Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"
Автор книги: Абрамов Ерухам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Сашу отвезли в фанзу. Раздели до-гола. Принялись избивать, заставляя кричать: "Я не вор, я не вор!” Подводили к нему других воров из этого лагеря, заставляли бить, пинать по ребрам, хлестать по лицу. Когда Саша от побоев терял сознание, прекращали побои. Потом Сашу вновь вернули в строй, чтобы показать всем нам, что ждет нас в случае неповиновения.
Надо сказать, что Коля Бессмертный был превосходным знатоком воровского мира, отличным психологом. Воров он знал, законы воровского мира – также знал. И со своей гнусной работенкой справлялся неплохо…
В Средней Азии, где мне довелось сидеть раньше, – как, впрочем, и на воле, – если среди воров появлялся кто-нибудь, о котором известно было, что он – сука, его всеми возможными способами убирали… О таких случаях сразу же становилось известно и в лагерях и на воле.
Но в Китайлаге нас встретила сплошная сучья орава. Эти мерзавцы были целиком и полностью в распоряжении начальства, выполняя его планы и замыслы… Командовал расправой над ворами сам генерал Булгаков Семен Иванович – начальник Китайлага. Это именно он произнес знаменитое "закон – тайга”, указывая в сторону сплошных зарослей, и – указывая пальцем в землю, – "прокурор – медведь”…
Когда нас, воров, отделили от остальных, то строем отвели в сторону. Затем начали заводить группами по пять человек на внутреннюю площадку зоны. Там находилось четыре фанзы – домики китайского типа. Меня завели в одну из этих фанз.
Меня окружили четыре жлоба. Трое русских, из заключенных, а один – "нацмен”, надзиратель, в форме. Потом я узнал, что он – азербайджанец.
Он и задал первый вопрос:
– Ты кто?
– Человек, конечно, не зверь.
Вошел Коля Бессмертный. Он обратился к одному из присутствующих:
– Ну-ка отведи этого к тому, что в другой фанзе и заставь быть по морде! Да покрепче!
Услышав его слова, я решил ответить резко, пока меня не вывели.
– Не хлопочи так сильно. Того, чего тебе хочется, все равно не будет…
Но договорить мне не дали. Двое подхватили меня, а надзиратель свел мои руки за спиною и подвесил за веревку, прикрепленную к потолку. Затем веревка натянулась и я повис в воздухе на вывернутых руках. В углу фанзы стояли валенки, набитые песком. Один из палачей взял из них и принялся наносить мне размеренные удары по бокам… После нескольких минут пытки я не чувствовал боли, ибо весь превратился в боль. А он колотил меня, приговаривая: "Хочешь жить?.. Хочешь?! Тогда говори: я не вор, я буду во всем помогать администрации… "Я не отвечал ни да, ни нет. Не было сил… Несколько секунд отдыха. Затем за меня взялись заново. Я почувствовал страшный удар по позвоночнику, – и больше уж ничего не чувствовал. Очнулся я через день.
Это было в одном из БУР-ов, точнее – в одной из фанз, отведенных в этом лагере под барак усиленного режима.
Я увидел над собой лицо Саши "Старухи”.
– Ничего, дружище, все будет хорошо, – уговаривал он меня.
Все тело ныло. Я был измотан и изуродован. Все же, кое-как собравшись с силами, я приподнялся и сел на нарах. Осмотрел новое свое место жительства…
xxx
Суки-стукачи безраздельно владели лагерем. Им разрешалось делать, практически, все, что в голову взбредет, но с ведома начальства, при условии, что они будут держать в узде других заключенных, заставлять их работать.
В этом лагере суки были комендантами, нарядчиками, бригадирами (хотя многие из них были совершенно безграмотны), завбанями, поварами, каптерщиками, заведующими изоляторов. Особенно жестокими были бригадиры, выжимавшие последние соки из заключенных. В этом лагере заставляли работать даже тех, у кого не было сил подняться. Их избивали до полусмерти и волоком волокли на работу.
Бывало и так, что такого бедолагу выволакивали в зону, раздевали до гола и заставляли стоять на пне, облепленным комарами и мошкарой. А в это время бригадир вместе с надзирателями, надев накомарники, любовались этим зрелищем.
…Как-то вечером, после тяжкого рабочего дня, в наш барак вбежал один из заключенных, совсем молодой парнишка, с криком:
– Суки идут!!! Человек десять, с пиками…
Мы вскочили. Но было уже поздно. Суки с пиками в руках стояли в дверях барака. К своему изумлению и отвращению я узнал в одном из них своего приятеля по воле – Витю "Чахотку”. Вот уж никогда бы не подумал, что и он станет сукой…
Я внезапно схватился за его пику, не давая двинуться вперед.
– Витя, да как ты мог сдаться и поднять руку на таких же?! Мы же с тобою на воле вместе "лазили”, вместе пили, с блядями кутили… И вместе расправлялись с суками. А теперь? Сам стал сукой и пришел со своей сворой гнуть нас… Уматывай, гад, отсюда, сучье отродье, мать твою в глотку!..
Он резко отпихнул меня.
– Уходи, армяшка, по-хорошему, а то я тебе ребра пересчитаю, а ты их не досчитаешься! Забудь мою кличку, забудь все, что на воле было…
Тем не менее он ушел от нас. Больше я никогда не встречал его. Позже прошел слух, что он умер от туберкулеза, которому и был обязан своею кличкой.
Мне трудно говорить это, но многое связывало нас на воле. Он был необыкновенно вежливым и чувствительным парнем. Никогда не мог понять, как вор может поднять руку на вора, как можно выдать товарища… Но лагерная инквизиция отлично знает свое дело – и он не выдержал. А много ли могло выдержать все эти побои и издевательства… Возможно, что и болезнь его, о которой он знал, также сыграла свою роковую роль, заставив его пойти по пути предательства…
Из ста с лишним законников, пришедших одновременно со мною в этот лагерь, осталось двадцать пять. Каждый день из барака уводили по нескольку человек – и больше мы не встречали их. Пришла и моя очередь. Как-то утром меня не погнали на работу, а оставили в бараке. Не выводя оттуда, меня начали бить по ребрам. Вскоре все ребра на левом боку были сломаны… После этого меня повели в баню "освежиться”. Раздели догола, обвязали веревкой – и начали опускать в колодец с ледяной водой. Час с лишним они измывались над моим изуродованным телом: то вынимали из воды, то вновь погружали, следя, чтобы я не захлебнулся и не умер, лишив их тем самым развлечения. Вдоволь повеселившись, меня бросили полуживого в изолятор-одиночку. На другой день пытки возобновились. Мне, как водится, предложили условия, но я не согласился. Издевательства длились до ночи, а на ночь, в одних трусах, меня оставили в "специальной” землянке… Я не смогу описать, что происходило со мною в этой адской яме. Я хотел наложить на себя руки, но что-то остановило меня…
На третий день в землянку просунулась голова Коли Бессмертного.
– Ну, как поживаешь? Может одежу тебе подать? Ты уж, сделай милость, оденься… А может, ты еще не выспался, граф Монте-Кристо?
По указанию Коли, зав баней вернул мне мои вещи. Затем меня, окоченевшего, отвели в какую-то комнатушку, а сами вышли… Как я узнал позже, между завбаней и комендантом Колей произошел спор по моему поводу. Завбаней ни в коем случае не хотел отпускать меня, не согнув. Ведь он и сам был бывшим вором-законником. Звали его также Колей, а кличка его была – Дух. Так все его и звали. Однако наш психолог-комендант утверждал, что мол, "это кавказское племя согнуть невозможно”. На том и порешили. Меня вернули в нашу фанзу. Там сидело человек шестнадцать. Все были погружены в тяжкие раздумья.
Навстречу мне поднялся Саша.
– Где ребята? – спросил я.
– Кого согнули и в другие лагеря отправили, кто не выдержал и концы отдал… Такая, одним словом, житуха.
А рабов-каторжников все гнали и гнали: каждый день, каждую ночь. Не хватало бараков, даже мисок для пищи. Во время ужина или завтрака было не во что принять еду от раздатчика, и некоторые заключенные накладывали суп и кашу в снятый с ноги ботинок: боялись, что если сначала суп, то каши потом не достанется… Кто был пошустрее – выживал. Слабые умирали как мухи. Именно из них и готовили стукачей.
Именно в эти дни, когда начальство было занято вновь прибывшими каторжниками, в нашей бригаде случился побег: прямо среди бела дня, на объекте. Побег был глупым и необдуманным, так что провал не заставил себя ждать. Двое горемык незаметно подобрались ближе к лесным зарослям, выскочили с территории объекта – и пустились бежать. Их немедленно догнали. Одного пристрелили на месте, другому – всадили пулю в рот, когда он собирался что-то сказать своим тюремщикам, просил о пощаде. Это уже второй раз, что я видел такую смерть. Он, однако, умер не сразу… Когда нас привели обратно с объекта в лагерь, на возвышении возле вахты мы увидели два тела: одно неподвижное и другое, медленно шевелящееся. На этом месте они пролежали три дня, причем раненный каторжник все не умирал. Затем ему "контрольным выстрелом” продырявили голову. Оба трупа выбросили в общую яму.
Скорее всего, они бежали, зная, что погибнут. Искали смерти. Я пишу эти строки и мне начинает казаться, что люди не могут поверить в правдивость моих строк, так как у меня у самого, пережившего все это, – мурашки бегают по телу. Но это было, есть и будет в советских лагерях, при их зверском режиме. Иногда я перестаю писать, бросаю ручку и ухожу от письменного стола. Окунаясь в далекое прошлое моей жизни, я не перестаю удивляться, как я мог выжить и уцелеть. Ведь случалось, люди, истощенные и измученные непосильным изнурительным трудом, бросались в запретную зону лишь для того, чтобы их пристрелили, как за побег. Смерть была безразлична им, ведь мертвым завидовали живые. Так и мне не раз хотелось броситься в эту запретную зону и быть растреленным, одним махом сбросить с себя непосильное ярмо. А охрана знала, что эти люди не готовят побег, просто идут на смерть, и они стреляли, не задумываясь, в упор.
В нашу фанзу поселили четырех новеньких: Саша "Бодайбо”, Коля "Кац”, Миша "Поташ”, и еще один Миша – "Зверь”. С ним у меня произошла такая история.
Дело в том, что Мишу Зверя я знал с детства. Семь лет мы не виделись, он возмужал, был выше среднего роста, здоровенный, действительно зверь… Он как и я был евреем. Считался законником среди нас.
Убедившись в том, что он и есть тот самый Миша из Грозного, я заговорил с ним на нашем языке, но в ответ услышал:
– Друг, я не тот, за кого ты меня принимаешь, и твоего языка я не понимаю…
Это меня не остановило. Я продолжал говорить с ним на нашем языке. Уж очень меня заело его нежелание признаваться, притворство. Возможно, что причиной этому было одно неприятное для него дело. В свое время он крупно проигрался, а расплачиваться – нечем было. Ему дали срок для уплаты и он поехал добывать деньги. Но по дороге он попался на воровстве и его засадили в тюрьму. Вот тут-то он нарушил воровской закон: он обязан был сначала расплатиться, а уж потом "лазать”. Следовательно, совесть его перед воровским миром была нечиста, и по нашим законам он считался заигранным… Все это я выложил ему на нашем языке, а в заключение добавил: "Если хочешь, я все это повторю на русском языке!”
Миша "Зверь”, услышав все мною сказанное, пришел в неописуемую ярость: казалось, что он немедленно зарежет меня на месте. Его вспышкой заинтересовались присутствующие. Они принялись наперебой спрашивать, что произошло, но я прервал их вопросы: "Если Миша хочет, пусть сам скажет, в чем дело”.
Однажды Саша "Бодайбо” пригласил меня "побеседовать”. Предложил закрутку анаши, и начал осторожно выяснять, что именно мне известно о Мише "Звере”. Мгновенно поняв, к чему он клонит, я сказал:
– Знаешь, Саша, ты хоть и старый тигр, но и я – молодой барсенок. Я ведь понимаю, что именно тебе хочется услышать. Но мелко же ты плаваешь, если надеешься у меня что-либо выудить.
Анаша подействовала на меня. Я вновь принялся дразнить Мишу, но, разумеется, на нашем языке. Он злобно ходил взад и вперед по бараку, положив обе руки за спину, подходил ко мне, щелкая зубами… По закону вор с вором не дерется, а доказывает на сходке воров, что собеседник оскорбил его. Если это доказано, то истец становится пред виновным и дает ему пощечину. Ни о каком серьезном избиении речи быть не может. В этом есть глубокий смысл. А уж если произошло нечто непоправимое, оскорбление нанесено непрощаемое, – то виновного ждет смерть. И никак не мордобой…
Итак, Миша бесновался, требовал, чтобы я перевел сказанное ему на русский, но все же не признавался, что отлично понимает каждое слово. Я тоже завелся.
– Согласен!
Все в нашей фанзе замерли.
– Я перевожу, – объявил я. – Миша, слушай внимательно-внимательно! Дорогой Миша, не пососешь ли ты у меня хуй.
Хохот заглушил мои слова. Тряслась наша дряхлая фанза, а Миша ругал меня на чем свет стоит.
xxx
За меня принялись вновь: три дня подряд меня держали на вахте, издеваясь, мучая и пытая. Уже не выдерживая побоев, я сказал присутствующему при пытках начальнику режима: он, как будто, был в полковничьем звании.
– Гражданин начальник! Я родился на Кавказе и мать родила меня стоя. Когда я вырос, то она завещала мне не быть подлецом. А если придется умереть, то умереть, как мужчина. Лучше умереть молодым, чем быть старым подлецом – вроде вас… Да сохранит Бог перенести все то, что перенес я от ваших рук и от рук ваших братьев-убийц…
Не успел я закончить свою речь, как вновь на меня набросились суки. Те, кто еще недавно вместе со мною ели, работали, спали, а сегодня, превратившись в негодяев, хотят весь мир утащить за собой. Потерявшего сознание, меня отволокли в фанзу и бросили на нары. Избили меня до того, что я стал оправляться кровью. На другой день раны мои дали о себе знать с удесятеренной силой, но меня погнали на работу. Товарищи, держа меня под руки, шли рядом со мною. Среди нас был один вор из Иркутска – Паша "Японец”, имеющий за плечами много лет заключения.
В полдень на объект пришла группа сук. Когда Паша увидел их, он схватил столярный топор и пошел к ним. Суки ничего не подозревали. Паша буквально вплотную подошел к некоему Юре "Шраму”, бывшему вору из Омска и одним ударом разрубил ему голову: она рассеклась как арбуз. Суки, увидев, что происходит, кинулись на нас с ножами. Пашу "Японца” они зарезали на месте. Мы не остались в долгу. Началась резня. Ко мне рванулся один из сук, держа в руке нож. Я едва успел схватить его за руку… И по сей день у меня на пальцах видны шрамы от тех порезов.
В это время послышались выстрелы охраны. Они бы поубивали нас всех, но мы вовремя прекратили бой.
Нас построили и повели в зону. Измученных и полумертвых пинками загнали в изолятор… Ночью я проснулся от боли в голове: кто-то зубами впился мне в темя… Это был тот самый, с ножом. Я выл от невыносимой боли. Товарищи, как могли, перевязали мне рану каким-то тряпьем. На утро нас разбросали по-двое по камерам. Я попал вместе с одним персом по имени Гафар. Еле стоящих на ногах, нас бросили в залитую водой камеру изолятора. Предупредили: "Сегодня будет вам варфоломеевская ночь!” – и ушли… Двери захлопнулись. В углу валялись несколько досточек от развороченных нар, от которых осталась только рама. Мы с Гафаром кое-как пристроили эти досточки на рамы и уселись, поджав ноги.
Делать было нечего. В лагере началась резня. Суки убивали воров, так как те, немногочисленные и разделенные начальством, не могли ничего сделать… Мы ждали своей участи. Чтобы убить время, начали вспоминать прошлое. В десять вечера, или около этого, наш разговор был прерван шумом в коридоре. Шли суки.
– Начнем отсюда, – сказал кто-то за дверью.
Мы втиснулись в стену, ожидая смертного часа, готовясь дорого продать свои жизни. Пока суки в коридоре обсуждали, что да как, кого прикончить раньше, подоспел "комендант” – Коля "Бессмертный”. Своим властным голосом он заорал: "Всем уйти отсюда! Вам не убивать велено, а гнуть, применяя все методы! Гнуть, понятно?!” Так он спас нас от неминуемой гибели.
С утра нас начали выводить из камер. Дошла очередь до меня. Меня впихнули в комнатку. За письменным столом сидел начрежима. Его фамилия была Григорьев, – это ему я сказал все, что было у меня на сердце…
Начались уговоры и угрозы.
– Гражданин начальник, – сказал я, – я предпочитаю смерть. Это лучше, чем быть такими как они, – и указал на группку стукачей-сук в углу.
Меня схватили. Левую руку заложили в дверной косяк. И стали закрывать дверь.
Я лишь кричал: "Убейте, убейте меня сразу! Сукой я все равно не буду… "
Руку освободили. Словно труп, я рухнул на пол. Сам Григорьев, сопя как дикий зверь, начал топтать меня ногами.
Через двое суток я очнулся в незнакомой камере. Местные ребята рассказали мне, как я попал сюда, как меня приняли за мертвеца, но когда я пошевелился, перевязали мои раны…
Я подумал: как избежать бессмысленной и неминуемой смерти? И решил – расколоться. Чтобы меня послали на пересуд…
Я рассказал одному заключенному, что настоящая моя фамилия вовсе не Якубов, а Абрамов, что 2 мая 1948 года я убил такого-то, скрывался… Словом – все. Тот рассказал другим, те – сукам. А уж суки понесли известие к начальству. Через несколько дней меня вызвали к оперуполномоченному. Все сказанное в камере я повторил и ему, со всеми подробностями. Позднее мне пришлось от всего отпираться на следствии, но жизнь я свою спас.
Не пришло и четырех недель, как меня вызвали и сообщили:
– С вещами! На пересуд.
К тому времени я уже вновь был в своей фанзе, с друзьями. Услышав, что мне велено собираться, они решили проводить меня до вахты. В это время к нашей компании подошел Коля "Бессмертный”. Обращаясь к одному из провожающих меня, он громко сказал:
– Ты, падло, забыл, сколько раз мне ноги целовал?! А ты, стерва, сколько раз говорил, что не вор?!
Так, переходя от одного к другому, он выдал "характеристики” на всех.
И пусть Бог будет свидетелем того, что сказал он обо мне:
– Чего вы все, вместе взятые, стоите по сравнению с этим зверенышем?! Нам не удалось согнуть его. Вот он и уезжает на пересуд.
Никто не знал, почему меня вызывают. Даже Саше "Старухе” я ничего не сказал…
Попрощавшись со всеми и поцеловав на прощанье Сашу, я направился к выходу. Навстречу мне с протянутой рукой приближался "Бодайбо”.
– Ну, прощай. Ты много увозишь с собою: так и не сказал нам ничего о Мише "Звере”, – проговорил он тихо, почти шепотом.
Я ответил ему, что, мол, если доведется на Колыме встретиться, тогда и поговорим об этом. А "Зверь” – парень неплохой.
Меня привели на вахту. Там находился "Бессмертный”. Упомянув о Саше "Старухе”, как о своем хорошем бывшем товарище, он перешел к нравоучениям:
– Вот… Везут тебя на пересуд. Возможно, что родные тебя выкупят. Ты уж их слушайся. Молодой, здоровый… Будь человеком, брось воровство. Сам видишь, что теперь в лагерях творится. Это не тридцатые годы, когда воры всем заправляли и жить в зоне полегче было.
Меня увезли в Иркутскую пересылку.
Будущее меня не страшило. Я не слишком твердо представлял его, зная лишь одно: надо выдержать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
По прибытии в Иркутскую пересыльную тюрьму меня немедленно загнали в камеру. Я был очень рад этому, так как был жестоко измучен. Мне повезло, и я проспал трое суток, поднимаясь лишь на еду.
На четвертые сутки я проснулся от шума в камере. Привезли очередного заключенного. Это был мужчина в цвете лет, здоровенный, стройный, настоящий русский богатырь. Кто-то из сокамерников внезапно встал и двинулся к нему навстречу, распахнув объятия.
– Вань, тебя каким ветром сюда занесло?! – звучно произнес он.
– Макар, и ты здесь!
Они троекратно расцеловались, и, сжимая друг друга в объятиях, зарыдали в голос…
Заснуть я уже не мог, а во все глаза следил за встречей двух сибиряков (оба они были из-под Иркутска, работали в леспромхозе до войны, а вернувшись с фронта, возвратились к прежней работе).
Эта встреча заинтересовала всю камеру. Принялись расспрашивать. История Вани была одновременно и смешной и жутковатой.
Как-то вернувшись с работы, Ваня неудержимо захотел свою жену. Но в ответ на его домогательства уставшая Фрося (так ее звали) сказала, что пускай он, мол, погодит: вот стирку закончит, детей уложит, тогда и побалуемся (детей у них было шестеро). Ваня обиделся и ждать не стал: взял Фросю силком. Зареванная, сердитая Фрося вернулась к своим домашним заботам – вышла во двор развешивать белье. Тут подвернулась соседка. Фрося рассказала ей о мужнином поведении. "А ты пойди в милицию заяви, – подлила масла в огонь соседка. – Пускай его там попугают…” Фрося послушалась. Пришла в отделение, попросила, чтобы ее Ваню "попугали”. В милиции все, ею рассказанное, записали, а затем – предложили Фросе расписаться под протоколом. Не прошло и часа после возвращения Фроси из милиции, как к их дому подъехал "воронок”. Ваню увезли…
В милиции он кричал, чтобы ему хоть сказали – за что, но ответом было: "На суде узнаешь”.
Из милиции его перевезли в тюрьму. На другое утро встревоженная Фрося прибежала узнать, что с мужем, почему домой не отпускают. "А мы его без суда отпустить не можем, – сказали ей. – Теперь уж как суд решит, так и будет”.
Суд был скорым: восемь лет лагерей за изнасилование.
На суде Фрося исходила криками: "Ванечка, я ж не хотела, я ж только попугать… Вы ж мне обещали, что поговорите – и отпустите, а вы вон что! Ко детей кормить теперь будет?!”
На все ее вопли ответил Ваня:
– Ну, подлая, посадила меня! Теперь, слава Богу, хоть от домашних забот избавлюсь. Сама, сука, корми, работай, воспитывай, а меня – больше тебе не видать!
На этом рассказ Вани кончался. Эта бесхитростная история российского мужика потрясла всех, а ведь в камере находились люди, прошедшие огонь и воду.
Через несколько дней меня и еще нескольких сокамерников посадили в "Столыпина” – и повезли…
Вагонные встречи частенько бывали необычными.
Кажется, на станции Тайшет к нам подсадили пленного японца (не забывайте, дело происходило в 1949 г.!). На родину его не отпускали и он работал грузчиком. Однажды, разгружая вагон, он позарился на кусок мыла. Его осудили по знаменитому "указу 1–1” на шесть лет. Причем если до сих пор он сидел среди своих соотечественников в лагере-поселке для военнопленных, то теперь его везли в русский уголовный лагерь "на общих основаниях”.
С японцем этим в нашем вагоне произошла обычная история: он просил охрану вывести его "на двор”, а ответом было "подождешь…” Проситься он начал утром, а к полудню стал корчиться и кричать тонким детским голосом: "Начальник, вода хуй бросай!!’”…
Наконец он не выдержал – оправился в собственный резиновый сапог.
На обед нам давали отвратительную ржавую селедку – обычная еда. Сидя на верхней полке, я старательно очищал полученную рыбину. Сквозняк подхватил клочок шкурки – и она оказалась на груди охранника, стоявшего за решетчатой дверью: села ему прямо на комсомольский значок…
Охранник пришел в ярость: "Кто бросил!?”
Я застыл с селедкой в руках.
– Ах ты, стерва, сволочь черномазая!
– Это ж случайно, извините.
Меня вывели из "купе”, швырнули на пол. Били руками и ногами по лицу, в живот. Затем закрутили руки за спину "ласточкой” – и принялись колотить по ступням ног…
Я молчал. Но когда один из них размахнулся, чтобы в очередной раз ударить меня, я не выдержал и плюнул ему в лицо. Это придало им "энергии”: били меня уже не беспорядочно, а по очереди, стараясь покалечить. Я изловчился, приподнялся, и когда тот, на кого попала злосчастная селедочная шкурка, оказался рядом, я изо всей мочи "угадал” его промеж ног… Он с криком присел.
Больше я не помню ничего. Меня избивали от обеда до отбоя – 10 вечера.
До самого Новосибирска я не слезал с нар, не мог даже пошевелиться.
…Новосибирск, вернее – новосибирская пересылка, встретила нас мелким октябрьским снегом.
Тысячи будущих каторжников толпились во дворе пересыльного пункта, кое-кто лежал прямо на мерзлой земле, не имея сил держаться на ногах. Здесь были эстонцы, латыши, финны, западные украинцы, мужчины, женщины с грудными детьми, которые замерзали у них на руках… Шло "переселение”. Мне вспомнилась привокзальная площадь родной моей Махачкалы. Но тогда людей гнала война, а теперь?.. Надо полагать, что среди этих ссыльных было достаточно таких, которым пришлось побывать на нашей вокзальной площади… Или на какой-либо иной.
Прошло три дня – и меня повезли в Челябинскую пересылку. Там был воистину ад, описать который я и по сей день не решаюсь. Убежден, что в гитлеровских лагерях было лучше. Людей не успевали хоронить. Полно было "товару” для воров, но у кого – и для чего – было воровать?..
По приезде нас повели в баню. Ко мне подошел парень из Москвы. Как помнится, звали его Юра.
– Не вздумай купаться. Тут одна сучня. Как узнали, что ты законник, решили тебя убить…
Едва он произнес это, как в баню с деловым видом вбежал местный начрежима.
– Воры-законники, в сторону!
Мы незаметно покинули помещение…
К тому времени по всему пространству ГУЛАГа были созданы специальные лагеря для воров и сучни, где законников, находящихся в меньшинстве, зверски убивали. На Воркуте, Колыме, по всему Дальнему востоку шла резня. В центральной России было поспокойней – волна еще не докатилась до тех краев.
В Челябинске нас продержали совсем мало.
Я сладко заснул на своих нарах. Разбудил меня горький женский и детский плач. Поезд стоял на маленькой станции. Оказывается, близлежащее село в полном составе провожало в лагерь последнего мужчину. Кто пропал на войне, кто не вернулся, а остальных – посадили. Это был последний…
Я лежал и думал: "Неужто так по всей России?.. "
Размышления мои прервал возглас:
– Слезай, кавказец, тут нам твоего землячка подкинули…
Я спустился со своих верхних нар. Внизу сидело настоящее чучело. Он – "земляк” – был едва прикрыт жуткими лохмотьями, на ногах – полуразбившиеся лапти. От него исходило невыносимое зловоние. Я все же подобрался поближе и спросил:
– Откуда ты, земляк, кто по нации?
– Я – армянин из Франции, – отвечал он на ломаном русском.
– Да как же ты попал сюда из свой Франции? Да еще в тюрьму??
Он отмалчивался. Поняв, что он не слишком доверяет мне, я негромко поведал, что я сам – тоже кавказский, еврей из Махачкалы.
Мы накормили его, чем могли. Когда он немного пришел в себя, то рассказал такую историю. Русский он знал совсем плохо, так что некоторые слова и детали остались мне непонятными. Но вот эта история.
"Француз” прибыл к нам из Марселя. Его родители покинули родину во время армяно-турецкой резни. Жили они богато и дружно. Отец его владел рестораном и обувной фабрикой. После окончания второй мировой войны по всей Европе и, конечно, во Франции появились пропагандисты из СССР. Они призывали всех, кто покинул свою землю, вернуться в "социалистическое отечество”, где нет капитализма и классовой борьбы… Призывали, так сказать, воссоединиться со своей исторической родиной, с народом, избавившим весь мир от коричневой чумы.
"Француз” заразился этими призывами…
– Всей семьей приехали? – прервал я его рассказ.
В ответ послышались рыдания, разрывающие душу: беспомощные, детские… Мы успокоили его, и он продолжал:
Мое счастье, что я один приехал. Мы так договорились: я приеду, осмотрюсь, а потом напишу. Если все в порядке, то и их вызову, а если что не так – и сам вернусь… Мне очень уж хотелось вернуться домой, в Армению, я от отца столько о ней слышал, все такое хорошее, радостное… Оформил документы и поехал. Советских законов, понятно, не знал: чемоданы мои были битком набиты ценностями. По прибытии в Батумский порт, ко мне подошли двое – и вежливо взяли мои чемоданы, весь багаж. Я подумал – носильщики. Прямо с парохода нас посадили в автобус и повезли. Ехали мы долго. Автобус остановился у какого-то барака. Туда нас завели. Вскоре появились люди в военном и гражданском. У них я поинтересовался, когда смогу я получить свой багаж.
– Какой еще багаж?
– Чемоданы мои!
– Они были с вами в автобусе?
– Нет, я их вашим людям передал, что ко мне в порту подошли…
– Ничего не знаем. Раз их с вами в автобусе не было, мы ответственности не несем!
На этот раз разговор кончился. Все прибывшие поняли, в какую ловушку попались: ведь ни единой души к пароходу не подпускали, охрана стояла, так кто же, кроме чекистов, мог к нам подобраться. Все было задумано заранее…
"Француз” рассказал, что многие из прибывших везли с собою легковые машины, разобранное заводское оборудование шло за ними, много было и иностранной валюты… Все это под разными предлогами и при помощи циничного жульничества было конфисковано.
Он поведал нам об одной семье, которая прибыла вместе с ним. Поняв, что их подло обманули, отец и четверо сыновей, на последние деньги, что были у них в карманах, купили в городе охотничьи ружья – и решили перейти турецкую границу. К ним примкнули два брата-близнеца – приятели одного из сыновей. Отец с сыновьями были убиты, но одному из близнецов удалось прорваться. Его турки отпустили, и он стал разъезжать по стране, рассказывая о том, как его заманили в СССР. В Турции в те дни пропаганда за возвращение армян в СССР была в самом разгаре.
В одном из турецких городов армянин убил такого пропагандиста прямо на собрании… Его чуть было не растерзала толпа "восторженных слушателей”, но ему удалось убедить людей в своей правоте: он сообщил им все, что знал о подлом замысле коммунистов. Многих удалось ему спасти от роковой поездки…
В 1946 году нашего "француза” осудили за антисоветскую пропаганду и за сговор с перебежчиками. Теперь его везли на пересуд.
xxx
Наш поезд приближался к Харькову.
В печально-известной своей свирепостью харьковской пересылке на Холодной Горе, мы с армянином-французом попали в одну камеру. Здесь же находилось несколько бывших советских офицеров, служивших в Румынии. Среди них был один капитан-еврей, осужденный на десять лет по 58-й (за измену родине). История его "посадки” очень интересна.
– Было нас шестеро евреев там, – рассказывал он. – Вызвали нас к командиру, выдали еврейские молитвенники, талес, тфилин, и приказали ходить в местную синагогу. Я, хоть в детстве даже и Тору изучал, все давно забыл, ни в какого Бога не верил, только в коммунистическую партию… Но приказ – есть приказ. Ходили. А потом нас арестовали за связь с сионистами и сунули десятку… "
Этот офицер знал французский язык. Узнав, что здесь находится человек из Франции, он попросил его спеть какую-то популярную песню. Бедняга-армянин пел – и плакал…
Перед тем, как расстаться с французом, я сказал ему:
– Если тебя освободят, то эти лохмотья, что на тебе, увези с собой в память о Советской России.
xxx
Из Харькова меня перевезли в Ростов-на-Дону, а уж оттуда – в Махачкалинскую тюрьму, по месту совершения преступления…
Тут-то мне все было знакомо. Никто еще не знал, что я "дома”…
Несколько дней меня держали в одиночке, на прогулку также выводили одного. И наконец – вызвали к следователю.
