Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"
Автор книги: Абрамов Ерухам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Annotation
В этой книге сделана попытка информировать читателя о том, что его ждет, если он, к примеру, не стерпит кабацкого оскорбления и ответит на него по большому счету. Придется немного посидеть – вот и предлагаем вам ознакомиться с подробностями быта и основополагающими принципами тюремно-зоновского бытия. Читателю предлагается антология знаменитых побегов, которые могли бы войти (если уже не вошли) в «золотой фонд» преступного мира. На земном шаре не существует тюрем и прочих мест лишения свободы, которые не знали бы дерзких побегов и не менее дерзких попыток к бегству.
Ерухам Абрамов
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГЛАВА ВТОРАЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГЛАВА ВТОРАЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ОТ АВТОРА
Ерухам Абрамов
ЗАКОН ТАЙГА – ПРОКУРОР МЕДВЕДЬ
(ИСПОВЕДЬ)
Посвящаю эту книгу мученикам, что остались навечно лежать в земле, тем, кто пострадал от коммунистического насилия.
В ЭТОЙ КНИГЕ НЕТ НИЧЕГО ВЫМЫШЛЕННОГО. ВСЕ ВЗЯТО ИЗ ЖИЗНИ: ЛЮДИ, МЕСТА И СОБЫТИЯ, КАК НА СВОБОДЕ, ТАК И В ЛАГЕРЯХ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПО ПРОКЛЯТОЙ ДОРОГЕ…
Если попытаться рассказать всю историю моей жизни с самого начала, найти тот крохотный стерженек, за который как бы зацепилась моя судьба, – зацепилась, чтобы начать разматываться длинной, извилистой и пестрой лентой, – следует, вероятно, прежде всего вспомнить об одном раннем вечере…
Махачкала. Северный Кавказ. Я, совсем мальчишка, вышел прогуляться с приятелем по нашей улице. Меня подозвали к себе ребята постарше – и дали весьма увлекательное, нетрудное для меня поручение: проследить за неким человеком, вышедшим из расположенного невдалеке ювелирного магазина: куда он направится? Нечего и говорить, что я с огромным удовольствием выполнил доверенную мне большими "работу”. Награда, здесь же врученная, составляла пять рублей. По тем временам это было немало. Деньги я потратил тут же на какое-то лакомство.
Легкие заработки пришлись мне по вкусу. Я стал чаще появляться на улицах – теперь уж не только вечерами, но и с утра, прогуливал школу: надеялся вновь встретиться с теми, кто так щедро расплачивается за простое дело, почти игру…
Желание мое вскоре сбылось.
– Эй, малый, – услышал я знакомый голос, – поди-ка сюда.
Я оглянулся. Передо мною стоял тот самый парень, что дал мне первое задание. Он выглядел совсем взрослым: лет двадцати семи, кудрявый, с яркими черными глазами. Одет парень был превосходно.
– Хочешь пойти со мной?
– Куда?
– Туда же, куда и я.
Я согласился – и вскоре мы оказались в городском парке. В стороне от главной аллеи на открытом воздухе под навесом стоял бильярд: за столиками играли в нарды, домино, шашки. Игра шла на деньги. Мой новый друг усадил меня рядом с собою на лавку.
– Вот погляди на этого, слева, – он указал мне на одного из игроков, совсем молодого, щегольски одетого. – Это мой брат Алик. Его кличка – Муха. А рядом с ним Ахмед-азербайджанец…
– А откуда у них столько денег? – не выдержал я.
И в самом деле, игроки передавали друг другу довольно солидные суммы. Парень внимательно, чуть улыбаясь, смотрел на меня.
– А ты хотел бы иметь столько же?
– Да, – быстро произнес я.
– Ну что ж, пожалуй придется научить тебя, как деньги заработать. Уж тогда тебе не придется напяливать на себя лохмотья, – вроде тех, что сегодня на тебе. Ты приоденешься как следует – не хуже моего брата!
Рядом, под тентом, располагалось летнее кафе "Ласточка”. Там мы и продолжили нашу беседу Накормив меня, напоив лимонадом, даже плеснув в мой стакан немного вина, парень принялся расспрашивать. Я сразу ответил ему, как меня зовут, где я живу, но вот на вопрос о семье мне отвечать не хотелось: я опасался, что узнав о моих родных, парень поостережется связываться со мною, и все обещанное кончится ничем. В конце-концов я рассказал и о семье.
– Учишься? – последовал очередной вопрос.
– Конечно.
– Теперь слушай внимательно, дружище, – парень обнял меня за плечи. – О нашем знакомстве не болтай никому и нигде: ни в школе, ни с корешами, ни дома, понятно? Когда ты мне понадобишься – я тебя отыщу.
– А скоро это будет? – осмелел я.
– Ну, если уж слишком долго меня не повстречаешь – можешь придти сюда, на это место, и спросить обо мне…
– Как спросить? – перебил я.
– Спросишь: где Нос…
Нос?! От удивления я поперхнулся – и захохотал во все горло: возможно что и выпитый глоток вина дал о себе знать. Муха, Нос, – да что же это за имена? За все двенадцать лет жизни подобных имен мне встречать не приходилось…
– Ты все понял? – Нос поднялся из-за стола.
– Все.
– Вот тебе трешница, иди домой. И не забывай, что я говорил о болтовне.
Домой я вернулся поздно. Отец, впрочем, тоже еще не пришел с работы.
– Ты где ж так долго пропадал? – крикнула мать.
Я ничего не ответил. Вбежал в комнату – и засел за уроки. Но никакие уроки не лезли мне в голову: мысли мои возвращались к разговору в парке, к тому, что произойдет, когда Нос вновь позовет меня с собой… Я вспомнил о полученной трехрублевке. Достал ее из кармана, и долго любовался невзрачной смятой бумажонкой, за которую, однако, можно купить, что захочешь. А если таких бумажек много, то… Я куплю отцу, матери, братьям и сестре подарки, принесу мяса к обеду – и тогда мы заживем отлично! За этими радужными мечтами меня и застал голос матери: надо было выйти во двор помочь ей собрать развешенное белье, помочь по хозяйству.
Долгие три недели прошли в ожидании. Я даже стал забывать о своем таинственном приятеле. Как-то раз я возвращался из школы около полудня. Вдруг кто-то коснулся моей руки и я услышал:
– Ну, как дела?
В первые секунды я даже не узнал спрашивающего, но как только вспомнил – сразу же сказал идущим со мною из школы ребятам "до свидания”. Нос заботливо поинтересовался, все ли в порядке у меня дома, как идет учеба. Услышав, что все хорошо, он сказал:
– Сегодня вечером, часов в восемь, приходи на Буйнакскую улицу.
(Так у нас в городе называлась улица, выходящая к привокзальной площади).
Он объяснил мне, зачем и для чего приходить, но мне очень хотелось быть с Носом в позднее, почти ночное время. Целый день я не находил себе места, слонялся в ожидании. Но, наконец, свечерело. Я сказал матери, что иду к товарищу готовить уроки, – мол, задали так много, что придется готовить допоздна. Довольно ловко я увильнул от ее вопроса: к кому именно из товарищей я отправляюсь – ведь она знала их всех… Взяв с собою (по совету Носа!) книгу и тетрадки, я вышел из дому.
К восьми часам, как мне и было сказано, я стоял на месте. Минуты тянулись, словно годы. Носа не было. Я даже не знал, сколько мне пришлось ждать, ведь часов у меня не было. Я вглядывался в лицо каждого, кто проходил мимо и – ошибался… Пожалуй, я ждал не столько денег, сколько приключений, которые особенно любил, будучи крепким и смекалистым пареньком.
Наконец кто-то сзади подошел ко мне. Я резко повернулся и увидел Носа и еще двух. Обрадовался так, что меня в жар бросило, даже заговорить не мог.
– Долго ждешь?
И я, как взрослый, вежливо ответил, что только подошел, совсем недолго.
Нос похлопал меня по плечу и повел за собой. Шли мы долго, почти вышли к окраине города. Вошли в какой-то дом. За столом сидело несколько ребят. Все они были старше меня. Увидев нас, все поднялись, оставив карты. Было уже около десяти часов. Я очень устал от волнения и длинного пути, но старался не показать усталости. Когда мы вышли из дома, во дворе Нос сказал:
– Сейчас мы пойдем в одно место. Там тебе придется постоять в углу. Будешь ждать меня, покуда я сам не приду, или пришлю кого-нибудь…
– Просто так стоять и ждать?
– Не-ет! Ты должен внимательно следить за всеми, кто там будет проходить, а если заметишь милиционера – свистнешь два раза, когда он пройдет и больше ничего.
Мы шли не более пятнадцати минут.
– Все, – сказал Нос, – прибыли. Здесь и будешь прогуливаться от угла до угла.
Я "прогуливался” совсем недолго, но мне казалось, что прошла вечность. Да где же все те, кто выходил из дому вместе с нами? А может быть – надо мною смеются?! Поставили, как истукана – а сами ушли… Я хотел было уйти, боялся, что домашние начнут разыскивать меня. Было поздно. Я решил подождать еще немного, а потом – сбежать. И больше с Носом вообще не встречаться. Размышляя таким образом, я мерял шагами улицу, не забывая все же о милиционере, при появлении которого мне полагалось свистеть. Но милиционеры, как назло, не показывались…
И тут я услышал свое имя.
Пришел ко мне один из тех, кто находился в доме, куда привел меня Нос. Звали этого парня, немного мне и раньше знакомого, Васей. Прозвище его было "Лупатый”.
– Хватит стоять, потопали, – сказал он. – Я провожу тебя до дому, а Нос велел передать тебе вот это.
С этими словами Вася протянул мне пятнадцать рублей.
– А сам он где? – спросил я.
– Он обещал встретиться с тобою через пять дней.
Я жил сравнительно недалеко от "сторожевого поста”, где простоял так долго. По дороге мы с Лупатым судачили о том о сем, но думал я о другом… За что я получил эти деньги?
Дома спали. На мой стук вышел отец и принялся браниться, почему-де я шляюсь по ночам, надо было оставаться ночевать у товарища.
ххх
Шел 1941 год. К тому времени мне исполнилось тринадцать лет. Я решил оставить своих новых приятелей: всех этих Носов, Мух и тому подобное; стал прилежно заниматься, школу не прогуливал, проводил время с друзьями-одноклассниками.
Наступили дни летних каникул. Я был предоставлен самому себе.
Однажды мать послала меня в магазин. Она вручила мне деньги и хозяйственную сумку, и предупредила:
– Гляди, сынок, чтобы деньги у тебя не вытащили!
– Не беспокойся, – ответил я, подумав про себя: "Я и сам такой, что украсть могу…”
Придя в магазин, я стал в очередь (как и в те времена, так и Сегодня, в Советском Союзе без очереди ничего не достанешь). За мною, разумеется, тоже заняли очередь пришедшие позже покупатели. А впереди, возле самого прилавка, толпилось несколько молодых ребят. Люди покрикивали на них, они ни на кого не обращали внимания. Наконец подошла и моя очередь. Я расталкивал лезущих вперед мальчишек, стараясь не дать им пробиться к продавщице раньше меня… Попросил взвесить мне два килограмма сахару. Полез в карман за деньгами. Но денег там не оказалось! Покупатели орали на меня, чтобы я не задерживал очередь, обзывали жуликом, хулиганом, но я не двигался, не реагировал… Не помню, как выпихнули меня из очереди, как оказался я на улице. С пустой кошелкой и без гроша. Что делать? "Красть!!” – отвечал глухой рык из самого нутра души. – "Красть, как украли у тебя самого!”
Я был уверен, что деньги, данные мне матерью, я не потерял. Их украли. Украли такие же, как мои знакомцы Нос и Муха. Как я ненавидел их в эти минуты!.. Я подумал, что и мне они тогда дали краденные деньги, которые вытащили или отняли у кого-то вроде меня. Все замелькало у меня перед глазами, голова закружилась. Ничего не соображая, я начал в голос смеяться, но вовремя вспомнил, что нахожусь на улице… "Красть, красть!” – неистовствовал голос в моей душе, и мне казалось, что эти слова бросают мне в лицо встречные прохожие. – "У тебя украли – и ты укради. Разве ты хуже других?.. Кради у кого сможешь, но с пустыми руками домой не возвращайся: мать ждет сахара…”
С этими страшными мыслями я, сам того не замечая, брел по улицам, проходил мимо магазинов – больших и малых. Неосознанно, но как бы с определившейся уже целью, я внимательно осматривался, искал, где очередь побольше и потеснее…
К одной из таких очередей подбежал человек с корзиной. Он начал протискиваться вперед, говоря:
– Я впереди стоял, только на минутку вышел…
На ходу извлек из кармана кошелек, приготовил деньги, а кошелек второпях засунул в наружный карман. Я заметил это. Решил подойти к нему, стать вплотную, а там будь что будет. Начал пробираться следом за ним, а он уже стоял в голове очереди и объяснялся: "Вот, эта дама стояла за мной, она может подтвердить…” Сзади раздавались крики: "Совсем совесть потеряли, мы уже полтора часа торчим здесь – и никак к прилавку не подойдем!” Я стоял чуть позади незадачливого покупателя, в самой гуще разбушевавшейся толпы. Все толкались, и я тоже… Я выставил вперед руки, чтобы меня не раздавили – и поневоле руки мои оказались у бедер мужчины. Я хорошо запомнил, в какой карман он положил кошелек. Рука моя начала подниматься все выше, я засунул два пальца в его карман, нащупал долгожданный кошелек – и… Меня охватил страх. Я был весь мокрый, пот катил с меня градом. Но пальцы мои цепко держали добычу. Теперь оставалось только извлечь ее из кармана.
Мужчина продолжал доказывать, что он здесь был, но рассвирипевшие люди кричали, грозились позвать милиционера.
Не знаю, сколько времени прошло с момента, когда кошелек оказался у меня между пальцами. Казалось – вечность. Но, наконец, кошелек оказался у меня в судорожно сжатом кулаке. Я незаметно бросил его в свою кошелку и начал выбираться из толпы, но безуспешно: меня все яростнее толкали вперед, к прилавку. Меня спасло появление милиционера. Бормоча, что вот, мол, наконец-то наведут в очереди порядок, люди стали расходиться по своим местам. Я принялся потихоньку выкарабкиваться, желая оказаться от своей жертвы как можно дальше. И вообще, подальше от людей…
Мне не терпелось заглянуть в кошелек, но на улице я не решался сделать это. А между тем жаркое кавказское лето – стоял июнь – давало о себе знать: мне нестерпимо хотелось пить. Но никакие силы не могли заставить меня раскрыть кошелек на улице, а других денег у меня не было.
Время шло. Я вышел из дому в полдень, но летние дни на Кавказе длинные: четырнадцать-пятнадцать часов…
Я направился к морю – не на пляж, а на пустынный каменистый берег, находившийся против линии железной дороги. Правда, там сейчас как всегда рыбаки – кто с удочкой, кто с закидкой; стоят – ждут свою долгожданную рыбку!.. Но я-то спрячусь за большой камень, присяду на корточки, будто за нуждой. Никто не обратит на меня внимания, не помешает мне выяснить, наконец, что за добыча мне досталась.
О том, что меня ждут дома, что сахар я так и не купил, я больше не вспоминал. Скажу, что покуда дошла моя очередь, сахар кончился: так часто бывает. Отдам деньги – и все. Но вдруг в кошельке ничего нет!’ Сказать, что потерял деньги – неудобно. Признаться, что украли? Ни за что! Ведь я сказал, что у меня не украдут… Что же будет? Ничего не надумав, я решил все же сначала посмотреть, что там в кошельке, а уж потом предаваться размышлениям. Через несколько минут я буду у заветного камня: я с ребятами часто бывал в этих местах и заранее знал, под каким камнем я спрячусь. Как я и предполагал, вокруг никого не было и только возле самого берега, на мели, стояли в резиновых сапогах рыболовы. Я сел под скалой. Минуты через четыре, убедившись, что никто на меня не смотрит, никто не следит, я раскрыл свою кошелку и достал кошелек. Долго разглядывал его, не решаясь расстегнуть замочек. Наконец – решился…
В первом отделении оказались какие-то бумаги, видно, документы. А во втором: четыре тридцатирублевых купюры, красиво сложенные "красненькие” (десятирублевки) – семь штук. Одиннадцать трехрублевок. Всего 223 рубля бумажками и немного мелочи. Я попробовал прочесть документы, чтобы узнать, кому принадлежал этот кошелек, но ничего не понял…
Прыгая со скалы на скалу, я подошел к мосту и пошел в сторону дома. Мне предстояло перейти привокзальную площадь, оставляя в стороне магазины – в том числе и тот, где я побывал…
Я решил идти домой переулками, чтобы поменьше прохожих могли увидеть меня. Но как поступить с кошельком? Не идти же с ним домой. Сначала я собрался было выбросить его в мусорный ящик, но вспомнил о документах. Нет, не выброшу, а спрячу где-нибудь во дворе или в подвале, а через несколько дней незаметно подкину в какой-нибудь магазин. Там его подберут, отдадут в милицию…
Размышляя таким образом, я приближался к дому. Положил кошелек в карман, вошел во двор. Там никого не было. Я сразу вошел в заброшенный сарай, где под беспорядочно сваленными дворами спрятал кошелек. Положил несколько полешек сверху, чтобы получше замаскировать – и пошел в дом. Меня встретили только брат и старшая сестра.
– Где ты пропадал целый день?! Мать тебя разыскивать пошла по магазинам!
– Да я в очереди стоял… Сахар кончился, – я в другой магазин пошел – там тоже ничего не мог достать.
– Вечно ты ничего не можешь, – огрызнулась сестра.
– Вот завтра сама пойди и достань, – закричал я. – Вот тебе и деньги!
С этими словами я достал из кармана десятирублевку, такую же мать дала мне с собою.
Вошел отец и увидел, что мы ссоримся.
– Что случилось? – спросил он.
Я рассказал ему то же, что и сестре. Отец нахмурил брови.
– Ты, небось, не за сахаром в очереди стоял, а шатался со своими дружками, – сурово сказал он. – Совсем учиться перестал, хулиганишь, нас не слушаешь. Шляешься неизвестно где, дома ни черта не делаешь! Ведь скоро тебе Бар-мицву справлять, взрослый парень, а до сих пор торчишь в четвертом классе! – Отец повысил голос.
Тут пришла и мать. И она принялась бранить меня, подливая масла в огонь: припомнила при отце все мои грехи…
Родители ругали меня поочередно даже за ужином. Как мне помнится, в этот памятный день мать приготовила плов – с изюмом, на масле, с мелконарезанными ломтиками мяса. Впрочем, я так проголодался, что ел, не разбирая, что попало под руку, так быстро, словно боялся, что у меня отберут еду. Мать, зная что я ничего не ел целый день, положила мне больше всех…
После ужина я обещал отцу вести себя иначе.
Несколько дней я не выходил из дому: боялся. Деньги я спрятал под комодом, а монетки носил с собой.
Нас у родителей было шестеро: старшая сестра, еще сестра и трое малышей-братьев. С ними-то я игрался во дворе целыми днями.
Однажды мать обратилась ко мне с такими словами:
– Сынок, ты даже на улицу не выходишь, а друзья тебя не навещают. Может, поссорился с ними?
Я " молчал.
– Иди-иди, сынок, – ласково продолжала мать. – Погуляй с товарищами. Только не допоздна, а то отец придет – узнает, что я тебя отпустила и будет меня ругать.
До прихода отца оставалось не более полутора часов. Понятно, что на такой короткий срок идти мне не хотелось.
– Завтра днем идет очень хорошая картина для детей, – ответил я матери. – Завтра я и пойду. А сегодня посижу дома.
Это было в субботний вечер 21 июня 1941 года.
Настало воскресенье, 22 июня. В девять утра ушел в кино на детский сеанс. Не забыл взять с собою кошелек, чтобы выбросить его незаметно под скамейку и пересесть на другое место. На мелочь я купил себе билет, а осталось еще и на мороженое. Бумажных денег я не взял.
Шел знаменитый "Чапаев”. Я так увлекся картиной, что забыл о только что выброшенном кошельке. В одиннадцать часов фильм закончился. Я быстро вышел из зала и направился домой. Мне почему-то казалось, что за мной следят, я оглядывался, никого не обнаружил.
Возле нашего дома ребята с нашей улицы играли в "орел-решка”. Они были старше меня, лет по шестнадцати-семнадцати, и мне очень хотелось поиграть с ними.
– Можно и мне? – несмело попросил я.
– Деньги есть? – ответили мне.
Я показал свои копейки. Прежде чем приступить к игре, мне начали объяснять правила. Я хорошо знал их, но поддакивал, говорил: "Хорошо, хорошо”. Игра началась. Взлетела в воздух пятикопеечная монета. Упала на "решку”: значит, я выиграл. Получил гривенник. Настала моя очередь бросать. Я выиграл еще раз. Потом еще и еще. Словом, четыре раза подряд. За этот день я выиграл около шести рублей и пошел домой.
– Приходи завтра, – крикнули мне вдогонку, – еще поиграем.
Было приблизительно четыре часа пополудни, когда я пришел к себе. Поел, и хотел вновь выйти на улицу. Внезапно во дворе раздались громкие встревоженные голоса: "Война, война! Немцы на Советский Союза напали!” Я выскочил из дому. На улице было полно народу, все говорили о войне. Многие плакали, слушая по радио выступление Молотова.
Так началась для меня вторая мировая война.
Прошло несколько дней. О войне говорили с ужасом, слушали сводки Информбюро. Немцы захватывали город за городом, шли маршем по Белоруссии, Литве, Латвии… За два с половиной месяца в нашем городе почти не осталось молодежи: все, старше восемнадцати, пошли на фронт.
Настал сентябрь – и мы, мальчишки, пошли опять в школу. Многих учителей не было, они были в армии. Занятия шли вяло; дети играли в войну, подражая в игре тем из своих родных, кто ушел на войну настоящую… Уроков практически не было. С каждым днем наш класс пустел: одни пошли работать, другие – учиться какому-либо ремеслу.
В начале 1942 года я бросил школу и сделался настоящим вором: лазил по карманам, играл в карты, выигрывал, проигрывал… Жизнь моя проходила бурно. В свои четырнадцать я делал такие дела, которые и двадцатилетние творить не решались. Однажды я предложил двум моим "коллегам” проехаться по соседним городам, поскольку нас – и особенно меня – уже слишком хорошо знала местная милиция. Не только мальчишки, но и воры постарше слышали о моих проделках, завидовали мне. Бывало, что и угрожали, но я как и не слышал этих угроз. Страха я не знал, и воровская удача всегда сопутствовала мне.
Я и мои дружки разъезжали из города в город, по всему Закавказью. А родной мой город Махачкала, столица Дагестана, стоял посреди нашего пути. Ездили мы и на пассажирских, и на товарняках. Все чаще приходилось пристраиваться к санитарным эшелонам, которые везли раненых в тыл: по всем городам Кавказа и Закавказья.
Война чувствовалась все сильнее: стали приходить похоронки: так звались клочки бумаги, где сообщалось без подробностей о том, что "Ваш муж или сын погибли за Родину”…
С начала войны прошел год. В августе 1942 года мы возвращались из Баку. Денег у нас было много. Все подробности припомнить и описать невозможно, но читатель, вероятно, и сам догадывается, что вор – он без денег бывает крайне редко. В Баку мы приоделись во все новое, и ехали домой в пассажирском поезде "Баку-Махачкала”.
По дороге на вокзале мы видели поезда, откуда выгружалось множество людей: старики, женщины, дети. Это были беженцы из России. Впрочем, почти каждая станция была забита людьми, под перронами плыл русский, украинский и Бог знает еще какой говор. В Дербенте станция была так забита, что пассажиров проходящих поездов не выпускали из вагонов.
Махачкала встретила нас ужасной вонью. Мы сошли с поезда и стали выбираться на привокзальную площадь, зажимая носы. Откуда это? При выходе на площадь расположилась милицейская бригада по проверке документов. У нас паспортов не было, так как ни одному из нас еще не исполнилось шестнадцати. Пришлось придумывать, будто ездили в Баку к родственникам. Я велел товарищам пробираться по одному, да и сочинять по-разному. А если кого возьмут и найдут деньги, то говорить, что деньги даны родственникам для передачи родителям. В случае провала – друг друга не выдавать: воровской закон! Мы должны были встретиться возле столовой, что находилась невдалеке от площади.
Подходя к выходу в город, я увидел такую массу народу, которую и в праздники на параде не встретишь… Дети плакали, старики и старушки сидели, скорчившись на асфальте. Кто дремал, кто погружен был в горестную думу. Все цепко держались за свои пожитки.
У меня закружилась голова, и я не ответил на окрик: "Эй ты, документы!” Люди шли и шли. Милиционер махнул рукой и вытолкнул меня за ворота: подумал, наверно, что немой…
Вот оно что это такое – война! Только теперь я воочию увидел ее жуткое лицо. Неужто и нам придется скитаться по чужим городам, сидеть на асфальте, есть, там же и оправляться… Беженцы справляли нужду на месте, ибо для такой огромной толпы никаких туалетов не хватало. Оттого и поднимались над площадью тучи смрада: ведь жарища августовская.
Мы, как и было договорено, встретились у столовой, закусили. Разошлись, договорившись встретиться завтра, на берегу моря.
Дома меня встретили только мать и сестра. Мать на меня даже не взглянула, да и сестре было известно, что я стал вором и картежником. Рассказали мне, что соседка получила похоронку на сына, да и вообще – каждый день похоронки пачками приходят. Я поинтересовался, где отец. Мне неохотно ответили, что вскоре он придет с работы, и что он очень зол на меня.
– За твои хулиганские дела, – сказала мама. – Ты позоришь нашу семью. Мне в глаза людям стыдно смотреть из-за тебя, а отцу тем более!
Я ничего не отвечал, понимая, что расстрою родителей еще больше. А мне этого совсем не хотелось.
Вскоре пришел отец. За те дни, что я не видел его, он осунулся и похудел. Отец посмотрел на меня, а маме протянул какие-то бумажки: это были хлебные карточки.
– Ну, как дела, сынок? – наконец обратился он ко мне.
Я продолжал хранить молчание, ибо чувствовал, что мать очень боится нашей ссоры, боится того, что отец ударит меня – и тогда я окончательно уйду из дому. Но отец не тронул меня, и только спросил:
Когда же ты бросишь свои черные дела и возьмешься за ум? Ведь то, чем занят ты и твои дружки, долго продлиться не может: поймают вас и в тюрьму упрячут… А там несладко!.. Ведь война идет, неизвестно что со всеми нами будет. Бросил школу – так учись какому-нибудь делу, работай! Вот, если желаешь, я тебя учеником в часовую мастерскую устрою…
Во время этого разговора мать молча занималась приготовлением ужина, но ясно было, что она согласна с отцом. Словом, мои родители решили взяться за меня крепко. Отец говорил со мною долго, я не мог отказать ему – и согласился пойти в ученики часовщика: к двоюродному брату отца, Исаю (впоследствии я взял в жены его сестру).
– Ты уж не подводи меня, а я поговорю с ним завтра. Он мне не откажет… – сказал отец напоследок.
Я отправился спать, но сон не приходил. Все думалось о том, как трудно мне придется, если мои друзья начнут насмехаться надо мною, если я оставлю карты и воровство.
Утром я пошел к морю. Там, как всегда, собрались картежники, играли в "буру”. Я вступил в игру, но мне не повезло; проиграв довольно много, я вернулся домой злой, и лег спать натощак.
На другой день спозаранок меня разбудил отец. Мы пошли в мастерскую, где нас встретили очень приветливо и радушно. Хозяин мастерской познакомил меня с учеником – молодым парнем, назвавшимся Мишико. Мишико сообщил мне, что работа у них начинается в половину восьмого утра. Шабашить я должен был в половине третьего: как несовершеннолетний.
Прошли месяцы. Дни становились все короче, похолодало, начались дожди. А я все работал в мастерской. Часовое дело я освоил быстро, но платили мне гроши. Мастер, придя однажды к нам в гости, даже похвалил меня, сказав отцу:
Ты даже не знаешь, какой у тебя парень растет! Настолько разбирается в работе, что начал уже самостоятельно мелкие работы производить.
Отец, конечно, радовался в душе, что сын его наконец-то стал на правильный путь. Он надеялся, что я больше никогда не вспомню о прошлом. Так оно и было бы, если бы не случай…
Как-то раз я работал вдвоем с мастером. Мишико, моего товарища, в этот день не было: простудился. Мастер сказал мне:
– Посиди один, покуда я пойду проведать Мишико. Говорят, он крепко расхворался.
– Хорошо, – ответил я.
Мастер ушел, а я взялся за оставленное мне дело: будильник, который шел, но звонить – не звонил. Ремонт был несложный. Я настолько увлекся им, что не заметил, как в нашу мастерскую ввалились мои прежние друзья.
– Ого, вот и он! Посмотри-ка, заделался часовщиком! Вышел из игры! Ну, сколько ж ты теперь зарабатываешь, маменькин сынок? – издевательски спросил один из вошедших.
Не долго думая, я вышел из-за прилавка – и двинул шутника кулаком в живот. От боли тот согнулся. Тогда я огрел другого по зубам и вытолкал обоих вон.
Раньше они побаивались меня и никогда не решались бы вот так задираться…
Позже я узнал, что они искали меня по всему городу: опасались, что я угодил в милицию. Случайно узнали о часовой мастерской – и решили навестить меня.
Приятели мои, однако, не уходили, а остановились подле окна, продолжали разговор, как ни в чем нё бывало. Рассказывали, что после моего ухода ничего у них не клеится, всей добычи: несколько карманных краж на рынке, да еще беженские сумки и чемоданы…
Прогнав их окончательно, я вернулся в мастерскую, чтобы закончить ремонт до прихода мастера. Зачем-то заглянул в ящик, где всегда лежали деньги. Лежали они и сегодня… А может быть, он специально оставил ящик незапертым, чтобы проверить меня?
Включил репродуктор. Передавали последние известия. Левитан рассказывал о наших доблестных солдатах, отражающих вражеский натиск. А между тем немцы наступали и находились всего в семистах километрах от нас – в Ростове. Мне стало страшно.
Пришел мастер.
– Как дела, – поинтересовался он, – Никто не приходил?
– Никто, – ответил я.
xxx
Наступил 1944 год. Теперь уже советская армия гнала немцев. Я продолжал работать часовщиком. Дали мне разряд и перевели в другую мастерскую. Мастером там был Али Мудунов – лакец (одно из племен горного Дагестана).
Но дружки мои меня не забыли. Однажды, когда я возвращался с работы, навстречу мне попался Рома, – тот самый, что навестил меня не совсем удачно, получив довольно сильно…
– Ты куда? – спросил он.
– С работы.
– Давай-ка я тебя немного провожу. А вообще… не посидеть ли нам в ресторане? Поговорим. Я тебе расскажу кое-что.
– Ну, об этом не беспокойся: я угощаю. Идем?
Мне очень хотелось поболтать с ним, но я боялся самого себя. Он явно видел, что я колеблюсь…
– Ну?
– Пошли.
Вскоре мы оказались за столиком ресторана "Дагестан” Рома надиктовал официантке довольно обширный заказ, включая бутылку сухого вина. Официантка ушла и мы остались с Ромой один на один.
За три года, что мы не виделись, он повзрослел, вытянулся, стал, как говорится, интереснее. Одет был неплохо, а красивые карие глаза его ярко светились в густых черных ресницах… Я глядел на него и думал: "Встреть я его на улице – ни за что бы не узнал. А он-то меня узнал сразу. Неужели я совсем не изменился?”
Рома расспрашивал меня о семье, о работе и наконец спросил о главном:
– Ази, ты и в самом деле завязал навсегда?
– Да, – ответил я, искренне надеясь, что говорю правду.
– Я, признаться, завидую тебе, что ты так легко и быстро справился с собой… Молодец! Клянусь, молодец! А я вот и сам хочу завязать, да не получается… Полтора года в колонии отсидел. Научили меня там многому. Мы с тобой и знать не знали такого…
– Как же ты угодил в колонию?
– А помнишь, как мы с Мусой к тебе в мастерскую приходили? Ты еще меня по зубам треснул.
Я отрицательно покачал головой; быть может, он меня для того и притащил в ресторан, чтобы потом отомстить за оскорбление. Рома заметил мою нерешительность.
