Текст книги "Закон тайга — прокурор медведь: Исповедь"

Автор книги: Абрамов Ерухам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

"Фашисты” зауважали меня после этой истории…

xxx

Чувство радости и одновременно страха перед будущим владело моим существом. Радовался я, понятно, тому, что с каждым прожитым днем приближалось мое освобождение… Дома, в родном Дагестане, ждали меня отец, жена, родные. А страшило меня не только то, что отвык от жизни вольной, нетюремной, нелагерной, но и необходимость дотянуть оставшиеся месяцы в заключении…

Быть может, это покажется кое-кому отвратительным, но я обязан сказать: многие воры-законники завидовали тем своим товарищам, которые вот-вот должны были освободиться. И эта зависть толкала оставшихся на всяческие мерзкие выходки и провокации. Он, видите ли, уходит, а мы остаемся!

Именно такие чувства и привели к описанному выше "кухонному скандалу”. Питерский и Мазай знали, что политзаключенные с недоверием и с подозрительностью относятся ко мне, и сознательно втянули меня в хитро задуманную интригу. В порыве гнева я мог убить повара и стал бы вечным лагерником. Мог бы, как им казалось, и разоблачить воров. Тогда бы смерть настигла меня. Знали и то, что политические, с которыми я работаю, непременно расскажут мне о грязных слухах. И опять-таки надеялись, что не вытерплю я этого оскорбления и совершу что-нибудь непоправимое… И тогда мой лагерный срок с неумолимостью начнет раскручиваться.

Я постоянно ждал, что они выкинут еще какую-нибудь гадость, поэтому находился в постоянном напряжении. Чтобы расслабиться, стал частенько выпивать. Постоянная настороженность даром не проходит, и иногда я терял контроль над собой. Напившись после работы, я приходил к ним в барак и молча, упорно глядел на них. Вызывал на разговор. Страшная злоба кипела в моей душе. Ведь именно после собранной мною сходки они заказали свой шикарный обед на кухне, специально велели повару держать его открыто, чтобы противень попался мне на глаза. Сознательно подстроили так, чтобы на кухне никого кроме меня и повара не оказалось. Знали, что я не успокоюсь, примчусь туда, чтобы разобраться. И следили за мной.

Питерский и Мазай хорошо понимали мое состояние, но виду не подавали.

Но им чуть было не помогла моя несдержанность.

Многие мои друзья кололись морфием. Кололись также и эти двое…

Как я уже говорил, меня расконвоировали, так что я имел возможность доставать наркотики. Как-то перед праздником мой друг Хасан попросил достать ему несколько кубиков. Я выполнил его просьбу, предупредив, чтобы он ни в коем случае не давал ничего Мазаю. Еще раньше я рассказал ему, что именно из-за этих – Мазая и Питерского, – политические чуть было не устроили ворам погром.

Хасан и Мазай были дружны – я знал об этом. Они всегда делились всем, что было.

Вечером я, подвыпив, решил заглянуть к ним в барак. Хасан сидел на нарах.

– Как дела, Хасан?

– Спасибо, все хорошо.

– Ты обещание свое помнишь?

Хасан врать органически не мог. За это я его особенно уважал.

– Ты меня, Ази, извини, но я не мог ему отказать! Один кубик он получил!

Бешенство овладело мною. Хмель куда-то исчез, осталась одна кровавая мгла. Я бросился на своего друга, схватил его за горло и стал душить. Сами собой вырывались из моего рта крики…

– Что ты сделал, стерва, подхалим, подонок!!

Весь барак смотрел на нас. Ничего не соображая, я все сильнее сжимал пальцы. Хасан не сопротивлялся. Я был вне себя… Хасан забил ногами в предсмертных судорогах, захрипел, но я не ослаблял хватки. Внезапно я почувствовал сильный удар по рукам и меня оторвали от полумертвого Хасана. Его тут же принялись откачивать. Коля Мордвин, который и оторвал меня от жертвы, поволок меня в мой барак, где я почти немедленно заснул.

Проснулся задолго до подъема. Сел на нарах, вспоминая вчерашнее. Я прекрасно понимал, что за это воры-законники могут отсечь мне голову, и с полным правом… Что же делать, как выйти из дикого, непоправимого положения? Мне грозит смерть. И это накануне освобождения! Случилось то, чего я больше всего боялся в последнее время… Соберут сходку, и тогда мне конец. Дурака свалял.

Раздался звон рельса. Подъем. Все начали одеваться. Искоса поглядывали на меня мои товарищи… Никто не заговорил со мною. Отправились завтракать. После завтрака я вышел во двор. Ко мне подошел Сергей Старуха, вор-законник, но из таких, кто ни во что не лезет, ни в какие конфликты не вмешивается.

– Ты знаешь, Ази, что тебе за твой поступок отрубят голову, а жаль. Ведь ты скоро должен быть на свободе!

Кавказская моя кровь закипела.

– Иди отсюда, сука паршивая, пока я тебе язык не вырвал!

Я понял, на что намекал Сережа. Он хотел, чтобы я вылупился из зоны и стал сукой, как делают многие, когда видят, что гибели не миновать.

Сережа отстал, а я поплелся на работу. Но и работа не клеилась. Вяло копаясь у станка, я пришел к выводу, который показался мне единственно возможным…

Вытащив из заначки припасенные на черный день готовые детали, сдал их, отпросился у начальника цеха и ушел. Было десять утра.

Объект, на котором работал Хасан, находился в другом районе, довольно далеко от моего. Я шел быстро, нервы разгулялись. Шел, зная, что это возможно последние мои минутки. Но решение было принято, да и ничего иного не оставалось.

Хасан с товарищами работали в столярном цеху. Когда я показался в дверях, все поглядели в мою сторону, но никто не издал и звука.

– Послушайте, – начал я. – Я пришел к моим товарищам. Прошу их выслушать меня, но без посторонних воров.

Те, к кому я обратился, побросали инструменты и окружили меня. Я стою около здоровенной колоды-пенька. А рядом, на верстаке, лежал столярный топор. Я его сразу приметил.

– Так вот, ребята. Мой вчерашний поступок с Хасаном достоин смерти. Я не хочу сходки воров всей зоны!

С этими словами я резко повернулся и схватил топор. Увидев его в моих руках, все невольно расступились.

– Хасан! – позвал я. – Возьми топор. Отсеки мне голову и баста.

Топор я положил на колоду, а сам стал рядом.

Все снова окружили меня. Молчали…

– Что ты медлишь?! Делай свое дело! Я заслужил смерть!

Хасан первым нарушил молчание. Подошел ко мне, обнял за плечи.

– Ты, Ази, правильно поступил, что не собрал сходку. Там бы я тебе точно голову бы откусил. А теперь я тебя прощаю. Мы друзья.

Он поцеловал меня, голос его прервался. Обнявшись, мы зарыдали…

– Как завидовали нашей дружбе, – сквозь рыдания шептал он. – Как ты мог поднять на меня руку, не понимаю…

Наплакавшись вдоволь, мы с Хасаном попросили у всех прощения за беспокойство. Расцеловались с каждым…

Вот так я в очередной раз перехитрил смерть. Не приди я, Хасана уговорили бы собрать сходку, и он не смог бы противиться ее решению. Я как бы родился заново. Вот и подумал, что неплохо бы отпраздновать такой день.

Я вернулся к себе в цех и отпросился у начальства на целый день, ссылаясь на головную боль. По дороге в зону я купил рыбу "тайман”. Чудовище было длиной метра в два, а весом в тридцать килограммов. Когда я волок свою покупку, на меня смотрели с удивлением. Придя в барак, я выпотрошил рыбину, размочил сухую картошку. Развел огонь и принялся готовить праздничный ужин к приходу товарищей.

Попросил одного надзирателя, чтобы он купил пару бутылок спирту, дал ему денег и два кило рыбы. Спирт он принес. Я накрыл стол как можно красивей, насколько это возможно в лагерном бараке.

Я следил за вахтой. Вот-вот должны были появиться товарищи. Наконец, появились и первые фигуры. Все были удивлены, увидев накрытые столы.

– Что еще за праздник сегодня? – спрашивали они.

– День моего рождения! И я хочу, чтобы вы его отметили вместе со мной.

Умывшись, все расселись, наполнили стаканы.

– Ну что ж, друзья, – сказал один из самых близких мне людей Алик, славившийся своим умением пошутить, – жаль, что забыли мы тебе, Ази, подарок купить. Ну ничего, в следующий раз не забудь предупредить заранее. А сейчас мы тебе преподнесем самое дорогое и самое хорошее…

И он вышел из-за стола, подошел ко мне, поцеловал, чокнулся со мной и выпил свой стакан. Его примеру последовали другие. Желали мне счастья и скорейшего освобождения.

Позвали кое-кого из соседних бараков. Началась гулянка, песни. Хасан все это время сидел рядом со мною…

Словом, праздник удался отлично.

Товарищи разошлись, заснули, а мне все не спалось… За семь с лишним лет моих скитаний по тюрьмам и лагерям никогда не было мне так больно, как за вчерашнее… Ведь я всегда обдумывал каждый свой шаг, каждое решение свое проверял трижды, как же я так сорвался на этот раз? Но нет худа без добра… Все обошлось. И я славлю Господа нашего за свершившееся чудо. А это было именно чудо, ибо никогда еще никто не выходил живым из такой переделки: воровские законы суровы…

Некоторые "блатари” были недовольны мною, так как я, будучи бригадиром, не давал им в обиду мужиков, а это многим было не по нраву. Вот они и хотели насолить мне…

Наступил новый 1956 год. Мне оставалось три месяца заключения. А там – свобода!

Уже с минувшего октября я готовил себя к вольному существованию. Надо было переменить свои тюремные привычки, которые, как легко догадаться, не отличались особой элегантностью, приучить себя не разговаривать на лагерном жаргоне, оставить особые лагерные повадки в обращении с людьми. Дело было нелегкое.

Я достал себе такую книгу: "Эстетика поведения”. Стал упорно заниматься по ней…

1 января я рано утром вышел из лагеря, предупредив товарищей, что вернусь к обеду. Как всегда в это время года была метель. В трех шагах не было видно не зги. Деревья лопались вдоль от мороза.

Я подошел к вахте.

– Ты куда собрался, Абрамов, – спросил дежурный. – С ума ты сошел в такой день шляться, замерзнешь ведь по пути.

– Праздник сегодня, – ответил я. – Пойду принесу консервов, компотов каких-нибудь в банках.

– А, ну так и нас не забудь.

Я ответил ему известной пословицей насчет "нашего теленка, которому удастся убить ихнего волка… "

До поселка я добрался без приключений. Зашел к одному знакомому инженеру. Он как-то приглашал меня к себе на праздник. Там все выпивали и закусывали за празднично убранным столом. Налили стаканчик спирта и мне. Я было заупрямился, но они настаивали. Посидев с ними немного, я извинился, сказал, что мне надо еще достать кое-какие лакомства. Хозяин любезно предложил мне полную наволочку компотов в банках – чуть ли ни двадцать банок. Я достал деньги, хотел расплатиться, но хозяин с женой наотрез отказались.

От них я заглянул к своему товарищу, который недавно освободился. Прославленный вор-законник Гена Лупатый. У них тоже шел пир горой, но несколько в ином роде: гитара, блатные песни и прочее…

Сами понимаете: в мои-то годы, да с блатною душой, и общество подходящее… Разве удержишься от соблазнов?

Кто-то пел романсы на слова Есенина. Я-выпил, закусил, еще выпил. Сам взял гитару. Особо мастерски играть я не мог, но спеть готов и сегодня, расплескать душу с гитарою в руке…

От выпитого в голове у меня стоял полный кавардак. Но все же решил я вернуться в зону. Лупатый, увидев, что меня не уговорить остаться, дал мне в дорогу свой тулуп и проводил до дороги… А дороги-то не видать. И решил я потопать напрямик, по сугробам. Это меня чуть не погубило… Я падал, спотыкался, зарывался в снег по пояс. Но понимал, что остановиться нельзя – замерзну. Наволочку с компотами я не терял, как-то тащил за собой. Вся моя пьянь миновала.

Мне было по-настоящему жутко: один в степи, пурга. Миновали последние метры снежной целины, и я очутился на дороге. Тут-то я потерял сознание и заснул…

…Из зловещего забытья меня вытолкнул чей-то голос:

– Проснись, родимчик, проснись, замерзнешь!

Я слышал слова, но мог лишь невнятно повторить потерявшие для меня смысл звуки: "Замерзнешь, замерзнешь… "

– Как так замерзнешь? – вдруг воскликнул я, и очнулся.

Возле меня стоял лагерный конвой.

– Что я, сплю?

– Твое счастье, что тулуп на тебе, да и праздник сегодня… А то бы трактор тебя в лепешку превратил. На тебя уж иней сел! Сам знаешь, в такой мороз…

Я пришел в себя окончательно. Узнал конвойного по фамилии Величко. Он спас мне жизнь, а был одним из самых больших зверей в зоне. Известен он был "комическим” случаем: как-то, собираясь стрелять в заключенных, он неудачно оттянул затвор пистолета, отжал случайно курок, и пуля угодила ему в большой палец ноги…

"Родимчиком” он назвал меня потому, что я пристрастился к этому слову и всех в лагере величал "родимчиками”. Вот и дали мне такое прозвище.

Величко подхватил меня под руку и повлек за собою. Я хватился своего груза. По счастью мы отошли недалеко и я вернулся на место своей "зимовки”. Загреб снег и обнаружил наволочку с компотами…

Когда мы приблизились к лагерю, Величко остановил меня.

– Ты должен показать, что в полнейшем ажуре, понял? Бодрый, как ни в чем не бывало. И если ты, еб твою мать, сегодня потеряешь свой пропуск на свободный выход, я тебе покажу, где раки зимуют! Вытянись!!!

Я повиновался.

– А теперь сделай пять шагов вперед, пять назад!

Я в точности исполнил его приказание.

– Еще разок вытянись – и пошли!

Вот мы и на вахте…

– Ну как, родимчик, погулял? – встретил меня дежурный.

– Сколько хожу без конвоя, ни разу не пил, а сегодня выпил… Вы бы меня бабой назвали, вернись я в такой праздник трезвым!

Таким образом я опередил их "претензии”: не дал им самим заговорить о моем опоздании и пьянстве.

Они смотрели на меня и посмеивались.

– Ну, ребята, спирту я, конечно, не достал, а вот консервы – пожалуйста! – Я извлек из наволочки пять банок и оставил им.

Мои товарищи ждали меня к обеду, как я и обещал, но не дождались – вернулся я к пяти вечера. Отругав меня за безумный мой поступок, все пошли к столу. Столы были еще накрыты, словно меня дожидались.

В середине января 1956 года пришло освобождение моему другу Хасану. Срок у него был пятнадцать, а просидел он пять… Я дал ему свой адрес. Вскоре после его отъезда я получил письмо: Хасан посетил мою семью в Махачкале, рассказал им о моих делах. Сказал, что скоро освобожусь, если не приключится какое-нибудь ЧП. В лагере любое происшествие – против заключенного…

Я почему-то вспомнил о пожаре, который был у нас в лагере еще до моего прибытия. Сгорела жилая палатка, где были заключенные, многие из них погибли… Один обгорел настолько, что превратился в подобие обугленной чурки. Но глаза у него сохранились.

Видно, сильное сердце было у этого человека, если он не умер сразу же от таких ужасных ожогов! От него ничего не осталось, только глаза, язык и душа… Я испытывал суеверный страх, глядя на эту дышащую болячку, когда раз в неделю сдирали с него, словно сорочку, сухую гнойную кору.

Однажды произошло следующее, о чем я и сегодня не могу говорить без дрожи.

– Ази, – обратилось несчастное существо ко мне, – ты меня не узнаешь?

По всему телу моему прошлась как бы ледяная лапа… Вздрогнул каждый волосок.

Ответить ему я не мог, лишь кивнул как баран головой, глядя на него… А он-то, видно, считал мое молчание оскорбительным.

Кто он? У меня не повернулся язык спросить у него самого. Я еще раз кивнул головой: знаю, мол, помню, а то как же.

Пишу эти строки сейчас, вспоминая прошлое, а глаза мои сами собой наполняются слезами. Мой младший сын Натанеэль смотрит на меня удивленно:

– Папа, ты чем-то расстроен или вспомнил тяжелый эпизод из своей жизни?

– Да, сынок, я описываю события, которые нельзя вспоминать без слез.

Я ему прочел об этом несчастном человеке, от которого остались только глаза и язык, который мог издавать членораздельные звуки.

– Неужели все это происходило в Советском Союзе?

Мой сын не мог этого представить.

– Да, сынок, – посмотрел на него в упор, и подумал: хорошо, что успел увезти вас из этого логова, чтобы вы не испытали на себе все те ужасы, которые видел я и многие миллионы советских граждан. Вот здесь, в папке, строки, которые показывают всю гнилость системы СССР – как на воле, так и в тюрьмах, лагерях, на каторге, в ссылках, в этих строках нет ничего выдуманного, это я перенес и вытерпел на своей шкуре. Но я выжил, а миллионы – нет.

xxx

Наступил долгожданный день, 26 марта 1956 года.

В лагере поселка Куйга Верхоянского района мне вручили конверт с бумагой на освобождение.

С этим конвертом в руках я еду в Управление Северных лагерей.

В этот день мои товарищи не вышли на работу, устроили проводы и после обеда я уехал из лагеря…

Взял с собою сумку со всем необходимым. В поселке прежде всего я зашел к Гене Лупатому. Они, оказывается, уже поджидали меня.

Гена и его жена Вера были очень рады моему появлению.

Я, сам того не замечая, не расставался со своей сумкой – там лежал заветный конверт. Вера обратила внимание на эту мою странность: верчусь я с сумкой, то на одно плечо ее повешу, то на другое, а положить куда-нибудь не хочу.

Вера сама взяла мою сумку, отнесла ее на вешалку, а мне на колени посадила свою дочурку…

– Успокойся, дорогой Ази, все страшное позади. Крепи нервы и береги силы…

Честно говоря, я не верил, что это все же произойдет и я выйду на свободу.

Гена пошел в поселок сообщить кое-кому о моем появлении. Через час в его доме собрались друзья, чтобы отметить день моего освобождения.

Пошла гулянка по-сибирски! До четырех утра не смолкали гитарные струны. Все поднимали бокалы за мое счастье, целовали меня, желали всего, что только друг может пожелать другу.

И уже под утро спели мне на прощание мой любимый романс.

Ветер в роще листвою шумит,

Пожелтевшей листвою осеннею.

Вспоминаю о том, как прошли

Молодые года без цветения.

Дни проходят один за другим,

Месяца пролетают и годы,

Был недавно совсем молодым

И веселым юнцом безбородым…

Вот пришла и завязла весна,

Жизнь пошла по распутице топкой,

И теперь я сижу у окна.

Поседев за тюремной решеткой.

Нет по сердцу мне здесь ничего:

Край чужой, неприютные дали.

Извели, измотали всего,

Грубо в душу, смеясь наплевали!

Как в каленых железных тисках,

Сердце ноет, болит и страдает.

Только мысль о родимых краях

Его биться сильней заставляет.

Пусть повсюду осенняя грусть,

Звезды гаснут и в инее стынут,

Я домой непременно вернусь

И родные края меня примут!

Пусть идут проливные дожди —

Грязь я смою, а грубость – запрячу,

И прижмусь к материнской груди,

И тихонько от счастья заплачу…

ОТ АВТОРА

Клевета и ложь – узаконенный метод политики мещан. (М. Горький)

Это происходило в той стране, где "великий” Ленин и партия многое обещали народу после победы Октябрьской революции. Но они не добавили в своем декрете; Тюрьмы, Истязания, Каторга, Гонения, Ссылки не прекратятся.

И массовая травля для всех всеми не прекратится, а будет расти изо дня в день. И было построено на Руси Государство Великой тюрьмы и небывалые в истории человечества бессчетные лагеря смерти для тех, кто вместе с "отцом народов” делал революцию.

Об этом и идет речь в моей книге.

Я, человек, видевший воочию и переживший на своей шкуре муки ада и все ужасы лагерной жизни, сидевший во многих лагерях и тюрьмах страны "всеобщего счастья”, рассказал вам Историю своей жизни.

Свою книгу я начал писать еще в Союзе. Позднее я уничтожил ее, когда выезжал в Израиль: провезти ее с собой было невозможно.

Я уезжал в Израиль потому, что ощущал себя его частью, частью этой страны, частью еврейского народа, среди которого я родился и вырос. Но я считал своим долгом восстановить свою книгу, и при первой возможности опубликовал ее.

Я хотел честно и правдиво описать все, что пережито, всю ту жизнь, которая выпала на мою долю и на долю миллионов советских людей. Я прочел много книг на эту тему, но нигде, никогда не попадалась мне книга, в которой вор-законник открыто и правдиво описал свою прошлую жизнь. А те, кто писал о них, были люди со стороны, далекие от той жизни и рассказать о подлинном босяке фраер не в состоянии, хотя он и крутился близко от них. Почему? Да потому, что он эту жизнь не понял, не испытал на своей шкуре. Я описал принятые у воров неписанные законы, повадки, выражения, воровской жаргон, встречу вора, жизнь его на свободе и в лагерях, объяснения, что можно делать вору и чего нельзя и на свободе, и в лагерях:

Как из воров-законников начальство делало в лагерях сук, где и как это началось на практике и в каком году, по указанию Москвы и то-есть главных иезуитов Берии и Круглова, по заветам корифея Ленина: какими методами уничтожают преступный мир:

Какие меры предпринимали воры-законники для своей защиты от сук и от лагерного начальства, как делали воры перевороты из сучьих лагерей воровские, как дерзко вели себя воры при этом, и какую тактику применяли.

xxx

Я прочитал много книг разных авторов и меня чрезмерно поразила писанина о жизни воров России, об их правилах, то есть об их неписанных законах жизни. Я – бывший вор в законе и хорошо знаю неписанные законы воровского мира.

Я постарался описать все подробно, но так, чтобы читатель понял, что к чему.

Поясню некоторые отдельные отрывки из книг этих писак, где они пишут всякую чушь о жизни воров России. С больной головы на здоровую они валят свои подлые измышления.

Меня порой удивляет, откуда они берут эту ересь, о которой пишут в своих книгах. Постараюсь объяснить, чем они вводят читателей в заблуждение по этим вопросам, особенно в тех странах, где публикуют подобные книги. Вот например: купил я книгу Михаила Демина "Блатной”. Прочитал и пришел в недоумение. Господин Демин пишет, как пацанов на сходках производят в законные воры и многие другие небылицы из жизни воров.

Я писал в своей книге, что у воров нет никаких паханов и авторитетов, вор формируется в тот период, когда вращается среди воров, его видят везде, часто в разных городах, и он автоматически становится представителем этого общества, если это можно назвать так, а не так, как некоторые фаршмаки (фаршмак – испорченный воровским жаргоном лагерник), или как их называли честные воры, случайно примкнувшие к воровскому миру фраера. Будучи грамотными, такие писаки описывают жизнь воров так, как они ее понимают. Ибо они не вошли вглубь жизни воров, ни к чему не примкнули, познакомились с ней поверхностно. Чтобы знать эту жизнь, нужно побывать в этой шкуре, а они лишь с краю столкнулись с ней. Приведу несколько примеров из книги господина Демина. Вот, например, что он пишет: процедура возведения в закон ничем не отличается от стандартных правил приема в партию. Происходит это, как водится, на общем собрании (на толковище). Представший перед обществом (пацан) рассказывает о своих подвигах, причем, каждое из дел подвергается коллективному обсуждению, и если блатные сходятся в оценке, и оценка эта положительная, поднимается кто-нибудь из авторитетных урок и членов ЦК и завершает толковище ритуальной фразой: "Смотрите, урки, хорошо смотрите. Помните, приговор обжалованию не подлежит”. Где они берут эти вымышленные факты, не пойму?! Эта вся писанина – ложь, таких сходок у воров не бывает. Может, Мишаня перепутал с собранием коммунистов? Может быть! Ибо я не был членом КПСС и не в курсе дела.

Хочу пояснить, что такое пацан в лагере. Если ты молодого вора назвал пацаном, кто бы ты не был, он тебя так пошлет, что будешь долго помнить. Солидный вор может драконить (подначивать) молодого, но палец ему в рот не сунет – этот молодой вор откусит руку по локоть.

Пацанами называли молодых парней-фраеришек, подкармливали их и держали при себе воры как сухаря (сухарь – это когда воры убивали сук, а эти фаршмаки брали на себя дело и срок мотали им.

Пацанами еще называли порчаков (нахватавшихся лагерного и воровского жаргона). Как говорят воры, "люблю блатную жизнь, но воровать боюсь”. Некоторые воры приголубливали их, особенно старые колымчане и ебли в туза (в жопу).

Дорогие писаки, вы это хорошо знаете, мне кажется, а искажаете факты. Вам, как я понял, нужны бабки, а там как хотят, пусть понимают. Господин Демин пишет, что у воров бывают дуэли. Не хочу обидеть его, постараюсь все-таки ответить, чтобы читатель понял и знал, как все это делается: у воров все вопросы решаются на сходке, и если провинившегося находят виновным, то его поступок карается смертью, его тут же убивает на сходке тот, перед кем он виновен, а не на выдуманной дуэли. И не бывает произвольного решения одного человека. Если даже и виноват, все равно без сходки никто не возьмется решать судьбу вора один. Если он вор честный, как говорят, Босяк без примеси, и если он произведет произвольно самосуд, будь он тысячу раз прав, то ему будет плохо потом.

А по Демину – происходят классические дуэли, даже с секундантами. И если один из двоих погибает на дуэли, а властям удается задержать убийцу, секунданты выступают в качестве свидетелей убийцы и выгораживают его. Смех да и только. Это же явная выдумка! Неужели современные писатели не думают о том, что они пишут. Конечно, нет цензуры, кто что хочет, тот и плетет, лишь бы лаве (деньги). Какое чудо – существует бумага! Без нее и умные становятся дураками.

Не мог я удержаться от смеха, прочитав, что у воров состоялась Международная конференция, первый раз за всю сознательную жизнь слышу эту Великую приписку ворам.

Хотя я вором и не родился, а стал им в процессе своей жизни, я был вором и честно придерживался тех неписанных законов, в процессе формирования которых я узнал, что можно, а чего нельзя делать. Я был очень чувствительным в той жизни, следил за своими поступками и требовал от язвитых (задир) воров того же. Я присутствовал на многих сходках, всегда защищал слабых. Честно сказать, я и сам был хорошая язва, но к тем, кто много мнил о себе, относился с предубеждением, часто подначивал их от нечего делать. Не уступал никому, но очень любил умных людей.

Прошу, чтобы меня правильно поняли, это я пишу не потому, что хочу похвалиться, что там был. Прочитав книгу, вы поймете, зачем все это упоминаю. Меня знают на севере – от поселка Когуста на берегу моря Лаптевых и до города Верхоянска на Яне-реке. От бухты Тикси и до города Керенска по Лене-реке. Знают меня и на Колыме, хоть я и не был там. Был на Чукотском полуострове, в бухте Пивек, но не долго. И там многие меня знают. От бухты Пивек – вглубь по трассе, был и на острове Диксон. Сидел в четырех тюрьмах под следствием; сидел в одиннадцати пересыльных лагерях; сидел в двух закрытых тюрьмах; отбывал срок в восьми концлагерях. На свободе бывал в Крыму, во Львове, в Тифлисе и Баку, объездил весь Урал, был в Москве, бывал почти во всей России. Объездил почти всю Среднюю Азию в пределах СССР. Встречал разных воров, с разными характерами. Во многих лагерях и тюрьмах встречался с ворами, товарищи были у меня испанцы и греки, знал я румынов и поляков, французов и финов и многих других. Обо мне зачитывали приказ по лагерям, что меня и моих товарищей расстреляли. Это происходило в 1953-м, 54-м, 55-м годах. Почему, хотите спросить? Это делали специально, чтобы деморализовать воров в лагерях. Одновременно зачитывались приказы: в лагерях за убийство – расстрел. Если бы вы, читатели, знали, сколько с 1945-го по 1955-е годы было уничтожено людей при подстрекательстве свыше! Миллионы матерей не увидели больше никогда свои сыновей и дочерей. От нечего делать расстреливали миллионы заключенных. Эти цифры относятся к уголовникам. А о политиках я напишу ниже. Что я расстрелян – рассказывали по лагерям воры. Но когда я кого-нибудь из них встречал на свободе, удивляясь невообразимо: "Ты жив, Ази, на свободе?” Я встречал воров, что сидели при царе-батюшке в России, встречал таких, что сидели в Соловецких лагерях. Я описал в своей книге, какие законы были у воров в разные периоды и при разных обстоятельствах. Но в Международной конференции я не слышал никогда и ни от одного из урок.

Вот что рассказывал мне один родский (пожилой вор) в 1939 году, когда советская власть захватила часть Польши и многие польские воры сели в тюрьмы России. Прошло много времени, и в моей памяти не сохранилось, на каком пересыльном пункте состоялась сходка воров Польши и России. Русские воры доказывали свое, а польские воры – свое. У каждых были свои законы, но они пришли к одному знаменателю, если можно так сказать, и решили придерживаться русских воровских законов. Как я описываю ниже, у польских воров был такой воровской закон, как у русских до тридцатых годов. Где выудил этакую чушь о Международной конференции М.Демин, не знаю, не слышал, не могу понять! Только одно могу сказать – это взято от лампочки!

Бывают сходки у воров на свободе, собираются 15 или 20 человек, решают вопрос, в чем обвиняется тот или иной босяк. Но это не конференция, а просто сходка воров, где нужно решить вопрос. Тут же на сходке выносится решение. И если его обвиняют в серьезном проступке и выносится решение о смерти, то его тут же убивает тот, перед кем он провинился, то есть тот, кто его обвинил, тот его и убивает…

Опишу, каким образом собирают сходку воры на воле. Тот, кого обвиняют, ездит по городам, зная, кто где живет, и назначает день сходки. Все приезжают в определенный день в определенное место и решают его судьбу.

Еще один пример из книги М. Демина "Блатной”. Он пишет, что до революции в России такие сборища происходили несколько раз. И во время гражданской войны небезызвестный налетчик, одессит Мишка-Япончик собрал и организовал черноморское ворье для оказания помощи атаману Григорьеву. Я понимаю так: когда человек теряет стыд, то с ним нехуя разговаривать, так и я поступил с этим писакой. Странно, почему он тогда не причислил батьку Махно в старшие Паханы, и я возмущаюсь, почему он не упоминает старшую Жучку (воровку) Маруську и остальных лесных и катакомбовских бандюг. РЕЧЬ В КНИГЕ идет о ворах России, а они суют туда отъявленных лесных головорезов. Еще раз напомню, честный БОСЯК (вор) до 1945 года не имел права носить нож в кармане. Вы спросите, почему нельзя было босяку носить нож? Воры тоже люди, и в их венах тоже течет кровь человеческая, у них тоже есть нервные клетки. И среди воров тоже бывают ссоры, НО ЕСТЬ ПРЕДЕЛ У БОСОТВЫ. В среде преступного мира есть люди очень дерзкие, и во избежание поножовщины вор не имеет права носить нож в кармане, если только он не идет на работу (воровать). Если вор систематически брал работу с мокрым (убийством), то его воры презирали и избегали за это. Другое дело – безвыходное положение, то есть самозащита, то это, как говорится, дело пятое. Но что воры участвовали в банде Мишки-Япончика – это чушь неописуемая!

Вероятность, что вор-карманник, или же вор-домушник оказался в банде Чеботаря или у Япончика, считается ложью, как говорили у хозяина (в лагере): "Без туфты и без амонала не построить бы и Беломор-канала”.

А вы, молодцы, толкайте телегу (обман). Обидно мне, в прошлом честному вору (в скобках я даю эквивалент значения каждого слова) и освободившемуся честным, мне обидно – никто меня не смог согнуть – ни сучня, ни лагерное начальство, я вынес, вынес муки ада, да, да, ада! И я завязал честно: живу, имею детей и внуков, надеюсь дожить и увидеть правнуков. И вам желаю, чтобы вы дожили до счастливых дней – иметь внуков и правнуков.