Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Званый ужин для узкого круга лиц явно удался на славу.

Надежда Петровна хищным коршуном отслеживала любые пожелания гостей. Так ведь и гости были не простые: Иван Вениаминович Котиков, глава семейства, его супруга – Ангелина Степановна и дочь Таня, только-только прибыли из-за железного занавеса, аж из самой полубуржуйской Варшавы, и удивить их московской хлебосольностью было ох как непросто. Но Надежде Петровне удалось.

И дело было даже не в том, что подключённая к кулинарному процессу Дуся расстаралась вовсю, и даже не в том, что Павел Григорьевич решил поразить воображение почти буржуйских гостей и показал свою коллекцию якутских драгоценных минералов, настоящий шаманский бубен и целую дюжину ножей с резными ручками на мамонтовой кости. Дело было во мне.

Потому что гвоздём программы стал именно я.

И не потому что Иван Вениаминович и Ангелина Степановна присматривали себе в моём лице потенциального зятя.

Вовсе нет.

А всё дело в том, что слухи по Москве расползаются, увы, быстро.

– Но как он смог угадать, когда ты выйдешь из здания, Муля⁈ – ахнула Ангелина Степановна, высокая тощая женщина, ещё не растерявшая былой красоты и активно молодящаяся с помощью импортной косметики, – я так понимаю, было только начало рабочего дня, правильно?

И она повернулась к супругу за подтверждением.

Супруг Ангелины Степановны, Иван Вениаминович, напротив, был невысоким, крепко сбитым мужчиной с небольшой седоватой бородкой клинышком и залысинами на голове.

– Да-да, – согласно кивнул он и Ангелина Степановна просияла.

– Как он рассказал в милиции, он просто сидел возле входа и ждал меня, – пояснил я, – и собирался сидеть так хоть весь день.

– Но зачем⁈ – всплеснула руками гостья, так, что массивные золотые браслеты с крупными алыми камнями, сердито звякнули.

Надежда Петровна метнула завистливый взгляд на эти браслеты и украдкой вздохнула. У неё было много (точнее очень много) украшений, и золотых, и разных, но вот конкретно таких вот браслетов – не было. И я теперь представляю, чем будут Адиякову выносить мозг в ближайших полгода.

– Я опубликовал в газете объявление о том, что собираюсь поставить в театре пьесу «Чернозём и зернобобовые» под своим авторством и объявляю кастинг для актёров…

– Кастинг? Что это? – не поняла Надежда Петровна и вопросительно посмотрела на меня.

Чёрт! Постоянно забываю, что некоторые слова, привычные мне в том мире, здесь ещё не знают.

– Это отбор нужных актёров на роли из всех претендентов, – пояснил я и добавил, – английское слово.

– Это неэтично пользоваться английскими словами, если есть наши советские слова, – на всякий случай с категорическим видом покачал головой Павел Григорьевич.

– «Чернозём и зернобобовые»! Ужас какой! – возмущённо всплеснула руками Надежда Петровна, – Муля! Мы воспитывали тебя на поэзии Серебряного века! Ты рос под сказки Пушкина! И вдруг какие-то зернобобовые! Это ужасно, Муля! Есть же вечные темы! Любовь, дружба, предательство, тоска по Родине, в конце концов! Нет, ты взял зернобобовые! И чернозём!

Мда, это Мулина мамашка не знает, что зернобобовые – это ещё нормальный вариант, ведь там на выбор была и вторая пьеса, про свиноводство. Но вслух я этого, само собой, не сказал.

– Но ведь были когда-то писатели-почвенники… – невпопад попытался разрядить обстановку Адияков, но его попросту проигнорировали. На кону сейчас было большее.

При этом, Надежда Петровна, не отнимая тонких, унизанных перстнями пальцев от висков, незаметно, между делом, проследила как Дуся внесла большую фарфоровую миску с голубцами и проследила, чтобы та поставила её ровнёхонько по центру.

– А мы свою Танечку растили под сказки Салтыкова-Щедрина. Иван Вениаминович считает, что они развивают ребёнка гораздо лучше… – тут же похвасталась Ангелина Степановна.

– Безусловно, – чуть скривилась Надежда Петровна, пока ещё сдерживаясь, но всё равно не выдержала и добавила, – а вот мой отец, знаменитый академик Шушин, так он считал, что только сказки Пушкина полезны для развития ребёнка…

– Так я не понял, а почему этот Эмилий Глыба набросился на тебя из-за пьесы? Да ещё и с ножом? – нахмурился Иван Вениаминович и с ювелирной точностью перевёл грозивший уйти в педагогические дебри разговор в интересующую его сторону, – что плохого в постановке пьесы на острую социальную тему и великом сталинском проекте? Он что, осуждает?

При этом его голос поник до шёпота.

– Нет, – покачал головой я, – дело в том, что это была его пьеса, Эмилия Глыбы. Это он её написал. Как правильно сказала моя мама, я воспитывался на классике и подобный бред написать просто не в состоянии…

В комнате моментально воцарилась абсолютная тишина.

На меня уставились изумлённо все, даже Танечка, которая всё это время сидела с высокомерным видом и вяло, через силу, изредка снисходила ковырять в тарелке пару листочков салата и ещё какую-то зелень, не унижаясь до котлет и голубцов. За что Дуся бросала в её сторону гневные взгляды, которые Танечка игнорировала с воистину ледяным спокойствием Снежной королевы.

– Но, Муля! Как ты мог взять чужую пьесу, даже такую отвратительную, про зернобобовые, и выставить её под своим именем!! – ахнула Надежда Петровна.

А все посмотрели на меня с осуждением.

– Это называется «плагиат», молодой человек, – осудил меня Иван Вениаминович. – и, в былые времена, за такое вызывали на дуэль.

Все приумолкли, вспоминая былые времена. Которые знали исключительно по рассказам родителей и старших родственников.

– Да разве же я спорю? – пожал плечами я, – тем более, что чужого я никогда не брал. Наоборот. Мне пришлось это сделать, чтобы отобрать у него то, что как раз украл он.

– Как?

– Ты о чём?

– Ничего не понимаю! – на меня посыпались вопросы, как из решета.

– Да вот так, – и я, не жалея красок, рассказал, как Эмиль Глыба своими жалостливыми рассказами выманил сталинскую премию у пожилой актрисы. И что он сбежал от меня в окно, когда я пришёл к нему выяснять, зачем он ограбил несчастную старуху.

– И вот когда он выпрыгнул в окно, мне не оставалось ничего другого, как забрать все его рукописи с собой в надежде, что он сам выйдет на меня, чтобы отобрать всё обратно. Но он не вышел. Трусоват оказался. Это же не несчастных одиноких старушек обирать. Вот я и придумал дать объявление, что буду ставить эту пьесу под своим авторством. Его честолюбие не выдержало, и он на следующее утро напал на меня, – закончил рассказывать историю я,

– Это так романтично! – всплеснула руками Танюша. А Ангелина Степановна и Надежда Петровна с пониманием переглянулись.

– И вот чем ты думал, Иммануил! – возмутился Адияков, – он же мог и убить тебя!

– Не должен был, – отмахнулся я, – я, если что, пару безотказных приёмов знаю.

– Но у него же был нож! – воскликнула Ангелина Степановна, – это безрассудное мальчишество, Иммануил!

– Во дворе курили мои коллеги. Так что мы втроём сразу скрутили его и отвели в милицию. Там почти рядом, – пояснил я.

Но рассказывать о том, что заодно я заступился за Жасминова и отдал справку о месте его работы и его сразу выпустили – не стал. Незачем им знать такие подробности. Зато хорошо, что завтра Жасминов с Ярославом уедут вечерним поездом к Ложкиной и Печкину. И я буду за них спокоен.

– Он же мог тебя убить, Муля! – возмущённо воскликнула Надежда Петровна, между тем с гордостью поглядывая на остальных, мол, видите, какой у меня сын.

– А почему вы за неё, ну за эту женщину, вступились? – заинтересованно спросила Таня.

– Понимаете, Таня, ведь эта пожилая актриса несколько дней из-за этого не ела и чуть не умерла от горя и физического истощения. Она просто легла на кровать, отвернулась к стене и приготовилась умирать. Представляете? Если бы её домработница не пришла ко мне, я бы даже и не узнал об этом!

Таня, Ангелина Степановна и Надежда Петровна синхронно ахнули.

– А что это за актриса? – спросил Иван Вениаминович, – я театральный мир неплохо знаю…

– Фаина Георгиевна Раневская, – сказал я и добавил, – только между нами это. Сами понимаете, уязвлённая гордость…

– Хорошая она актриса, – с важным видом эксперта кивнула Ангелина Степановна и торопливо добавила, – помнишь, Ванечка, как мы в прошлом году, когда ты из Белграда приехал, ходили в театр на спектакль с её участием? «Шторм» называется. Ты ещё тогда сказал, что кроме её игры там больше смотреть нечего?

– А наш Муля скоро едет в Белград! – не преминула похвастаться Надежда Петровна, – он руководит съемками первого советско-югославского фильма! Его даже сам Иосиф Виссарионович одобрил!

– Вот даже как? – кажется впервые Иван Вениаминович посмотрел на меня с интересом и явно одобрительно.

– Ну, мама, ну вот зачем ты так говоришь? – укоризненно и с должной скромностью я посмотрел на Надежду Петровну, в душе ликуя, как хорошо пошёл разговор, – я не руковожу съемками фильма. Я только написал, с помощью других артистов, сценарий. Режиссёром будет Йоже Гале, это югославский режиссёр. А я руковожу проектом. Это – разные вещи!

– А почему разные? – захлопала длинными ресничками Танечка. Этот разговор о знаменитостях и фильмах ей очень нравился. Когда она шла в гости, то явно не ожидала, что скучный московский «сын маминой подруги» вдруг окажется таким вот: заграничный фильм, знаменитые актёры, съемки, софиты, богема, аплодисменты и восторг толпы… флёр таинственности и шика. Такое Танечка очень даже любила. И хотя родители её из дома почти не выпускали, но её туда тянуло всегда.

– Потому что я занимаюсь скучными делами – смета, состав актёров, место для съемок и так далее. Никакой романтики.

– Смета советско-югославского фильма по-вашему неромантично? – хохотнул Иван Вениаминович, и они с Адияковым понятливо переглянулись.

И тут я понял, что общий язык с Котиковым найти смогу.

Когда дошло до перемены блюд перед десертом, мужчины вышли, как водится, покурить и выпить коньяка, на кухню (специальных курительных комнат, как в былые времена, в советских квартирах, само собой не было). Я, естественно увязался следом, игнорируя красноречивые взгляды Надежды Петровны, которая прямо мечтала, чтобы я остался с ними и послушал, как Танечка читает собственные стихи.

Нет, мне такого добра не надо. Даже из вежливости. Хватит с меня «Чернозёма и зернобобовых».

На кухне мы закурили, а Адияков разлил всем по хрустальным рюмкам тягучий тёмно-медовый коньяк.

– Это коллекционный марочный коньяк, – похвастался он, – мне один знакомый подарил. Сейчас таких уже не делают.

– А в Праге меня угощали винтажным коньяком пятидесятилетней выдержки, – не ударил в грязь лицом Иван Вениаминович, – вот где вкус и аромат!

Павел Григорьевич помрачнел: Прагу крыть было нечем.

– Отец, у тебя же есть наливка, которую Дуся на персиковых косточках настаивала, – пришёл отцу на помощь я, – держу пари, Иван Вениаминович, что вы такое не пробовали никогда, и эта наливка даст сто очков даже пятидесятилетнему коньяку из Праги!

– Не может этого быть! – загорячился Котиков, – ничто не сравнится с такими коньяками! Ты просто не пробовал и не знаешь!

Эх, если бы Иван Вениаминович только знал, что я пробовал. Правда в том, моём мире.

– А вот вы попробуете и сами скажете! – усмехнулся я.

Котиков с интересом посмотрел на Адиякова.

– Бутыль с наливкой в подвале. Десять минут – и я принесу, – воодушевлённо сказал Павел Григорьевич и, довольно крякнув, отправился за наливкой в подвал дома. Я точно знал, что Надежда Петровна эту наливку просто так трогать ему не разрешала. Но тут такой замечательный повод. Негоже дорогому гостю отказывать. Тем более, вдруг сватом станет.

Мы с Котиковым остались на кухне одни.

– А теперь говори, Иммануил, зачем отца отослал? – понятливо усмехнулся он и проницательно посмотрел на меня.

Я не стал строить из себя скромную пятиклассницу, тем более в любой момент на кухню могли прийти, поэтому сразу сказал:

– Мне нужно устроить встречу Фаины Георгиевны Раневской с её сестрой. Сестра живёт в Париже. Как это можно сделать, и чтобы аккуратно?

– Хм… – задумался Котиков, – вот это ты озадачил… хотя есть варианты. Но пока я не готов тебе что-то конкретное сказать. Нужно посмотреть, что там и как, – обтекаемо ответил он и хитро посмотрел на меня, – ну, и ты же, я вижу, парень неглупый, и понимаешь, что такие вещи просто так не делаются?

Я кивнул:

– Понимаю.

– Давай тогда – «за понимание» и выпьем, – Котиков поднял рюмку, мы чокнулись и выпили, закусывая тоненькими ломтиками посыпанного шоколадной крошкой лимона, которые оставила нам на блюдечке предусмотрительная Дуся.

– А вообще, я тебе так скажу, люди неблагодарные, – продолжил развивать мысль Котиков, – им делаешь добро, а когда нужно что-то в ответ, они или забывают. Или вообще во врагов превращаются.

– Во мне можете не сомневаться, – твёрдо сказал я, – если хотите, я даже расписку вам напишу.

– Да ты что, Муля! – возмутился Котиков, – как раз в вашей семье я нисколько не сомневаюсь. Мы же с твоей мамой росли вместе.

Я удивлённо на него посмотрел.

– Да-да, наши родители ведь дружили. Периодически ходили друг к другу в гости. Иногда брали и нас, детей. А ещё у нас были рядом дачи, в деревне. Так что в порядочности вашей семьи я даже не сомневаюсь. Старая косточка, как говорится.

Он хохотнул одному ему понятной шутке и лихо хлопнул ещё рюмашку коньяка. Мне не предложил. Но я не обиделся.

– Есть ещё второй вопрос, – сказал я.

– О! Да ты, я вижу, парень не промах! – пьяненько погрозил мне пальцем Котиков, но дружелюбно. – Ладно, говори…

– Расскажите мне, как жить нашим за границей? Что можно делать, что нельзя?.. – начал перечислять я, – особенно меня интересует, сколько валюты можно менять? И где брать, если не хватит? Нам же будут какие-то суммы на личные расходы выделять, как я понимаю? И в каком количестве можно перевозить через границу вещи? И какие вещи можно, а что нельзя?

В общем, я набрасывал и набрасывал вопросы, пока Котиков не рассмеялся. Отсмеявшись, он вытер глаза и сказал:

– Так, Муля, стоп! Чтобы ответить на все твои вопросы под номером «во-вторых», одного этого вечера не хватит. Тем более, сейчас бабы прибегут и Танькины стихи слушать потянут. Давай лучше сделаем так – приезжай-ка ты к нам в субботу на дачу. Поедим шашлыков, хлопнем по рюмашке. И поболтаем. И я там тебе всё расскажу.

Когда вернулся Адияков, мы уже обо всём договорились.

И, к слову говоря, вкусом дусиной наливки Иван Вениаминович был сражён наповал. В переносном смысле, конечно же. Мы же не алкашня какая-то, выпили по чуть-чуть и хватит. Потому что пришла Надежда Петровна и разогнала нас идти в комнату слушать Танечкины стихи.

Отвертеться не удалось, но всё равно я был чрезвычайно доволен.

Поздно вечером я вернулся обратно в коммуналку. Я был немножко пьян и почти счастлив. А что ещё для полного счастья человеку надо? Я молодой, у меня есть родители (причём аж два комплекта). У меня есть где жить, и есть работа. Более того, мне дали двухкомнатную квартиру с улучшенным комфортом, и я скоро еду в Югославию руководить съемками фильма. Великая Отечественная война шесть лет как закончена. А до новой ещё более семидесяти лет. И до развала СССР ещё целых сорок лет.

И вся жизнь у меня впереди.

Вот такой, окрылённый, мечтательно-задумчивый и чуть пьяненький, я вышел на кухню покурить.

На кухню вальяжно, переваливаясь на кривоватых лапах, вышел Букет. И был он сейчас до неприличия ярко-розово-фиолетового цвета. Словно эмо из моего мира.

– Ну, что, Букет, – сказал я ему, выпуская дым в форточку, – вот уедет завтра Ярослав в свою деревню, кто тебя красить в зелёный цвет будет? Так и останешься вонючкой.

– Я не уеду, – раздался голос Ярослава из коридора и через миг он вошёл на кухню.

– В смысле не уедешь? – даже не понял сразу я, – я уже билеты вам с Орфеем купил.

– Я передумал, – пожал плечами Ярослав. – Здесь останусь.

Глава 14

Я вернулся домой с вокзала, целиком и полностью довольный собой: юное дарование по имени Ярослав, удалось-таки впихнуть в поезд на Кострому. Конечно, не обошлось и без жарких дебатов, уговоров, мелкого шантажа и даже товарищеского подзатыльника, но в результате дело сделано. Бедняга Жасминов был так счастлив, что я помог ему вырваться из КПЗ, что без всякого возмущения, молча сгрёб упирающегося Ярослава и увёз его к Ложкиной и Печкину.

Вчера почти весь день ушёл на уговоры и сборы.

Дуся, вымотанная всем этим до предела, тихо посапывала на своём диванчике.

Тихонечко, на цыпочках, стараясь не разбудить её (время-то уже позднее, почти одиннадцать вечера), я снял пиджак и галстук, переобул туфли на домашние тапки и отправился по привычке (вредной, кстати, привычке) на кухню подымить перед сном.

На кухне курила Фаина Георгиевна. Печальный Букет, всё также ядовито-розового цвета, сидел на полу и, не отрываясь, смотрел на дверь комнаты Пантелеймоновых, где все эти дни спал Ярослав.

– Скучает, – проворчала Фаина Георгиевна, кивнув на Букета и мрачно выпустила струйку дыма в форточку.

– Ничего, – вздохнул я, – через пару дней привыкнет. Дети должны жить с родителями. Пусть и приёмными. В школу ходить. К труду приучаться.

– Думаешь, это правильно? – чуть нахмурилась Фаина Георгиевна, – он же так хотел с тобой тут остаться…

– Правильно, – проворчал я и вздохнул, как оно ни есть, а всё равно почему-то чувствовал себя виноватым.

– Ох, Муля, Муля… – покачала головой Фаина Георгиевна, – надо бы уже и тебе детей заводить. Своих. А ведь ты ещё даже не женат. Сколько тебе лет?

– Двадцать семь, – хмуро сказал я, – уже скоро будет двадцать восемь.

– И ты ещё не женат даже…

Я хотел сказать, мол, кто бы говорил, но не сказал. Вместо этого заметил:

– Через месяц, если всё будет нормально, едем в Югославию на съемки. Вы себе платья купили? Ну или пошили?

– У меня есть платья, – фыркнула она. – Вот ещё!

– Видел я ваши эти платья, – недовольно покосился на неё я (правда была она в домашнем халате, но всё равно). – Вам срочно нужен новый гардероб. И Рине Васильевне, между прочим, тоже.

– Нормальные у меня платья! Много ты понимаешь!

– Фаина Георгиевна, – устало сказал я (за день тоже вымотался, особенно на вокзале), – даже если не брать то, что там будут разные приёмы и товарищеские вечера, то в Белграде вы встретитесь с сестрой. Как ей будет видеть вас в этом вашем старушечьем гардеробчике? Она-то прожила в Париже, в столице моды!

– Муля… – начала Злая Фуфа, но я перебил:

– Ваши деньги Эмиль Глыба обещал вернуть. Дня через два. Вы пока по магазинам походите, присмотрите платья. А лучше в ателье закажите. Там, если не ошибаюсь, можно в самом конце платить за готовое изделие…

– Ты думаешь мне получится увидеться с Изабеллой? – тихо спросила Фаина Георгиевна и посмотрела на меня полными надежды глазами.

– Работаю над этим, – я докурил, затушил окурок и напоследок сказал, – а насчёт платьев вы всё-таки подумайте, Фаина Георгиевна. Чтобы потом не пришлось впопыхах всё делать…

– А ты о женитьбе подумай, Муля, – иронично парировала Злая Фуфа, – а то же тебя из страны не выпустят, и кто там всем руководить тогда будет?

Я вернулся в комнату, мрачнее тучи: Фаина Георгиевна была права. Миша вон озаботился этим вопросом, более того, я ему помог (надеюсь они за это время не разругаются заново), а вот о себе даже не подумал.

– Муля, – не поднимая головы от подушки сказала Дуся сонным голосом, – ты не знаешь, куда Августа Степановна и Василий Петрович уходили с чемоданами? Они что, съезжают?

– Не знаю, – проворчал я, – спи давай.

Сам же я ещё долго ворочался на кровати, мысли лезли в голову. В конце концов я плюнул на всё это – все проблемы буду решать завтра. Вот прямо с утра и начну.

Но с утра не получилось.

Только-только я умылся, привёл себя в порядок и приступил к завтраку, как прибежала Надежда Петровна. И была она вся прямо какая-то взмыленная, взъерошенная, что ли. И прямо с порога выпалила:

– Муля! Что это такое⁈ Почему я обо всём узнаю от чужих людей⁈

– Что такое? – от неожиданности я чуть не поперхнулся чаем.

– Ты едешь в гости к Танечке! У тебя свидание с ней! И ты маме не сказал! – аж задохнулась от возмущения Надежда Петровна.

– А как же Валентина? – всплеснула руками Дуся и застыла с пудингом в руках.

– Да к какой Танечке! Ты о чём⁈ – возмутился я.

– Что, хочешь сказать, ты не едешь к Котиковым на дачу? – едко прошипела Надежда Петровна, – хочешь сказать, что я всё выдумала, да?

Я пожал плечами и посмотрел на Дусю, которая, кажется, и не собиралась ставить блюдо с пудингом на стол. Так и стояла.

– Еду, – честно ответил я.

– Ну вот! – торжествующе припечатала Надежда Петровна и опять возмутилась, – а маме сказать, значит, не надо, да⁈ Пусть мама от чужих людей всё узнаёт! Ты меня в какое положение перед Ангелиной Степановной поставил⁈ Она мне, значит, звонит, а я – не в курсе! Я! Родная мать!

Она зарыдала, картинно заламывая руки.

– А как же Валентина? – растерянно пролепетала Дуся, посмотрела на меня осуждающим взглядом и решительно вернула пудинг на место – в холодильник.

Я молча, одним глотком допил остывший чай, встал, надел пиджак и галстук, и подошёл к двери, чтобы обуться.

– Тебе нечего мне сказать⁈ – закричала Надежда Петровна скандальным голосом.

– Мама, прекрати, – тихо сказал я, – меня пригласил Иван Вениаминович в мужскую компанию. Нам с ним серьёзно поговорить надо. Точнее мне нужно с ним проконсультироваться по поводу заграничной поездки. Мне, между прочим, людьми там руководить. И всякое случиться может. Это будет скучный и неинтересный разговор. Но мне очень надо. Так что не драматизируй, Тани там не будет. Скорей всего. Во-всяком случае, я очень на это надеюсь.

У Надежды Петровны вытянулось лицо.

– И вообще, – добавил я, – ты сама меня учила, что любовь любовью, а в этой семье главное – связи. Вот я и решил, что у нас с Таней может что-то получится, а может и нет. А вот с её отцом подружиться надо обязательно. Или я не прав?

– Прав, Мулечка… – прошелестела успокоенная Надежда Петровна, и лучезарно улыбнулась.

А Дуся подошла, когда я уже обулся и собирался выходить, и протянула мне коробочку:

– Возьми. Здесь кусочек пудинга. На работе потом покушаешь, Муля, – смущённо и виновато сказала она, – а то ведь не успел даже со всеми разговорами этими…

Я взял коробочку, поблагодарил и вышел из комнаты, не зная, смеяться или плакать.

Эх, бабоньки, бабоньки. И вот что с вашей этой материнской гиперопекой делать?

На работу я шёл с сильным желанием поработать.

Ага!

Шерше ля фам, как говорится. Наивный чукотский мальчик Муля! Старинная народная мудрость гласит, если в деле замешаны женщины (или пусть даже одна), то все планы моментально катятся к чертям.

В общем, возле забора у здания Комитета искусств меня ожидала… Валентина.

– Муля! – воскликнула она при виде меня.

– Случилось что-то? – спросил я, зная, что она просто так не будет меня вылавливать.

– Муля! – со слезами в голосе повторила Валентина, – это правда?

– Что правда? – осторожно спросил я.

– У тебя появилась невеста и ты женишься? – губы её задрожали.

– Да вроде как нет, – удивился я, – а с чего такие вопросы? Ты ради этого меня тут всё утро ждёшь?

– Потому что твоя мама позвонила моей. А моя потом мне весь вечер мозги воспитывала! – она таки зарыдала.

– Девушка, он вас обижает? – рядом остановилась Лёля Иванова, бывшая Мулина пассия. – Этот Бубнов – он такой! Он может! Вы расскажите мне, мы его быстро на собрании прокатим!

Чёрт! Да эти бабы сегодня как сговорились все!

– Ольга, никто её не обижает, – отрывисто рявкнул я, – иди на работу, а то опоздаешь!

Валентина всхлипнула и, слава богу, отрицательно помотала головой.

– А ты уже, между прочим, опоздал! – недовольно фыркнула Иванова, заодно облила Валентину презрением, и гордо зацокала каблучками по асфальту прочь.

– Прекращай рыдать, Валентина, – сердито сказал я ей, – да, разговоры о женитьбе ходили. Но ты сама прекрасно знаешь, что я вскоре еду в Югославию и неженатых не выпускают. Вполне возможно, что нужен будет какой-то фиктивный временный брак. А, может быть, и нет. Мы как раз работаем над этим вопросом. Видимо мать что-то не так поняла.

– Правда? – несмело улыбнулась сквозь слёзы Валентина.

– Правда, – устало кивнул я и, не сдержавшись, едко добавил, – кстати, что-то я не замечал, что ты собралась за меня замуж. Я-то думал, мы с тобой просто хорошие друзья и товарищи… А ты, как все остальные бабы… тебе лишь бы замуж только!

– Мы друзья и товарищи! – моментально вскинулась уязвлённая Валентина, – я не такая! Не думай!

– А что тогда это за сцена ревности прям с утра? – удивился я. – Что за комедию со слезами на глазах ты тут устроила?

– Я не устроила! Меня мама ругает, что я тебя упустила, – виновата шмыгнула носом она.

Я протянул ей свой носовой платок:

– Ладно, давай потом поговорим. А то я сейчас действительно опоздаю, – я ей кивнул напоследок и устремился за поредевшим ручейком опаздывающих коллег.

Шёл по коридору и злился – бабы! Всё зло от них. Но и без них – никак.

На комсомольское собрание я, конечно же, категорически опоздал. Так что не стал в Красный уголок даже заходить. И ведь никакую отмазку теперь не придумаешь – бывшая Мулина пассия по имени Олечка Иванова, видела меня и сейчас стопроцентно стремительно разнесла эту весть по всем кабинетам, приправив всё изрядной долей девичьей фантазии.

В кабинете Лариса и Мария Степановна облили меня осуждающими взглядами. Я точно не знал за что конкретно, поэтому голову ломать даже не стал, а вместо этого приступил к работе. Я планировал закончить сегодня два отчёта и приступить, наконец-то к своду комплекса мероприятий по подготовке к поездке в Югославию.

Угу-м. Размечтался.

В дверь робко поскреблись и в кабинет заглянула кареглазка Оля:

– Муля, можно тебя на минуточку? – спросила она.

Лариса и Мария Степановна обличительно посмотрели на неё так, что Оля аж покраснела.

– Иду, – сказал я и вышел из кабинета.

Мы отошли подальше, к окну, чтобы любопытствующие коллеги не услышали. Помнится, тут, возле этого окна, я на днях беседовал с актрисой Марецкой.

– Что случилось? – спросил я.

– Ты не пришёл на комсомольское собрание, – тихо сказала Оля и покачала головой.

– Каюсь, – без малейшей тени раскаяния ответил я и спросил, – все очень ругались на меня, да?

– Не очень, – усмехнулась Оля, – я сказала, что ты сегодня поручил провести занятие мне. И мы занимались техникой безопасности.

– Представляю, как все ворчали, – вздохнул я.

– Ворчали, не ворчали, а уже давно пора было это провести, – развела руками Оля, – так что, считай выкрутились.

– Спасибо тебе просто огромное, Оля, – от чистого сердца сказал я.

– Просто «спасибо» и всё? – деланно захлопала глазами Оля.

– А что? – не понял я, – ну, если хочешь, я могу завтра конфет тебе купить. Или попрошу Дусю испечь пирог.

– Пирог и конфеты портят фигуру, – хмыкнула Оля, – я о другом…

– Говори прямо, – меня эти бабские тайны уже начали подбешивать и я побоялся, что прямо сейчас выйду из себя, – я намёков не понимаю.

– Хорошо, – покладисто согласилась Оля и заявила, – лучше пригласи меня куда-нибудь сходить!

Сказать, что я удивился – этого мало.

– К-куда? – сперва даже не понял я.

– Давай вечером в кино сходим! – заявила кареглазка. – Сейчас в кинотеатре «Иван Грозный» показывают.

Меня аж передёрнуло. Сидеть два часа и смотреть нынешние фильмы – выше моих сил. Кроме того, у меня железное правило – на работе романы с коллегами не заводить, категорически.

О чём я Оле так честно и сказал. Она обиделась, но отстала.

День, начавшийся так неудачно, всё никак не заканчивался. Сегодня, очевидно ретроградный Меркурий окончательно взбесился и сиганул в созвездие Рыб, потому что ничем другим все эти бабские происки это я объяснить не могу.

В общем, не успела Оля уйти. Не успел я дойти до мужского туалета, как в коридоре мне навстречу попалась ещё одна Оля. Точнее Лёля Иванова, бывшая подружка Мули. Только не моя, а того, лопуха Мули.

И смотрела эта Оля на меня не так приветливо, как до этого смотрела Оля-кареглазка.

– Иммануил Модестович, – подчёркнуто ехидно сказала она, причём сарказм в её голосе был густой, как патока, – так что там с деньгами по госконтракту?

– Не знаю, – пожал плечами я и тут же перешёл в нападение, – Ольга, я вот не пойму твоего поведения.

– В смысле?

– Ты постоянно меня преследуешь. А вот чего ты хочешь – мне не понятно. Когда я был в тебя влюблён, ты меня постоянно отталкивала. Как только я стал к тебе равнодушен – ты постоянно за мной бегаешь. Тебе не стыдно? Ты за всеми мужиками так бегаешь, или только за мной? И почему? Узнала, что у меня дед академик, семья зажиточная и мне дали квартиру? Решила удачно пристроиться? В чём дело, Иванова?

Я специально нагнетал и нагнетал, а глаза Ольги сделались по пять копеек, губы задрожали. Так с ней, видимо, не разговаривал ещё никто. Я понимал, что перегибаю, но ведь иначе она не отстанет. А мне нужно было перевести её мысли от этого чёртового госконтракта на её личные девичьи обиды.

– Да ты! Как ты смеешь! – звонкая оплеуха опалила мою щеку и Лёля Иванова гордо удалилась.

Фух, кажись, пока пронесло.

Надо-таки что-то с этими деньгами выяснять. А то так меня и в Югославию не отпустят. С неё станется какую-то внезапную западлянку сделать.

Я вернулся в кабинет с решением работать, невзирая ни на что.

Угу, размечтался!

В кабинет вернулась Мария Степановна и, еле сдерживая ехидную улыбку, сообщила, что меня вызывает Татьяна Захаровна.

Со вздохом я отложил девственно-чистый лист бумаги. Где так и не написал примерный план мероприятий, и отправился к «любимой» начальницу.

Та встретила меня на удивление мирно, у неё был очень счастливый вид:

– Иммануил Модестович, – мило улыбнулась она и пригласила, – вы присаживайтесь поближе к столу. Разговор у нас будет обстоятельным.

Ну ладно, я сел поближе, раз просит.

– Ознакомьтесь, пожалуйста, – и она радостно пододвинула ко мне листочек.

Я вчитался и хмыкнул – месть обиженной женщины – страшная штука. Правда, с поправкой, если эта женщина умная. В общем, это был внутренний приказ. Который гласил, что отныне я должен ежедневно обходить с инспекцией все театры. Точнее не все за один день, а по графику. И в конце каждой недели я должен сдавать отчёт о деятельности этих театров.

– Всё, как вы и хотели, Иммануил Модестович, – словно красно солнышко засияла Татьяна Захаровна, – вот приказ. Чтобы потом не было разговоров. Выполняйте.

Я ещё раз просмотрел текст. Ну это же просто супер! Эта дура думает, что нагрузила меня лишней работой. Но на самом деле я теперь – птица вольная. Ведь у меня есть чудо-приказ. И согласно ему, я могу в любой момент встать и уйти «проверять театры». А отчёт составить – это ерунда.