Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Когда там пополнение планируется?

Бубнов сконфузился, а Надежда Петровна обожгла супруга недобрым взглядом. Не знаю, до чего они бы сейчас договорились, то тут вовремя вмешалась Дуся:

– Муля! Да говори уже! Что ты опять замыслил⁈

И всё. Этой волшебной фразы оказалось достаточно, чтобы все распри были моментально забыты.

– Муля! – требовательно подала голос Надежда Петровна, обозначая своё первоочерёдное доминирующее право на меня. – Рассказывай!

– Да, Муля, не тяни, – добавил Адияков и с вызовом зыркнул на Бубнова.

Тот не нашёлся, что сказать, и просто кивнул.

Ну, я тянуть и не стал. Раз просят:

– В общем, сообщаю всем вам, что мне на время надо уехать из Москвы, – тихо сказал я.

Ой, что тут началось! Надежда Петровна возмущённо вопила, что никуда она меня не отпустит и всё такое. Дуся вторила ей, вспоминая какие-то забытые детские болезни Мули, и вообще, как он в детстве боялся змей и пауков. И что ему вот из-за этого никак нельзя никуда ехать. Бабы подняли такой гвалт, что почти ничего не было слышно. Адияков и Бубнов неожиданно сообща напали на меня, взывая к сыновнему долгу, что как же можно бросить мать на старости лет.

Упоминание про старость лет Надежде Петровне явно не понравилось, и по её многообещающему взгляду стало ясно, что совсем скоро непростой разговор предстоит как с Адияковым, так и с Бубновым (невзирая на скорое пополнение в его семействе!).

Они возмущались и возмущались. Я же дал им время, чтобы немного выпустить пар и, когда страсти поутихли, сказал:

– Так вот, я подумал и решил, что поеду я в Якутию. Как и ты и предлагал мне, – и я кивнул Адиякову (в присутствии Мулиного отчима. Модеста Фёдоровича, говорить Адиякову «отец» было некрасиво и неэтично. Но и не говорить – было бы ещё более некрасиво. Поэтому я аккуратно старался обойти острые углы).

– Это ты правильно! – обрадовался тот, – это я хоть и завтра устрою!

– Паша! – возмущённо воскликнула Надежда Петровна, – какая ещё Якутия⁈ Как ты можешь сына отправить в эту глушь! На погибель!

Она схватилась за голову и застонала.

– Вы бы ещё на Колыму его отправили! – свирепо набросилась на Адиякова Дуся (когда дело касалось Мули, она тут же начинала пренебрегать любыми авторитетами).

При слове «на Колыму» в комнате мгновенно установилась звенящая тишина. Затем все, не сговариваясь, поплевали трижды через плечо. Даже Дуся. И даже Модест Фёдорович, который всегда был атеистом и имел научное мировоззрение. Причём он даже перекрестился. Очевидно, на всякий случай.

– Надя! – возмущённо сказал Адияков, – парню пора становиться мужчиной. Он просто обязан посмотреть жизни в лицо. За мамкиной юбкой этого не сделаешь!

Он посмотрел на Дусю и добавил:

– И нянькиной.

Как ни странно, Дуся благосклонно ему улыбнулась, ей это явно польстило.

– Я всё решу, сын, – резко сказал Адияков, – не беспокойся. Ты когда сможешь ехать?

– Мне две недели отработать надо, – задумчиво сказал я и спросил Мулину мамашку, – а можно как-то не отрабатывать? Больничный опять сделать?

Не успела Надежда Петровна ответить, как Модест Фёдорович тоже решил вставить и свои пять копеек:

– Нельзя, Муля. Разве ты не знаешь, что согласно Трудовому кодексу, если ты возьмёшь больничный, то после него, всё равно придётся отработать две недели…

– По обоюдному согласию можно, – ввернул ехидно Адияков.

– Это если по обоюдному, – не менее ехидно вернул подколку Бубнов, – но Муля, насколько я понял, ты же решил назло руководству свинтить? Я правильно понял, сын?

Я не успел кивнул или ответить, как Адияков при слове «сын» из уст Бубнова прямо весь аж взбеленился и вдруг едко брякнул:

– Кстати, сын, – слово «сын» он произнёс подчёркнуто-демонстративно, – а что там с фамилией нашей? Когда, наконец-то, поменяешь? Ведь ты – Адияков!

Ба-бах!

Тишина прямо грохнулась на комнату. Тихо охнула Дуся, а Надежда Петровна побледнела и казалось, вот-вот упадёт в обморок. В воздухе запахло скандалом.

– Да, конечно, – вежливо кивнул я.

– Что конечно? – дрожащим голосом переспросил Модест Фёдорович и посмотрел на меня, как на предателя. А Адияков, наоборот, торжествующе поджал губы.

– Конечно, я буду менять фамилию, – спокойно сказал я, – как раз до отъезда должен успеть.

Павел Григорьевич с видом победителя злорадно посмотрел на Модества Фёдоровича. Тот побагровел. Надежда Петровна побледнела ещё больше. Дуся сидела тихо-тихо, как мышка и боялась даже вдохнуть.

– Вот это правильно! – радостным бизоном взревел Павел Григорьевич, – будешь теперь Муля Адияков!

– Нет, я не буду Адияковым, – ответил я.

Глава 7

– В каком смысле не будешь? – не понял Павел Григорьевич. – Ты о чём?

– Чем тебе вдруг разонравилась фамилия Бубнов? – со своей стороны возмутился Модест Фёдорович, – всю жизнь был Бубнов, а теперь не пойми что! Что люди про тебя скажут, Муля⁈

Я обвёл взглядом присутствующих, дождался, когда эмоции чуть поутихли и ответил:

– Я беру фамилию – Шушин!

Тихо ахнула Надежда Петровна, икнула Дуся. Изумлённо вытаращился Модест Фёдорович. А Адияков вдруг рассмеялся:

– Каков шельмец! Прям настоящий Адияков! Наша кровь!

– Муля, объясни, – слабым голосом потребовала Надежда Петровна и промокнула слезинку надушенным кружевным платочком.

Дрожащими руками Дуся торопливо отсчитывала капли в стакан с водой. В комнате остро запахло валерьянкой.

– А что тут говорить, – пожал плечами я, – раз вы начали борьбу за мою фамилию, то мне больше ничего не остаётся. Если возьму фамилию Адияков – обижу человека, который меня вырастил. Если оставлю фамилию Бубнов – обижу человека, который дал мне жизнь. Ни один из вас этого не заслуживает.

– Но почему ты взял фамилию деда? – озвучила за всех общий вопрос Дуся и протянула стакан с валерьянкой Надежде Петровне.

– У деда две дочери, – пожал плечами я, – насколько я знаю, тётя Лиза замуж не вышла…

– Вышла! – выпалила Мулина мать и покраснела. Она торопливо хлопнула стакан залпом и аж задохнулась от ядрёного лекарства.

– Даже если и вышла, то детей у неё нет, – ответил я.

– Всё так, – согласилась Надежда Петровна, пытаясь отдышаться. Дуся протянула ей чашку с чаем – запить.

– А моя мама сейчас Адиякова, – сказал я.

Надежда Петровна опять покраснела и с вызовом посмотрела на Модеста Фёдоровича. Тот ничего не сказал. Молча сидел, опустив голову и барабанил пальцами по столешнице.

– То есть род Шушиных прервался, – развёл руками я, – а Пётр Яковлевич слишком многое сделал для страны и мира, чтобы вот так просто взять и предать такую славную фамилию забвению.

Здесь никто из присутствующих не смог возразить ничего. Мулиного деда боялись и уважали даже после его смерти.

– В семействе Бубновых скоро пополнение, так что фамилия не прервётся, – продолжил я, но Модест Фёдорович перебил с возмущением:

– У нас будет девочка!

– Это стопроцентно? – прищурился я.

Модест Фёдорович растерянно пожал плечами, а Надежда Петровна пренебрежительно закатила глаза.

– И даже если девочка, то никто ей не мешает оставить потом девичью фамилию, – вернулся к теме разговора я, – это – раз. Во-вторых, у вас первая будет девочка. Я не думаю, что через пару лет Маша не захочет ещё ребёнка. Ну, и ты тоже…

Модест Фёдорович задумчиво кивнул, выражая согласие, а Надежда Петровна язвительно фыркнула.

– Тогда бери фамилию Адияков, – опять влез Павел Григорьевич. – У нас с твоей мамой пополнения не предвидится. И ты у меня один единственный сын.

– А вот этого я вообще не понимаю, – хмыкнул я, – вы с мамой вполне ещё можете успеть подарить мне братика или сестричку. Но лучше братика. Сестричка у меня скоро будет.

– Мне сорок пять лет! – возмущённо вскинулась Надежда Петровна, – какой там уже братик!

– Да, – поддакнул Адияков, но как-то неуверенно.

– И что из того? – поморщился я, – это же не первый ребёнок у тебя. А второго можно и поздно родить. Так-то ты на сорок пять лет и не выглядишь. Максимум – на тридцать шесть.

Надежда Петровна польщённо зарделась, а Дуся ляпнула:

– В соседнем доме Левонтиха вон пятого родила. Так ей сорок четыре.

– Но не сорок пять! А если рожать, то мне все сорок шесть будет. И даже сорок семь! Куда это годится! Чтобы люди смеялись⁈

– А Левонтиха опять на сносях ходит, как раз в сорок пять родит опять, – невозмутимо заметила Дуся.

Адияков задумался, да так глубоко, что совсем не обращал внимания на возмущённые взгляды, которые бросала на него Надежда Петровна. Модест Фёдорович тоже пребывал в задумчивости.

А Дуся подытожила:

– Молодец, Муля! Дед бы тобой гордился!

На работу я пришёл, как и обещал, на полчаса раньше. Точнее на двадцать восемь минут раньше (вчера пришлось ещё долго сидеть и успокаивать взбудораженных родственников, но ничего, всё в результате утряслось).

– Муля! Ты опаздываешь! Мы тут ждём, ждём! – возмущённо воскликнула Надя при виде меня.

Они вместе с другими девушками уже собрались в Красном уголке. К моему удивлению, народу было много. Набили полный зальчик, да так, что стояли. Как шпроты в банке.

– Всего на две минуты, – примирительно поднял руки я, – приношу извинения. Не мог второй носок с утра найти, представляете? Сами понимаете – холостяк. Жены нету, проконтролировать некому…

Ответом мне была звенящая тишина.

И тут я понял, какую ужасную стратегическую ошибку я только что совершил.

Все присутствующие девушки посмотрели на меня какими-то странными, оценивающими взглядами. Так смотрели, наверное, работорговцы, выбирая невольников на рынке, или светские львицы на шопинге в брендовых бутиках.

– Давайте перейдём к теме нашего сегодняшнего собрания, – попытался перевести стрелки я, и торопливо начал занятие.

Однако слушали меня сегодня невнимательно – все девушки явно витали в облаках. И даже когда я резко прервал сам себя на самом интересном месте, оставив мощный клиффхэнгер, и мотивируя тем, что новая начальница велела приходить на рабочее место на пятнадцать минут раньше – эта новость не вызвала того возмущения, на которое я рассчитывал.

Девчата были тихие, задумчивые.

– На сегодня всё! Всем спасибо и до завтра! – сказал я, и только после этого все оживились.

Я вышел из духоты Красного уголка в коридор и выдохнул – после спёртого воздуха здесь было прямо даже хорошо. Вот только как же я мог так проколоться⁈ Вроде бы тёртый калач и тут на тебе!

Я вздохнул и успокоил себя, что, мол, и на старуху бывает проруха, а все эти события последних дней немного выбили меня из колеи. Вот и ляпнул. Косяк.

Но чем дальше я шёл по коридору, тем яснее становилась мысль: что-то здесь не так. У меня появилось подозрение, что личность Мули, того, бывшего тюфяка Мули, всё-таки бесследно не исчезла и уже незаметно частично повлияла на меня. Потому что я стал за собой замечать много подобных косяков за последнее время. Они были мелкими, пока ещё не слишком заметными, но для меня из того мира это было крайне нехарактерно.

И с этим тоже предстояло что-то делать. Пока не стало слишком поздно и тюфяк Муля из двадцатого века полностью не вытеснил жёсткого коуча Иммануила из двадцать первого.

Я так задумался, что практически налетел на Изольду Мстиславовну. Она как раз выходила из женского туалета с полной лейкой для полива вазонов. При виде меня она сказала, даже не пряча ехидства:

– Всё-таки снова передумал заявление подавать? Просто угрожал увольнением, да? В очередной раз, Муля?

– Почему передумал? – покачал головой я, – я вчера ещё в кадры подал. Вам разве с остальными документами не передавали?

– К десяти документы всегда приносят, – нахмурилась она, но потом ещё более едко добавила, – и, видимо, именно поэтому ты в очередной раз прогулял рабочий день?

– Именно так, – не стал оспаривать очевидное я и аккуратно отобрал у неё из рук лейку.

– А ты соображаешь, что после такого демарша тебя ни на одну нормальную работу больше не возьмут? – в её голосе прозвучала еле различимая угроза. – Даже дворником в Москве не устроишься!

– А я не собираюсь в Москве оставаться, – ответил я. – Пойдёмте, провожу вас до кабинета, а то лейка тяжёлая.

– Да где бы ты не решил устроиться, Муля, первое, что твой новый начальник сделает – позвонит нам, – продолжила пилить меня она и сердито попыталась отобрать у меня лейку обратно, но безуспешно, – неужели ты сам этого не понимаешь, Муля? Ты больше нигде работу не найдёшь. А у нас тунеядцев не жалуют…

Она не договорила, оборвав себя на полуслове. Давая мне возможность додумать свою будущую судьбу самому.

Так как лейку я ей не отдал, пришлось ей идти по коридору в сторону приёмной Большакова, а я нёс ей лейку.

– Нет, Муля, нельзя так, – проворчала она, – сделаешь, значит так, загляни после обеда ко мне, если Иван Григорьевич будет в хорошем настроении, я тебе кивну. Пойдёшь к нему, извинишься и пообещаешь больше не дурить. Он хоть и строгий – но справедливый и отходчивый. А прогулы свои отработаешь в выходные. Я с кадрами договорюсь.

При всей своей свирепости и ворчливости, видно было, что Изольда Мстиславовна за меня переживает. От такой заботы на сердце аж потеплело:

– Спасибо вам, Изольда Мстиславовна, – тихо и проникновенно сказал я, – я очень ценю вашу заботу и хорошее ко мне отношение. И понимаю, что не заслуживаю этого.

– Вот именно! – едко ввернула вредная старушка, но голос предательски дрогнул, и я понял, что она капитально расчувствовалась.

– Буду скучать за вами, – вздохнул я и, войдя в кабинет, водрузил лейку на специальном столике, где стояли вазоны.

– А куда ты намылился? – с подозрением прищурилась Изольда Мстиславовна.

– В Якутию уеду, – ответил я.

– Да ты с ума сошёл! – всплеснула руками старушка и ну давай меня ругать.

Видя, что нотация грозит затянуться на добрый час, я пробормотал, что мне надо на рабочее место и торопливо ретировался. А, по правде говоря, сбежал.

До конца рабочего дня меня никто не трогал. Казалось бы, все обо мне позабыли. Чему я был очень рад. Даже Лариса и Мария Степановна не донимали меня своим любопытством. Наоборот, они, казалось, были рады, что я с ними не разговариваю.

Пользуясь моментом затишья, я занырнул в текучку и потерял счёт времени. Даже на обед не сходил. Как честный человек, я считал, что оставлять после своего увольнения недоделанные дела – неэтично. Поэтому пахал сегодня, как раб на галерах.

До конца рабочего дня оставалось примерно минут пятнадцать, я уже начал ловить себя на мысли, что думаю о том, что же сготовила Дуся на ужин (сказалось то, что я не обедал). Как вдруг дверь открылась и к нам заглянула Симочка, новая «девочка на побегушках», которая числилась где-то то ли в бухгалтерии, то ли в канцелярии, а на самом деле выполняла роль курьера и «сбегай-подай».

– Иммануил Модестович, – пискнула она. – Вас Иван Григорьевич вызывает. Срочно!

Мария Степановна и Лариса переглянулись между собой, но на меня даже не посмотрели, старательно уткнувшись в бумаги.

В полной тишине я встал, надел пиджак и вышел из кабинета.

Не успел я закрыть дверь, как услышал за спиной возбуждённый гомон коллег.

Когда я шёл к Большакову через приёмную, Изольда Мстиславовна свирепо взглянула на меня, но потом вдруг хитро подмигнула и хихикнула.

Хм…

Приободрённый и немало заинтригованный, я вошёл.

Большаков ходил по кабинету из угла в угол. При виде меня, он остановился, как вкопанный.

– Муля! – сказал он абсолютно недоброжелательным голосом, – это что за финтифлюшки у тебя⁈ Ты советский человек или нет⁈

Я кивнул, мол, да, советский.

– Тогда зачем ты цену себе набиваешь⁈ Одно же дело ведь делаем!

Я промолчал.

– Проект на грани провала! А кто за него отвечать будет⁈

– Завадский и вы, – тихо ответил я.

– Вот именно! Я! Я буду отвечать! – заорал Большаков и аж побагровел от возмущения. – Не ты, а я!

Я пожал плечами и не ответил. И так понятно, что должности у нас несопоставимы и логично, что перед Сталиным отвечать будет лично Министр, а не методист одного из многочисленных отделов Комитета.

– И что ты решил сделать, а⁈ Мало того, что ты закрутил этот проект! Мало того, что подбил нас всех на него! Так теперь, когда сам Иосиф Виссарионович одобрил, ты прыгнул в кусты! Ты мужик, Муля, или нет⁈

А вот этого я уже не люблю. Когда вместо аргументации начинают манипулировать и давить на ЧСВ, тогда разговаривать дальше нечего.

Очевидно и Большаков понял это по моим глазам, так как сказал уже более примирительным тоном:

– Вот чего ты вдруг взбеленился, Муля?

– Мы это уже обсуждали, – устало ответил я.

– Чем тебе Завадский не нравится⁈ – вскипел опять Большаков, – он лучший режиссёр, понимаешь, Бубнов! Он лучший! И когда он будет режиссёром, только тогда я буду уверен, что проект хотя бы не угробят.

– Это мы тоже уже обсуждали, – равнодушно ответил я и опять поймал себя на мысли, что думаю о том, что же Дуся приготовила. Хорошо бы котлет нажарила. Почему-то мне сейчас страшно захотелось котлет. С пюрешкой. И надо ещё будет с Ярославом поговорить. Скажу ему, что я надумал. А ещё…

– Бубнов, ты меня слушаешь, или нет⁈ – взорвался большаков.

– Нет, – честно ответил я, втайне надеясь, что он рассердится, выгонит меня из кабинета, и я сразу же пойду кушать Дусины котлеты.

– Ты совсем страз потерял, Бубнов? – как-то потерянно удивился Большаков.

– А мне уже терять нечего, – равнодушно ответил я, – я уже потерял всё, что мог.

– Свобода у тебя ещё осталась, – прищурился Большаков и внимательно посмотрел на меня.

Я рассмеялся:

– Моя свобода или несвобода никак не помогут вам, Иван Григорьевич спасти проект. Завадский его угробит. А знаете почему? Да, он – хороший режиссёр, я и не спорю. И, может быть, он даже и гениальный. Но этот проект он не вытянет. Потому что он – творческий человек, ему в облаках летать – самое место. А для реализации этого проекта нужен человек, который умеет в стратегию. Который стоит на земле обоими ногами! Крепко стоит! И смотрит на десять шагов вперёд! Причём на международном уровне. Который понимает, что такое целевая аудитория! Причём как у нас, так и за рубежом! И зарубежных зрителей тоже надо делить – на зрителей из соцлагеря, и буржуинов. И нужно этот проект забабахать так, чтобы и нам, и тем, и третьим было интересно. Чтобы они оторваться не могли! Только тогда проект получится!

– И этот человек – ты? – нервно хохотнул Большаков и язвительно добавил, – ну и самомнение у тебя, Бубнов, аж противно.

– А я не считаю уместным скромничать, – ухмыльнулся я, – и ещё раз говорю: да, именно у меня есть все необходимые компетенции. Вы забываете, кем был мой дед и в какой обстановке я рос и воспитывался. Меня готовили к великим делам. Правда я в науку не пошёл. Ну нет у меня педантичности и скрупулёзности. Зато как чиновник я вижу, как этот проект надо правильно внедрять, чтобы получить не просто результат, а такой результат, чтобы все остались более, чем довольны!

– Вот и внедряй, Бубнов! – наигранно развёл руками Большаков, – что ты здесь обиженную ромашку изображаешь⁈ Кто тебе внедрять не даёт⁈

– Вы! – протянул я.

– Да я тебя уже который день уговариваю работать в нём! – возмутился Большаков.

– Да ну! – ехидно хохотнул я, – вы мне предлагаете быть на побегушках у Завадского. А он проект сольёт. Смотреть, как тупо убивает мою идею – это выше моих сил. Кроме того, я прекрасно всё понимаю: если проект взлетит – то молодец будет Завадский, а если рухнет – то виноватым буду я!

– Я буду виноватым, – глухо сказал Большаков.

– И вы, – согласился я. – Поэтому с Завадским я работать и не хочу.

– Но ведь он дельные идеи предлагает, – начал Большаков, но я перебил:

– Какие? Взять на главную роль Веру Марецкую вместо Фаины Раневской? Это вы считаете дельной идеей? Вон Эйзенштейн уже Бирман вместо неё взял, и что получилось?

При упоминании эпического провала «Ивана Грозного» Большаков помрачнел и нахмурился.

Я замолчал. А что ещё говорить? Основное уже не раз сказано. От своего я не отступлюсь. Поражения тоже нужно уметь принимать с достоинством. Делать выводы, проводить работу над ошибками, вставать и идти дальше. Во всяком случае я прекрасно знаю, что я всё это время старался, как мог. Но, очевидно, и в великом Советском союзе один человек против Системы – это ноль. Песчинка. Букашка.

Пауза всё затягивалась.

Наконец, Большаков как-то крякнул с непонятным выражением лица и вдруг сказал совсем другим голосом:

– Давай-ка садись, Иммануил.

И сам первым сел в своё кресло. Ну ладно, раз велено садиться – я сел в кресло для посетителей.

Большаков молчал. Долго. О чём-то думал. Я ему не мешал. Наконец, он не выдержал и спросил:

– Говорят, ты в Якутию намылился?

Я кивнул.

– Что там делать?

– Отец хочет, чтобы я семейную традицию продолжил, – ответил я, – буду работать на факториях и лабазах по заготовке пушнины.

– Хорошее дело, – одобрил Большаков и спросил, – но там, говорят, очень холодно. Минус пятьдесят.

– Ничего страшного, и при минус пятьдесят люди вполне себе живут, – пожал плечами я. – Буду тепло одеваться, валенки носить. А в домах топят. Во всяком случае, должны топить. Как-то буду.

– Молодец! Храбрый какой, – чуть насмешливо усмехнулся Большаков, но потом стал серьёзным. – Это я так спросил. Во время войны, помню, мы зимой в окопах сутками сидели и ничего – выжили. А в Советской Якутии тем более выжить не проблема тебе будет.

Я кивнул. Уже прям мечтал уходить, но хозяин кабинета всё не отпускал.

Опять молчал.

Затем сказал:

– Ты точно уверен, что сможешь сам, без Завадского, вытянуть этот проект?

– Уверен, – глухо сказал я (котлет хотелось всё больше и больше, а этот странный разговор всё никак не заканчивался).

– Тогда на, держи, – Большаков протянул мне какую-то бумажку, свёрнутую вдвое.

– Что это? – сперва не понял я.

– Ордер на квартиру в высотке на Котельнической. Она твоя, – вздохнул Большаков и добавил, – и попробуй только завалить проект, Муля! Уши оборву!

– Так Завадского и всей его подтанцовки там не будет? – всё ещё не веря своим ушам, спросил я.

– Не будет, – ответил он.