Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"
Автор книги: Абрамов Ерухам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
А я – молчал…
Только однажды я отважился рассказать им историю, что произошла со мною: включился, так сказать, в беседу взрослых. История произошла странная, – рассказывая, я старался употреблять истинный воровской жаргон.
– Как-то сел я в трамвай и надыбал фраера. Пристроился к нему вплотную и во мгновение ока выкупил у него лопатник. Через минуту он обнаружил пропажу. Стал осматриваться, искать, шарить по полу, но я совершил свою работу так быстро, что ему и в голову не пришло меня заподозрить. Однако, так как вокруг никого не было (трамвай был полупустой), он обратился ко мне: "Ты у меня кошелек стянул?!” Одет я был недурно, аккуратно выбрит и причесан. Так что мой ответ был соответствующим: "Да зачем мне твой кошелек, сумасшедший?!” Вот тут-то и произошло нечто удивительное. Я почувствовал, что кошелька в руке у меня больше нет: кто-то мягко и ловко извлек его из моей неплотно сжатой ладони…
На следующей остановке я, не торопясь, вышел из вагона.
Когда трамвай исчез из виду, ко мне подошла молодая девушка.
– Держи крепче, это твоя покупка, – сказала она, протягивая мне кошелек. Я буквально лишился дара речи…
Девушка была не одна, с подружками. Они выглядели совсем детьми, не верилось, что мы коллеги.
– Сколько же тебе лет? – с трудом проговорил я.
– Тринадцать, – ответила та, что вернула мне кошелек.
Я пришел в себя.
– Покупка это ваша, – галантно ответил я, – во всяком случае, я дарю ее вам, вы это заслужили.
Даже не поинтересовавшись содержимым кошелька, я пошел своей дорогой.
Как-то прогуливаясь в городском парке, я вновь встретил этих девушек. С ребятами. Одна из них, – та, которой я отдал кошелек, – подошла ко мне, обняла, познакомила со своими спутниками. Была она какая-то особенно радостная, сияющая, вся светилась. Мы погуляли всей компанией. Отстав немного с одним из парней, я спросил об этой девушке. "Ей тринадцать, – ответили мне. – Вчера стала женщиной. Целку ей поломал во-от он. – Рассказчик указал на некоего молодого человека. – Он – сифилитик, а она, дуреха, и не подозревает ни о чем… " Я пришел в ужас. "Вы не должны были допустить этого!” – возмущение мое было беспредельным. – "Да мы его сами боимся, он способен на все, – последовал ответ. – Говорит: "Раз меня наградили, так и я буду награждать всех, покуда не попадусь… "
С этими словами мой собеседник исчез. Больше никого из участников этой истории я не встречал.
– Аллах, чего только не бывает в жизни, каких только подлецов не приходится встречать! – проговорил на ломаном русском мой сосед по нарам, узбек из Самарканда.
Ровно месяц пробыл я в этой камере. Каких только повествований о тюрьмах и лагерях, о рудниках и тайге сибирской я не услышал!..
В конце этого месяца меня предупредили, что вскоре состоится суд.
15 сентября 1948 года меня судили. Прошло пять месяцев с того дня, как покинул я родительский дом.
На суде мне даже говорить не дали. Спросили, как обычно, фамилию, имя, отчество, год рождения и прочие "установочные данные”, и через двадцать минут зачитали приговор: шесть лет трудовых лагерей.
Затем вернули обратно в тюрьму, но на этот раз посадили в общую камеру с теми, кто уже имеет приговоры. Готовились к отправке в лагеря. Здесь сидели фабричные и заводские рабочие, арестованные за кражу… катушки ниток или лоскутка (в приговорах это называлось "расхищением государственного имущества”), сидели крестьяне, которые "присвоили” початок кукурузы или несколько яблок. За все это давали семь-восемь лет каторги.
Один из заключенных рассказывал, что прошел всю войну, а жена в это время работала в колхозе, "давала урожай для победы”. Вернувшись он узнал, что один его ребенок умер от голода. Он продолжал трудиться, чтобы прокормить оставшихся детей. Однажды он взял на плантации три кисти винограда.
Его осудили за "кражу колхозного добра” (в приговоре не упоминалось, какого именно). Опять-таки, семь лет. "Лучше бы мне не возвращаться домой, не видеть и не знать всего этого ужаса”, – в отчаянии повторял он…
Работал в этой тюрьме надзирателем некто дядя Ваня. Имел за спиной, так сказать, двадцать лет "беспорочной службы”И зятя около себя пристроил. Кстати, дочь его работала здесь же надзирательницей, только в женском отделении. И даже он не мог припомнить такого количества заключенных…
И действительно, все было переполнено: поток шел за потоком. Надо было набрать как можно больше рабов для "великих строек коммунизма”, в газетах красиво именуемых "комсомольскими стройками”.
Тюрьма была заполнена молодежью. Наденет девушка со швейной фабрики лоскут материи на голову вместо косынки, а на проходной ее останавливают, арестовывают и шьют дело о воровстве на производстве… Дают пять лет…
Чем больше становилось заключенных, тем богаче делалась Страна Советов. Эти заключенные давали стране нефть, руду, марганец, ртуть, золото, они строили новые промышленные предприятия, прокладывали железные дороги…
После суда я неделю провел в тюрьме, дожидаясь этапа. Меня с группой других заключенных отправили в лагерь, расположенный неподалеку от Ташкента: в город Чирчик. Весь он был целиком и полностью построен каторжниками, только до войны, в период сталинских партчисток. Затем и его задним числом приписали к "комсомольским стройкам”, даже адрес сменился: "Станция Басу, п/я 1”.
По прибытии в лагерь нас построили колонной и начали перекличку по алфавиту. Мне пришлось дожидаться долго: в Ташкенте я раздобыл документы на имя Якубова Якова Семеновича. Но вот раздалась и новая моя фамилия. Я вышел из строя. Как и все прочие, разделся догола и держа свои пожитки в руках, пристроился к длинной очереди в баню. Одежду при входе сдавали на дезинфекцию. После бани нас распределили по бригадам. Выдали мне лагерное обмундирование: китель, брюки, кальсоны черного колера, нижнюю сорочку, фуражку (она звалась почему-то – "Уйти-уйти), знаменитые "ЧТЗ”: обувь из автомобильных покрышек.
Я попал в "молодежную” бригаду. С ребятами я познакомился быстро, а многие оказались мне знакомыми еще по воле.
Ночь я провел без сна, только под утро мною овладела тяжелая дрема. Разбудил меня голос соседа: "Вставай, пора на работу!” Сводили нас в столовую на завтрак, затем – после проверки, – в шесть утра мы приступили к работе. Мы должны были рыть канал шириной, приблизительно, в 25–30 метров, (вывозить вырытую землю из котлована). Объект назывался”Акаван’.’ Канал предназначался для орошения Голодной степи. Работенка показалась нам на первый взгляд не слишком тяжелой. Народу копошилось множество. Поднимали наполненные землей тачки по деревянным настилам (один шел впереди, а другой подстраховал его сзади), долбили кетменями землю.
Я еще не отведал, как следует, этого труда. Да и не только я: ведь вся наша бригада состояла из молодых здоровых парней с горячей кровью в жилах… Завтрак наш состоял из 150 граммов хлеба, овсяной каши с песком и мелкими камешками, которые отвратительно скрипели на зубах, и кипятка. Это было все. Работа в страшный среднеазиатский зной вызывала сильную жажду, но воды не было, – вернее, ее не давали заключенным. В полдень раздался звон чугунного колокола. Обед!
На обед выдали нам суп-баланду. В содержимом этого варева разобраться было невозможно. Я заметил несколько крупинок, какие-то зеленые листики: то ли капуста, то ли что другое. На второе – перловка, опять пополам с камешками. Я зачерпнул ложку, но мне стало так противно, что я выплюнул набранное. Видевшие это засмеялись, а один крикнул мне: "Зачем выплевывать, лучше все сразу выкинь!”
Но делать это было небезопасно. Вдруг мы услышали злобные вопли надзирателя. Он вопил на паренька-новенького из соседней бригады. Новичок выбросил содержимое миски на землю. "Стерва, не нравится жратва?! Не по вкусу пришлось, зажрался, падла, дармоед!? Скажи спасибо, что это получаешь!” – с этими словами надзиратель огрел беднягу прикладом.
"Встань! Пойдешь сейчас работать один, без напарника и без отдыха. Тогда узнаешь, как еду выбрасывать!” Пинком в зад он сбросил парня с места. Невезучий пошел работать в котлован, мы же – могли продолжить наш жалкий обед. Надзиратель приговаривал, злорадно поглядывая на свою жертву: "Пристрелю как бунтовщика”.
Парень трудился до тех пор, пока окончательно не выбился из сил. Он упал, но, чтобы тачка не скатилась, крепко вцепился в нее обеими руками. Надзиратель подошел поближе. "Вставай, стерва, бунтовать вздумал?” – таким образом он издевался над обессиленным, покуда тот не потерял сознание. Тогда его поволокли в санчасть. Что представляло из себя это заведение – описать немыслимо. Достаточно сказать, что над ней всегда стояло плотное облако жуткой вони, от которой можно было задохнуться, как в дыму… Там лежали вповалку дизентерийные и прочие инфекционные больные. О гигиене смешно говорить… Люди умирали пачками, и их списывали, словно паршивый скот.
Одни умирали, а на смену им приходили новые, так что начальству беспокоиться не приходилось.
Особенно плохо приходилось с водой. Во время работы ее не давали, так как боялись потерь рабочего времени. Люди мерли от жажды прямо в котловане… Трупы со страшными пересохшими ртами валялись на грунте.
В жилую зону нас приводили едва волочащими ноги. Только теперь я начал понимать, что такое лагерь. За несколько дней пребывания там я смертельно устал… А впереди было шесть долгих лет. Выдержу ли я? Вероятно, такой вопрос задавал себе не я один, но особо мы не делились своими мыслями: каждый замкнулся в себе.
Недалеко от лагеря протекала речка Басу – медленная, узкая. Каждый день, когда нас вели на работу, я любовался ею, мечтая искупаться.
Время шло. Я вживался в лагерный быт, привыкал к нему…
Помню один тоскливый, зимний день. Шел дождь со снегом. Дорога, по которой вели нас к котловану, была, разумеется, проселочной. Дождь превратил ее в болото, куда ноги погружались по щиколотку. Иногда дорога буквально отрывала подошвы. Направляющие все прибавляли шагу, чтобы быстрее миновать тяжелый участок пути…
Конвоировал нас старшина со своим отделением. Этот конвой отличался особой жестокостью. Старшине тоже трудно было шлепать по грязи. Он крикнул: "Направляющий, короче шаг!”, но колонна продолжала идти с прежней скоростью – видно, впереди не слышали слов старшины. Конвоиры стали прикладами останавливать внутренние ряды, а начальник конвоя с пистолетом в руках добежал до головы колонны. Мы услышали три выстрела и ругань… "Всех перестреляю, сволота!!” Раздалась команда для всей колонны: лечь в грязь. По рядам прошло, что впереди трое убиты. Нас колотили прикладами, сапогами. Стоило кому-нибудь поднять голову, как он немедленно получал прикладом по затылку… Досталось, понятно, и мне по ребрам. Нас мучали с наслаждением, старательно. Одни визжали и выли от боли, другие лишь обессиленно стонали, но издевательство продолжалось.
Пролежали мы в грязи под дождем больше часа. Затем нас подняли и повели обратно в лагерь. С нас струями стекала грязная вода и кровь. В таком виде нас заставили "поразмяться”: бегать по двору полчаса. Потом загнали в бараки.
А застреленные остались лежать на обочине. Мы видели, как за ними снарядили подводу с тремя заключенными…
Бараки не отапливались. Мы разделись, отжали мокрое насквозь белье и одежду, переоделись в сухое…
Вскоре нас вывели во двор зоны, под дождь. Три трупа лежали во дворе. Нас выстроили в одну шеренгу и заставили пройти мимо убитых. Проходя, я прочитал надпись: "Каждый бунтовщик получит то же самое”. У одного из убитых был пробит лоб. Другой лежал с раскрытым окровавленным ртом: видно, хотел что-то сказать в свою защиту, но его остановила пуля. Третий был убит в грудь. Все трое скончались мгновенно, хоть в этом им повезло…
Трупы лежали во дворе двое суток, потом их убрали.
Начальника конвоя мы некоторое время не встречали. Но вскоре он появлялся вновь: теперь на его плечах красовались новенькие погоны младшего лейтенанта МВД. Поощрение за зверское убийство ни в чем не повинных людей. Это было настоящее лицо советского законодательства, без маски, без прикрас…
Комендант лагеря здесь отличался особой жестокостью. Все ужасы, творившиеся в зоне, голод, жажда, смерть больных, были полностью на его совести. Однажды утром этому коменданту прямо на вахте во время развода отрубили голову… К ужину назначили другого, но его царство длилось совсем недолго: во время того же ужина его закололи, как кабана.
xxx
Мало того, что эти негодяи убивали нас, они и нас самих превратили в зверей…
Расскажу об одной бригаде. Она состояла из полутора сотен человек. Бригадиром там был один, со странной фамилией Базар. Вся его бригада состояла из бывших басмачей, власовцев и пленных последней войны. Базар имел весьма внушительный вид: с огромными черными усами, а на одной руке было у него всего два пальца – большой и указательный. Имел он и личную охрану: около него постоянно находились двое верзил с дубинками. Базар вселял трепет в сердца заключенных.
Я установил с ним хорошие отношения. Он частенько угощал меня наркотиками, однако я не употреблял их, а раздавал своим ребятам.
Чтобы завоевать доверие лагерного начальства, Базар и его помощники заставляли работать своих людей до полного изнемождения. Они, как настоящие изуверы, измывались над заключенными; им ничего не стоило убить любого. Даже над своими соотечественниками-узбеками Базар жестоко глумился.
Однажды я сказал ему:
– Базар, нельзя так издеваться над людьми. Ведь это твои же родичи…
– Не твое дело, армяшка. (Он думал, что я армянин, так как я и в самом деле похож на армянина).
– Я не армянин, Базар, я еврей, – ответил я. – Прошу тебя, перестань пить кровь из людей! Ведь у всех есть дети, жены, родители. Они ждут их, а ты загоняешь их, как скотину.
Базар уставился на меня свирепыми глазами. Наступило напряженное молчание. Наконец он произнес по-узбекски:
– Это не твое дело. Кет! (уходи).
Я выдержал его взгляд. Затем сказал:
– Аллах есть на небе, Он накажет тебя, проклятый гяур.
С этими словами я повернулся и ушел.
Он не решился ничего мне сделать, так как отлично знал, что добром это для него не кончится, несмотря на всю его власть…
Но на этом дело не кончилось, ибо в один знаменательный день произошло событие, которое изменило весь ход моей лагерной жизни. Да и не только моей.
Бригада Базара рыла канал под уклоном то ли 40, то ли 45 градусов. Понятно, что на такую крутизну ввозить тачки с породой было непросто – требовалась недюжинная сила и ловкость. Один из каторжников держал тачку за рукоятки, а другой – волок по ее крючком по деревянному трапу. Однажды двое из бригады Базара, – худые и истощенные, – не смогли справиться с этой тяжелой работой. На их беду тачка соскочила с трапа, а поставить ее обратно они были не в состоянии.
Измученные усилиями поставить проклятую тачку на место, несчастные вынуждены были остановиться. Один из них достал кисет и принялся скручивать цыгарку. Неожиданно к нему подскочил один из Базаровых телохранителей и с криком: "Кто тебе перекур позволил?!” со всего маха ударил бедолагу дубинкой по голове… Я много видел страшных смертей, но подобного мне встречать не приходилось: кисет выпал из пальцев несчастного, а сам он застыл неподвижно, как бы вбитый в землю…
Все это происходило в нескольких шагах от нас. Я крикнул ребятам:
– Бери кирки и лопаты! Пошли к Базару, пора судить его!
В этот момент люди Базара окружили его со всех сторон, не давая никому приблизиться. Наша группа подошла почти вплотную… Я собрал весь имеющийся у меня запас узбекской ругани – и обрушил его на Базара. Надо сказать, что он не терпел, когда кто-либо позволяет себе разговаривать с ним вольно в присутствии его "охраны”: это могло плохо сказаться на его авторитете.
Но на этот раз Базар почти не отвечал. Лишь коротко предупредил:
– "Ближе не подходите. Начнется резня!”
Тогда я обратился к его бригаде.
– Что вы стоите, как бараны?! Смотрите на этого подлеца, словно на Бога… Он за свое благополучие вас всех по одному перебьет!
Наше столкновение увидел конвой. Охранники стали стрелять в воздух. Раздалась грозная команда: "Разойдись!!”…Мы вынуждены были исполнить приказание, так как ясно было, что охрана, как и все лагерное начальство, в любом случае будет на стороне Базара: ведь такие мерзавцы помогали и начальству, выжимали из несчастных заключенных последние соки, чтобы "дать норму”.
Охрана отделила нашу бригаду от общей колонны. Так и повели нас обратно в лагерь. Мы видели, как напарник умирающего бригадника с трудом оторвал от земли его негнущееся тело, взял на плечи и вошел с ним в строй. Через минуту началась агония: судороги, кровавая пена… И его списали, как скотину, и на его место пришел новый каторжник…
Бригада Базара также была отделена от колонны. Нас всех предупредили, что если что-либо случится с ним – наказаны будут все. Меня начальник лагеря предостерег особо, как зачинщика: "Я тебя загоню, куда Макар телят не гонял”. Мне было уже все равно, страх исчез, а гордость и дерзость словно сами собою, без раздумий, заставили меня произнести такую фразу:
– Если там Еремушка (так называли северян) оленей своих пасет, то и мне, сыну Авраама, найдется место в тех краях. И, как Ицхак, буду и я пасти там своих овец…
Начальник лагеря был русским; высокий, интеллигентный на вид, майор. Моя дерзость преспокойно могла бы привести к смерти в изоляторах… Но майор почему-то ограничился коротким окриком: "Вон отсюда, бандит”.
И я покинул его кабинет, не произнеся более ни единого слова.
На мое счастье этот майор был новичком. Он сменил своего предшественника, который получил десять лет (впрочем, он не был отправлен за решетку, а в качестве лагерного "самоохранника” стерег других) за, так сказать, "роскошную жизнь”. А погорел он вот за что. При лагере имелось подсобное хозяйство, ферма, обширный огород. Молоко с фермы предназначалось для лагерной администрации, а излишки – продавались заключенным через лагерную лавку. Так вот, начальник лагеря купал в молоке свою жену… А уж затем молоко это доставлялось в продажу заключенным.
Кого-то из его помощников это крепко заело: он решился донести на свое начальство. Заварилась каша, в лагерь начали прибывать одна комиссия за другой, обнаружились, разумеется, всяческие злоупотребления… В конце концов начальник схлопотал десятку, но, как сказано, на общие работы не отправлялся.
Постоянный голод лишал заключенных, которым неоткуда было ждать помощи, человеческого облика. Молодые ребята, в основном, из России, становились гомосексуалистами, предоставляющими себя желающим за пайку хлеба. У каждого заключенного из бригады Базара был свой "мальчик”. Своих соотечественников они не трогали: говорили, что русские для этой цели весьма хороши, только, мол, и драть их…
По закону мужеложство каралось пятилетним сроком, но начальство смотрело на происходящее сквозь пальцы. Это было как бы еще одно поощрение для таких "замечательных работников”, как базаровы ублюдки. Естественно, что других заключенных это правило не касалось: их-то судили за гомосексуализм по всей строгости.
Рядом с каналом строили ГЭС. При копке котлована для фундамента на глубине восьми-десяти метров обнаружили подковы, старинные сабли. Как-то мое внимание привлекла странная серая полоса, шириной, приблизительно, до метра, я стал долбить это место ломом, и вскоре лом мой провалился в пустоту. Это было что-то вроде склепа, старинного захоронения. Я увлекся своей "археологией”, и в себя пришел от окрика охранника. Как сегодня помню, фамилия этого охранника была Волков. Он наставил на меня дуло винтовки. "Вылазь, покуда не пристрелил!” Я убеждал его, что обнаружил нечто интересное, но он только угрожающе покачивал своим оружием, смотря на меня взглядом, вполне соответствующим своей фамилии… О своей находке я больше не заикался.
На другой день на работу меня не вывели, а велели собираться на этап: начальник сдержал свое слово и я отправлялся пасти телят в далекую Сибирь…
На воротах лагеря, который я покидал, было написано "ТРУД ОБЛАГОРАЖИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА” Эта надпись врезалась мне в память.
(Конец первой части)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РУСЬ КАТОРЖНАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ташкентская пересылка, куда привезли нас из Чирчика (вернее, из П/Я Басу-1) была набита до отказа. Из нашей группы этапников, где было сто человек, отделили нескольких – в том числе и меня – и сунули в переполненную уже камеру. Здесь я немедленно обнаружил множество знакомых: из самого Ташкента и из родимых мест, кавказских. Наперебой здоровались, расспрашивали друг друга о новостях… Затем перешли к дому, к родным. В камере стоял невероятный гул от множества голосов, так что переговариваться было трудно.
Среди прочих знакомых оказался там и мой приятель Володя, парень моего возраста. Кличка его была – "Дочка”. Еще на воле он прославился, как замечательный певец: блатные песни в его исполнении никого не оставляли равнодушным… Я, кстати, сам как будто неплохо пою их; и теперь иногда, в кругу друзей, могу взять в руки гитару.
Увидевшие Володю прервали разговоры и стали просить его спеть. После долгих уговоров он согласился. На этот раз он пел лермонтовское: "Выхожу один я на дорогу…” Его напевный голос вновь поразил меня, хотя мне, конечно, приходилось его слушать множество раз. Это был истинный артист…
На Ташпересылке камеры были с большими решетчатыми дверьми. Когда Володя запел, во всем коридоре наступила тишина. Появился и начальник режима. Фамилия его была Плевако. Так звали знаменитого в дореволюционной России адвоката. Но был он евреем-ашкеназийцем, человеком необыкновенно дерзким и жестоким. Мы было думали, что начрежима прервет Володино пение, но и он сам, казалось, был покорен прекрасным голосом и стихами Лермонтова. Песня окончилась. Начальник обратился к Володе с такими словами: "Дочка, красиво ты поешь. Но если я еще раз услышу твой голос в камере – двадцать суток карцера тебе обеспечено… А на этот раз – прощаю." Все заключенные в один голос поблагодарили начрежима.
Через несколько дней нас загнали в телячьи вагоны, обмотали колючей проволокой состав – и поехали мы в бескрайнюю каторжную Сибирь.
Наш поезд остановился на станции Китой, под Иркутском. Станция эта была лагерной, и оттого звали ее – Китойлаг.
Только здесь я поистине узнал воровской мир и его законы, вернее, впервые увидел, как законы эти применяются "на практике”.
В этом месте я вынужден несколько отвлечься от своего повествования, чтобы дать "теоретическую подготовку” читателю.
Воровской мир на воле и в лагере – мир закрытый. В последние десять-пятнадцать лет появились воспоминания и рассказы из воровского быта. Все эти книги написаны не ворами, а "Фрайерами”, которые знали воровскую жизнь, во-первых, по-лагерю, а во-вторых – знали эту жизнь лишь "снаружи”. Неосведомленность таких авторов вполне понятна. Но и некоторые книги, написанные теми, кто имел отношение к воровской среде, по тем или иным причинам путают читателя.
Приведу только один пример. Через всю "лагерно-воровскую” литературу проходит слово "пахан”, то есть что-то вроде диктатора-главаря воровской группы. Так вот, никаких таких "паханов” нет и не было…
Естественно, что пожилые и опытные воры пользовались уважением своих товарищей. Если возникали какие-либо трудности, то к таким людям могли обратиться за советом, за помощью, чтобы они своим профессиональным и нравственным авторитетом повлияли на события. Но никаких преимуществ у даже самых уважаемых воров – не было. Попробовал бы кто-то, пользуясь уважением товарищей, потребовать себе большую часть добычи, или что-либо другое!.. Его авторитет немедленно упал бы, а сам он, скорее всего, лишился бы жизни.
Хочу описать случай, происшедший со мной в Махач-Кале. Я с товарищами (Иваном "Беспалым” и "Мишаней”) промышляли тогда около кинотеатра "Темп”.
Я расстегнул пиджак у одного фрайера и уже приготовился "выкупить” у него кошелек, как "Беспалый”, заметив, что я поимел солидного сазана и уже готов ощипать его, начал тихонько оттирать его от меня, рассчитывая заняться сам. Я его шепотом предупреждаю, мол не наглей Беспалый, мой сазан, а он делает вид, что меня вообще не видит. Тогда я сильно толкнул фрайера, тот сразу схватился за карман, а я начал выбираться из толкучки. Выбрался и жду, когда появится наша братия. Там я рассказал одному пожилому вору, по кличке "Спартак”, что произошло. Где-то через полчаса подвалил туда и Беспалый с Мишаней. Спартак начал было ругать их, но Беспалый оборвал его и обозвал меня "шандрастиком”. Я не выдержал и кинулся на него, но меня оттащили. Тогда я при всех предупредил его, что если еще раз засеку его за подобным делом, всажу нож в его поганое брюхо.
И многие поддержали меня, – заявив, что мол оголец прав, если так и сделает.
Много вокруг нас крутилось тогда так называемых "колымских фрайеров” – босяков, которые после отсидки за бродяжничество выдавали себя за воров и во время гулянок старались присоединиться к дармовому столу. Обычно этих блюдолизов мы гнали от себя, но голод и война развели на Руси столько бродяг, что воровской мир и его законы тонули в этой лавине.
Правителям страны всеобщего счастья нужна была дармовая рабочая сила для великих строек социализма, поэтому при малейшей провинности человека хватали и бросали в лагеря. А после освобождения, даже если и хочет человек завязать, вернуться домой, начать новую жизнь – то сделать это было очень трудно, так как не разрешалось вернуться в родные края, к родителям, родственникам, которые могли бы помочь встать на ноги.
Но вернемся к нашему рассказу:
Итак, что такое законник? Каким правилам и законам он должен подчиняться?
Хотя кое-где, в разрозненном виде, об этом уже говорилось, я повторяю все это по пунктам. Начну с поведения на воле.
Вор-законник должен быть абсолютно честным по отношению к товарищу, во время любой игры он должен честно расплачиваться при проигрыше и требовать того же от товарища по игре (о "заигранных” я уже говорил выше); вор не должен заниматься мужеложством. Страшное призрение вызывает тот, кто во время "дела” припрятал часть добытого для себя. Такой нарушитель принадлежит практически любому наказанию по выбору товарищей, вплоть до смертной казни. Вор-законник не имеет права также служить в армии, и не работает.
В лагере законы более суровы.
"Законник” может:
а) исполнять должность бригадира, если это не ведет к необходимости заставлять работать других;
Законнику запрещается:
а) выдавать товарища вышестоящему начальству;
б) подличать по отношению к кому бы то ни было: будь человек вором или фрайером;
в) занимать должность бригадира, если это связано с необходимостью давать подписку об обязанности сообщить по начальству о действиях находящихся в подчинении заключенных, сообщать о готовящихся побегах;
г) быть комендантом лагеря, завбаней, завпарикмахерской, поваром, хлеборезом, нарядчиком, кап-терщиком, медработником, бухгалтером и т. п. Одним словом, законнику в лагерях (при советской власти) запрещено выполнять любые работы, которые повели бы к облегчению его участи по сравнению с другими заключенными.
Здесь следует упомянуть, что до революции 1917 г., вплоть до 1930 г. законы лагерной жизни для воров были несколько полегче. Изложу их так, как слышал от воров 50–60 летнего возраста.
1. Не быть "сукой”, то есть в любых ситуациях не выдавать товарища, отвечать только за себя:
2. Не проигрывать того, чего у тебя нет;
3. Во время совместной кражи не припрятывать добычи. За это убивают на месте;
4. Не быть педерастов.
Нетрудно заметить, что эти четыре пункта позволяют вору делать все, чтобы облегчить свое существование в лагере.
После 1940 года положение в лагерях резко изменилось: появилось множество воров и групп воров, которые ничего друг о друге не знали, так как межворовские связи были нарушены. Если в зону попадал вор, о похождениях или хотя бы о кличке которого никто из находящихся в данном лагере не знал, его законником не признавали и отталкивали… Воровской мир пытался таким образом спасти себя от самозванцев и провокаторов. В результате этого возникло множество враждующих группировок, которые не признавали одна другую и жили по собственным законам. Итак, раздел произошел. Так продолжалось приблизительно до 1946 года. И тогда начальство перешло к главному, чтобы уничтожить воровскую солидарность: воров стали гнуть, то есть вынуждали их становиться суками, идти на службу к начальству, предавать товарищей.
История воровского мира сохранила нам имя первой "суки” – это был бывший вор Борис по кличке "рваный”. Он первым приступил к выполнению "государственного задания” – гнуть воров!.. Было это, как рассказывают, в 1946 году на Воркутинском лагпункте…
Из рассказанного ясно, что "сгибание” производилось руками самих "сгибаемых”, тех, кто не выдержал, предал, пошел на службу к начальству. "Кадры” предателей находились в самоохране. Об этом уже писали другие, так что я вернусь к своему рассказу.
xxx
Итак, в мае 1949 года я впервые попал в Сибирь. Мы, новички, ничего не знали о законах в этих отдаленных лагерях. Нас вывели из вагонов, построили… И тогда впервые прозвучала в моих ушах знаменитая присказка: "Здесь – закон-тайга. Прокурор – медведь”…
Атака началась с первой же минуты, когда наша колонна была введена на территорию лагеря. Мы услышали странную команду: "Воры-законники, отойти в сторону!” В недоумении мы переглянулись. Из строя, разумеется, никто не вышел. Команду повторили еще и еще раз. Пауза – все по-прежнему. Тогда из кучки начальства вышел человек в гражданском. Он вплотную подошел к нашему строю и, в упор уставясь на моего соседа, проговорил: "Что ж это ты, Старуха, приказа не слышал?”
Обращались к моему товарищу Саше. Его кличка была названа правильно. Старуха вышел из строя и его увели в какое-то помещение. Через некоторое время его вернули в строй… полуживого. Старуха любил хорошо одеться: он говорил, что вор не должен скупиться, быть всегда сытым, выбритым, аккуратным. До того, как увели его, он одет был в темно-синий бостоновый костюм и хромовые сапоги. Теперь на нем были какие-то жалкие лохмотья, не заслуживающие названия одежды. Он едва стоял на ногах. Нам пришлось придержать его… Что случилось?! На этот вопрос он ответил, едва ворочая языком: "Суки гуляют…” Я не понял и переспросил. "Суки там гуляют…” – еле слышно сказал Саша Старуха и умолк.
Позже я узнал, что этот в штатском, что вывел Сашу из строя, был его давним знакомцем, да и не только его… Это был некто Коля по кличке Бессмертный. Он узнал Сашу среди полутора тысяч человек…
