или дополнили причитающееся.
На третий день "переворота” меня, Юрку Корыто – огромного, геркулесовского сложения, парня – и еще двоих вызвали к начальнику.
– Вот вам списки людей по бригадам. Вы будете бригадирами. Люди, занесенные в списки, распределены по вашим бригадам. Работайте и живите, за все ответите собственной головой!
Мы согласились. Лишь попросили начальника, чтобы надзиратели заходили в зону. Это было необходимо: только через надзирателей можно было раздобыть курево, водку и многое другое.
– Поживем – увидим, – ответил начальник на нашу просьбу.
Для начала и такого ответа было вполне достаточно. Мы поблагодарили начальника за доверие и направились в бараки.
Проходя мимо столовой, мы увидели нашего повара. На нем красовалась моя гимнастерка. Мне очень не хотелось пройти, не задев его…
– Юра, – обратился я к Корыту, – вот, оказывается, с кем поменялся мой земляк!
Мы подошли ближе.
– Ты как красный купец одет! На гулянку собрался, что ли? Где ж это ты такую красивую гимнастерочку отхватил, а?
– Старушка-мать в посылке прислала, – заикаясь, ответил повар.
– Видно ты в своей Хохландии живал неплохо…
На этот раз мы решили его не трогать, а узнать поточнее, как он ухитряется добывать продукты. Через два дня мы выяснили через кухонных придурков, что 60 % продуктов в котел не попадает.
Повар обменивает их на барахло или продает.
Вчетвером мы пошли в баню, а одного послали за поваром: мол, срочно надо поговорить. Повар явился. Увидев нас, он понял, что дела его плохи. Хотел было вернуться, но у дверей стояли…
Мы сказали ему так:
– Быстро говори, где все, что ты наторговал и наменял за наши кровные продукты!
Он отнекивался, говорил, что ничего не знает, не ведает. Я напомнил ему о гимнастерке, перечислил все, что мы получили за нее. Он побледнел.
– Ну да… Вот только эту гимнастерку и поменял… Нету у меня ничего больше, поверьте!
Корыто схватил его. Закинул приготовленную загодя веревку ему на шею. Другим концом веревка была привязана к потолочной балке.
– Ну так что, падла, скажешь, где твое богатство?
– Нема у меня ничего, отпустите!
Корыто взялся за веревку и приподнял повара на несколько сантиметров над землей… Подержав его немного, отпустил.
– Сука, говори, где все спрятано?!
Повар принялся креститься и божиться, что денег у него никаких нет, вот только эта одна случайная гимнастерка…
Корыто вновь потянул веревку. На этот раз повар провисел чуть подольше и приподняли его чуть повыше…
– Так скажешь? Последний раз спрашиваем. Не ответишь – вздернем. Провисишь здесь до утра, а там похороним.
В ответ вновь послышались уверения в невиновности.
Веревка заскрипела. Повар обделался, из брючин потекла вонючая жижа, глаза жутко выпучились, остекленели…
Мы подумали, что он уже готов, и отпустили веревку. Но он был живехонек. Сразу заговорил, задыхаясь. Корыто ослабил веревку, чтобы можно было разобрать слова.
– Ребята, не убивайте! Я скоро освободиться должен… Хотел чуть прибарахлиться и с деньжатами домой уехать… Прошу вас, у меня старуха-мать дома… Ждет меня… Все отдам, только не убивайте!
– Так где все? Мы тебя не тронем, а следовало бы тебя прикончить, ублюдок!
Тайник он оборудовал в туалете. Там обнаружилась консервная банка с 5000 рублей. А на кухне мы нашли множество барахла: костюмы, сорочки, свитера, туфли…
Одежду мы отдали тем, у кого не хватало теплых вещей, а оставшееся вернули повару. Деньги распределили по бригадам: на всех.
Повара сбросили, назначили другого, и каждый день назначали дежурного, чтобы он следил, все ли кладется в котел. Все это делалось по соглашению с начальником. Он не возражал, только предупредил, чтобы никаких убийств не было.
Посовещавшись, мы решили отдать все деньги бухгалтеру в присутствии начальника и попросить, чтобы в лагерь привезли ящик махорки, ящик сливочного масла и половину свиной туши.
Начальник посмеялся и говорит:
– Полный переворот устроили в лагере!
– Это еще не все, начальник! Ты еще гордиться нами будешь!
Четыре дня мы не выходили на работу. Люди отдохнули, набрались сил. Мы решили поговорить с людьми, чтобы наутро все как один вышли на работу, только дневальных в бараке оставили.
И действительно, после завтрака на вахту собралась вся зона.
Бригада у меня состояла из отчаянных головорезов. Работали мы на лесоповале. Норма была 12 "кубиков” на человека в день. Я должен был принимать у каждого его выработку. Через несколько дней я обнаружил, что некоторые работают хорошо, и даже на отдых им времени хватает, а другие – так, лишь бы день прошел…
Одного такого "артиста” я, наверное, до смерти не забуду. Был он из Мордовии. Звали его Витя Фильчушкин. Как-то я иду проверять работу, а он сидит под деревом и песни поет.
– Фильчушкин, ты это почему не работаешь?
– Ази, знаешь, честно тебе скажу, этот лес мой отец не сажал, да и я его садить не хотел. А уж пилить его и вовсе не хочу.
– Да как же это?! Все работают, пилят, а ты что – лучше всех?
– Хороший лес, Ази, сам пилиться будет, сам штабелеваться, а я его пилить не буду…
– Ладно. Иди, у костра посиди, погрейся. И не болтай в бригаде лишнего.
(Напоминаю, что вор – законник не имеет права заставлять других).
Фильчушкин рад стараться. Сел у костра, руки вытянул, греется. В самом деле, работа очень трудная. На сорока пяти градусном (а бывало и шестьдесят!) морозе пилить и штабелевать было тяжко.
На другой день глядим – Фильчушкина на работе нет: в карцер посадили. Отработав день, мы пошли на ужин. Но я сначала отправился к вахте, попросил вызвать начальника.
– Чего еще, Абрамов?
– Ничего особенного, начальник. Есть одна маленькая просьба.
– Говори.
– Фильчушкина в карцер посадили?
– Ну?
– Отпустите его на мое попечение.
– Абрамов, этот человек неисправим! Он и до вас из карцера не вылезал.
– Я прошу вас. Он в моей бригаде. Вот мы его всей бригадой и исправим. А не исправится – мы его сами… посадим.
– Хорошо! Только с уговором: если он опять работать не будет, я его посажу, и никакие твои просьбы больше не помогут.
Начальник поторопился. Пять раз я выклянчивал у него Фильчушкина. А разговор с Фильчушкиным всегда был такой. Выходит он из карцера, смеется и говорит:
– Ты, Ази, за меня не беспокойся: я этот лес пилить не буду.
– Ладно. Ты пока что иди умойся, поужинай, поспи, а утром посмотрим…
Но в конце концов совесть его, можно сказать, убила. На это я и рассчитывал. Стал он рубить и пилить тот самый лес, который ни его отец, ни он сам не сажали… Да еще как стал! Голый по пояс, на пятидесяти градусном морозе, он выдавал по две-три нормы. Люди за ним подбирать не могли, не поспевали. Да еще и на других покрикивал: "Сидите, жопы греете, а работать за вас дядя будет?!”
Так прошел месяц. Как-то я спросил у него:
– Витя, скажи честно, пожалуйста: что тебя заставило работать?
До этого уже многие задавали ему такой вопрос, но он не отвечал, отделывался шутками.
– Ази, честно сказать? Меня здесь били, колотили, в карцер сажали, и что только не делали! А я палец о палец не ударил. Но тут стало мне стыдно перед тобой. Ты пять раз ходил к начальнику, меня из карцера вытаскивал, унижался… Я назло не работал, чтобы ты отстал… Вижу – ты не отстаешь, пятый раз добиваешься, чтобы меня освободили. Вот тут-то я и дал себе слово, что буду работать. Но учти, мне это стоило больших усилий.
– Спасибо, Витя.
– Нет, это тебе, Ази, за все спасибо.
И мы стали с ним приятелями.
xxx
Однажды Фильчушкин заболел: как обычно, он работал без рубашки и, по-видимому, вспотел. Вечером у него начался сильный жар. Измерили ему температуру, оказалось 39,2… Он весь горел. Тут же отвел его к лепиле (врачу). Лепила осмотрел его, но, вроде, возиться с ним не захотел. Он намазал ему живот… йодом, и все. Ни банок не поставил, ни горчишников.
Фильчушкин заорал:
– Я тебя, гад, упорю сейчас! У меня температура, а ты меня йодом мажешь!
Он бросился в свой барак, и вылетел оттуда с ножом… Я кое-как остановил его, забрал нож и велел лечь спать. Ребят предупредил, чтобы смотрели за ним, напоили горячим чаем и не давали выходить. Сам я направился к лепиле. Он встретил меня вежливо, сам подал стул.
– Что с нашим Фильчушкиным?
– Подождите немного, – сказал лепила, – я сейчас освобожусь.
Ему осталось принять несколько человек. Он вскоре закончил прием и вернулся ко мне. Надо сказать, что до сих пор я в этой зоне у врача не был.
– Давайте познакомимся, – лепила протянул мне руку. – Меня зовут Мухаммед Мухаммедович.
Не знаю, насколько это имя-отчество соответствовало действительному, но я также представился в ответ.
– Так вы пожаловали ко мне относительно больного заключенного Фильчушкина?
– Да. Вы ему пупок крест-накрест йодом смазали – и все. А у него высокая температура.
– Так надо для успешного лечения. Врач я, а не он.
– Точно. Врач, конечно, вы. Только не надо думать, что все идиоты. Я сейчас предотвратил убийство… А вы его, так сказать, автоматически, йодом мазнули…
– Представьте себе, я это сделал совершенно сознательно. Я так частенько поступаю, особенно, когда лечу русских…
– Вы меня слышали, доктор? Я сейчас не допустил убийства! Он бы заколол вас, как кабана.
– Меня не так-то уж легко заколоть! – с этими словами лепила достал из-под белого халата два огромных ножа.
– Эх, дорогой доктор! Вы бы их и достать не успели б… Он бы в вас мгновенно вонзил шесть штырей. И вы бы эти штыри не переварили…
Он вдруг обнял меня, поблагодарил.
Так мы с ним подружились.
Родом Мухаммед Мухаммедович был из Уфы. Родился в богатой культурной башкирской семье. Еще до революции окончил Казанский университет. После его окончания практиковал, лечил людей. После революции все им нажитое было конфисковано, а он продолжал работать в той же клинике, которая теперь стала "государственной”. В одну из зимних ночей 1937 года чекисты выволокли его из постели. Не предъявив никаких документов, ордеров, отвезли его в местную тюрьму-внутрянку. В этой тюрьме он просидел около года. Без всякого следствия, допросов. Просто сидел… Все его жалобы остались без ответа. После года заключения его вновь швырнули в "черный ворон”, привезли на вокзал его родной Уфы, где он проработал много лет, сунули в "СТОЛЫПИН”, и привезли в Иркутскую пересыльную тюрьму. Там он долго не задержался. Прошла неделя, и заключенных посадили в телячьи вагоны. Привезли на какую-то станцию… К сожалению, у меня исчезло из памяти ее название. Было это, во всяком случае, в Сибири. Заключенным предстояло перевалить Яблоновый хребет пешим этапом. Но не просто…
Эту историю я слышал несколько раз от самых разных людей. Она совпадала до мельчайших деталей.
Итак, 11000 заключенных со всех концов страны были выгружены из вагонов. Первое, что они увидели – была гора автомобильных покрышек, наваленная наподобие шахтного террикона. Каждому было приказано взять по покрышке и катить ее через горы в сторону Верхоянска…
Представьте себе эти одиннадцать тысяч человек, одиннадцать тысяч новеньких автомобильных покрышек, ледяные камни…
В этом этапе был и наш лепила.
Падающих убивали на месте, трупы не убирали – вокруг была пустыня. Дошло до Верхоянска 800 человек. После шести месяцев из этих восьмисот осталось в живых пятьдесят. Остальные погибли: кто умер от болезней и голода, кого расстреляли в тюрьме.
Так закончилась эта эпопея…
Только через несколько лет Мухаммед Мухам-медович узнал, на какой срок он осужден: 10 лет. Когда в сорок седьмом его десятка подошла к концу, его вызвали и дали расписаться, что ему дали еще пять… Так повторилось еще раз, ведь был уже 1954 год. Муххамед Муххамедович числился "за Москвой”, так как осужден был ОСО.
– А вы хоть пробовали выяснить, за что вас? – спросил я.
Лепила рассказал мне, что он шел по так называемому делу об "отравлении врачами великого пролетарского писателя Максима Горького”.
– А я лично, – прибавил он, – никогда этого Горького и в глаза не видел. Смерть его была использована в качестве предлога для уничтожения честных и грамотных людей, которые могли бы прийти к власти, исправить последствия этой революции, которую совершили бараны-русские и какие-то нацмены…
Мы стали часто встречаться с Мухаммедом Мухаммедовичем.
В одну из встреч я спросил его о Фильчушкине, ведь тогда толком он не ответил мне, а меня это странное "йодолечение” очень заинтересовало. Да и Фильчушкин к этому времени поправился самостоятельно.
Лепила засмеялся и сказал, глядя на меня в упор:
– Упрямый ты парень, Ази. Я умышленно не ответил на твой вопрос, но теперь уж слушай! Я органически не перевариваю русских… Мои предки еще при царе их терпеть не могли, а уж при советской власти и подавно. При царе у нас была своя земля, огромные стада лошадей и баранов. Мы платили дань царю, но он в нашу жизнь не вмешивался, и жили мы сносно. Пришли коммунисты и все отняли. Эти суки что хотят, то и делают с народным добром… Сколько смогу, столько и буду причинять русским зло!
– Так ты же врач! Для вас не должно быть ни друзей, ни врагов, ни русских, ни евреев, ни калмыков, ни украинцев!
Он посмотрел на меня с непередаваемой иронией, ехидно улыбнулся. Затем сказал, положив мне руку на плечо:
– Я, Ази, все это изучал еще в университете. Обязанности врача хорошо знаю и помню. Помню и врачебную клятву. Но коммунисты?! Они придерживаются хоть каких-нибудь правил или законов?! Нет! Народ нищий, вся Россия нищая…
Видно было, что своими словами я крепко задел его за живое. На глазах у него показались слезы. Я решил больше не тревожить его, оставить все подобные вопросы и расспросы. Да и то сказать, его судьба была не из легких: с 37-го по 54 год сидеть, не зная, не ведая – за что, почему… И каждые пять лет расписываться "в получении” очередного срока.
Час был поздний. Я распрощался с лепилой. Идя в барак, я обдумывал все им сказанное. Это было очень жутко и гадко. Но мне было жаль его. Он имел право на ненависть…
Время шло. В наш лагерь приходили новые этапы. Недалеко от нас, на том берегу реки Яны, находился лагерь Батагаи. Оттуда к нам привезли тридцать человек лесорубов. У всех у них не хватало правой кисти… Кровоточащие обрубки были замотаны в лохмотья. Это были "саморубы” – они калечили себя, чтобы избавиться от непосильного труда… Их немедленно осуждали по ст.58, пункт 14, кидали по двадцать пять лет – и отправляли на тот же лесоповал. Рубить деревья они не могли, но жечь сучья – вполне. Под страхом смерти лечить их раны было запрещено. На наших глазах большинство умерло от заражения крови. Тайком Мухаммед Мухаммедович передавал медикаменты, которые спасли жизнь десяти "саморубам”. Остальные погибли.
Все это были молодые ребята, лет 19–25. Они рассказывали, что в Заречном "болезней” не признавали. Тех, кто не мог идти на работу, охрана и суки выволакивали из бараков, привязывали к саням, и тащили до объекта. Многие умирали в дороге…
После работы я продолжал встречаться с Мухаммедом Мухаммедовичем. Пили чай, беседовали, вернее, я слушал, а он рассказывал.
Как-то я спросил у него:
– Почему Сталин решил уничтожить весь цвет России? Русскую интеллигенцию загубил… Правильно он сделал?
– Представь, что в некотором смысле Сталин был совершенно прав.
– Как?! Вы оправдываете его?
– Да. Со своей точки зрения он поступил правильно и дальновидно.
– Да почему же?
– Сталин понимал историю прекрасно. Мне кажется, что он и в самом деле был великим знатоком историком. Когда он пришел к власти, то его знание и понимание истории ему пригодилось. Он анализировал всю мировую историю – все времена, все правления. И увидел, что, начиная от Юлия Цезаря, Ганнибала, Наполеона и до наших дней, все правители и цари если были свергнуты и убиты, то своими ближайшими соратниками и приближенными ко двору. Именно это и побудило его заблаговременно убрать всех великих революционеров и вообще всю русскую интеллигенцию.
Потому-то он и смог укрепить свою диктатуру. Не сделай он того, что сделал, не долго быть ему у власти…
То, что рассказывал лепила, было удивительно. В заключение он сказал:
– Так-то вот, дорогой мой Ази. Всякий правитель хочет удержаться на престоле. Любой ценой. Сталин так и поступал. А сделай он иначе, давно бы его самого прирезали, как курицу.
xxx
Наступила весна 1954 года. Речка Яна вскрылась, и уже через месяц пошли по ней первые в этом сезоне пароходы. Нас, сорок человек, посадили на баржу, и пошли мы вниз по Яне… Подошли к поселку Батогай, а оттуда повезли нас в тамошний лагерь. Зная, что лагерь этот держат суки, мы не вошли в него, а попросили, чтобы к нам вышел начальник лагеря, некто Пожидаев. Вскоре он появился еще с каким-то офицером. Мы хором предупредили:
– Если ты нас примешь в лагерь – беды тебе не миновать. А если хочешь знать, кто мы такие, спроси (мы назвали несколько имен известных сук, которые находились в этой зоне) у них…
Офицеры, тихонько переговариваясь между собой, скрылись в зоне.
Глядим, поближе к вахте появляется несколько заключенных и вопят нам:
– Ну, звери, такое вам устроим, что будет праздник на всю зону!
– Если мы только войдем в зону. – крикнул я в ответ, – у твоей несчастной матери не хватит слез тебя, суку, оплакать!
Среди стоящих я заметил и одного своего "крестника”: это был сука, которого я не дорезал, и он, полуживой, спасся в другую зону. Он тоже заметил меня: кричал, приплясывал – радовался, что теперь-то он со мною расквитается.
– Мерзотина, – крикнул я ему, – как только войду в зону, ты первый погибнешь от моей руки. На этот раз тебя никто не спасет!
Вернулся начальник. Мы попросили, чтобы к вахте приблизились суки, что смотрят на жизнь более, так сказать, трезво и умно. Они стояли в стороне, не участвуя в криках и ругани. Начальник лагеря вместе со своими офицерами заявили начальнику нашего конвоя, что этих заключенных они в свой лагерь не примут: им, мол, резни не нужно…
Нас повели к берегу. Разрешили собрать топливо и развести костер. Не прошло и двух часов, как подъехал к нам офицер из Управления с автоматчиками. Он подошел к нашему костру, поздоровался и миролюбиво спросил, почему-де мы отказываемся войти в зону.
– Вы, пожалуйста, не притворяйтесь, будто ничего не понимаете! – ответили мы в один голос.
– Вы прекрасно знаете, что это за зона. Если хотите – мы войдем, но за последствия вы будете отвечать, по одному делу вместе с нами пойдете, гражданин начальник!
Офицер быстро сориентировался в обстановке. Сел у костра, задумчиво посматривая то на одного, то на другого, видимо, прикидывая, что с нами делать.
Посоветовавшись, начальство пришло к решению: поместить нас в палатке возле зоны. Ослушаться мы не могли.
В палатке сорока человекам было страшно тесно. Все же мы кое-как расположились на сплошных нарах из жердей. Комаров и прочей нечисти были тучи, а никаких средств от них, конечно, нам не давали. Единственное спасение было в дыме костра, вокруг которого мы и располагались.
Каждый рассказывал, что мог…
Как-то раз один парень (я помню только его имя – Коля) взял гитару и сказал: "Хочешь, Ази, я тебе спою старый романс? Его в тридцатых годах пели в российских кабаках…” Я почему-то запомнил его до сих пор.
МОНАХИНЯ
На железный засов ворота заперты,
Опочила обитель святая.
Не доходит туда свет людской суеты
И греховная песнь удалая.
Вечный сумрак и ночь в этих мрачных стенах,
Смотрят в окна деревья уныло.
Сколько жизни людской,
Сколько жизни младой
В тех стенах похоронено было!
В душной келье святой чуть лампада горит,
В пышный сад окно растворено…
Разметавшись в постели, монахиня спит,
Грешный сон ее душу томит.
Отделясь от толпы, к ней один подошел,
И нашептывал дивные речи:
– Скиньте, сбросьте с себя этот черный покров,
Покажите мне девичьи плечи.
И мгновенно проснувшись от грешного сна,
Пред иконой упав на колена,
Но молиться нет сил, для молитвы нет слов…
И упав головой пред распятьем святым:
– Скиньте, сбросьте с меня этот черный покров,
Дайте волю кудрям золотым!
И сняла она быстро клобук с головы,
И откинула мантию прочь,
И рассыпались до полу на две волны
Ее черные кудри на ночь!
xxx
На ночь мы решили оставить двух дежурных в дополнение к охране, что стояла снаружи. Мы были слишком близко от зоны, так что суки могли рискнуть и явиться к нам. Через два дня нам предоставили еще одну палатку. Когда и эта палатка была установлена, нары поставлены, к нам привезли добавку: нас набралось 140 душ.
Ровно месяц мы прожили в этих палатках, но и этому "лагерьку” пришел конец: нас посадили на баржи и повезли еще ниже, почти к самым берегам Лаптевых. Не дотянув до моря десятка два километров, нас разгрузили в тундре. В двухстах метрах от берега Яны мы расположились лагерем на болоте. Разбили взятые с собою палатки. На это ушло два дня. Поставили три палатки для жилья, одну – для кухни, еще одну, маленькую, для бухгалтера. Она назвалась "конторой”.
Мы требовали, чтобы нам дали для нар доски, так как на жердяных нарах спать было мучительно. Но нам ответили: "Ведь вы досок на баржу не грузили – откуда ж они возьмутся?” Делать было нечего и мы. презренные рабы, вынуждены были довольствоваться тем, что есть. Решили все же обработать жерди. Поставили на это дело всех, кто хоть немного кумекал в плотницкой и столярной работе.
Нары мы строили сплошные, а к ним трапы, так как сама палатка стояла на топкой земле. Да и река во время прилива выходила из берегов и затопляла близлежащие строения.
Нас привезли сюда, чтобы построить новый поселок. Название ему дали: Нижнеянск. Это должен был быть порт для приема морских барж, поскольку прежний порт занесло песком и он не годился больше для использования. Здесь же, на новом месте, прибрежные воды были глубоки, суда могли подойти к самому берегу.
Вскоре к нашему берегу пристало первое судно. Мы вышли встречать его. Как-никак, а это были первые плоды нашего труда.
Началась разгрузка. Из трюмов выносили бочки с горючим, смазочные материалы, продукты. Это был перевалочный пункт, откуда грузы развозили по населенным пунктам и лагерям.
Жили мы неплохо. Бригадиром нашим был Толик Бородатый из Одессы по кличке Жид. Наша компания выходила на объект, но не работала, а шерстила по трюмам: как могли, доставали продукты и барахлишко. Продукты у нас были какие хочешь…
