Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Ой, Муля, скажешь тоже! – махнула рукой злая Фуфа, – с ремонтом мне помогают. Можешь даже не беспокоиться. Заодно и в моей старой квартире порядок наведут. Ту же трубу к бачку поменяют, давно пора. Не тебе же этим заниматься…

Я тогда ещё удивился, но особого значения не придал.

А потом, на следующий день состоялась «торжественная» передача денег от Эмилия Глыбы мне. Нет, так-то я бы никогда в жизни не пошёл на мировую и не стал забирать заявление. Но, во-первых, нападение произошло среди рабочего дня на территории Комитета искусств СССР. Во-вторых, ситуация получилась неординарной и скандальной: драматург, пусть и начинающий и непризнанный, напал с ножом на методиста отдела кинематографии и профильного управления театров. По сути из-за пьесы про чернозём и зернобобовые. Кому скажешь – не поверят. Это трагикомедия вышла похлеще, чем у Монтекки и Капулетти. А, в-третьих (и это самое главное) – дело произошло накануне поездки в Югославию. Конечно же предавать огласке этот инцидент никому не хотелось, так что решили сделать мировую.

Кроме того, Эмиль Глыба пошёл на сотрудничество и согласился отдать все деньги. Ну, почти все. Небольшую часть он потратил. Но в милиции сказали, что дадут ему месяц исправительных общественно-полезных работ по благоустройству территорий города. Для того, чтобы он проникся и впредь прекратил отбирать у старушек Сталинские премии.

Я стоял в фойе театра Глориозова. Было ранее утро, все артисты ещё сладко спали и в помещении было тихо.

На этом месте настоял сам Эмилий Глыба. Я был не против – в принципе нейтральная территория, почему бы и нет.

Так что я стоял сейчас и ожидал, когда приведёт будущего великого драматурга с деньгами.

Эмиль Глыба, с ввалившимися глазами и заострившимся носом, в помятой рубашке, небритый, представлял ещё более жалкое зрелище, чем обычно.

– Вот, – сказал он дрожащим голосом и передал свёрток с деньгами одному из двух сотрудников милиции.

Тот всё пересчитал, подошёл ко мне и отдал свёрток.

– Теперь вы, Иммануил Модестович, – сказал он.

Я протянул ему портфель, набитый бумагами с рукописями пьес Эмилия Глыбы.

Когда портфель передали в руки будущему великому драматургу, он упал на колени, вывалил всю макулатуру на пол и принялся судорожно перебирать листы, вчитываясь в них. Примерно через несколько минут он завопил не своим голосом:

– Здесь не всё!

– Как не всё? – Леонид и Владимир, которые тогда курили со мной и помогли отбиться от Эмилия Глыбы, а сейчас пошли понятыми, удивлённо переглянулись.

– Здесь не хватает моих черновых набросков новой пьесы про советское свиноводство! – Заверещал Глыба и вызверился на меня, – Бубнов, собака, верни мою пьесу!

На меня все посмотрели, как на придурка.

Но я точно знал, что пьесу про свиноводство я не брал. Но, кажется, если я сейчас всем скажу, что я не брал – мне всё равно никто не поверит.

И тогда я сказал:

– Пьеса про свиноводство будет после того, как ты отработаешь растраченные деньги, Глыба. Ты же не всё вернул. Ну вот и я также. Считай, взял в залог.

На меня опять все посмотрели, как на придурка.

– А если ты не вернёшь Фаине Георгиевне остальные деньги – я точно поставлю эту пьесу под своим именем, причём вот в этом театре!

Эмиля Глыбу увели, а я задумался – интересно, куда эта макулатура могла подеваться? И кому это вообще было надо?

Глава 19

Я сидел на кухне на маленьком чурбачке, на котором обычно сидела Дуся, когда чистила картошку. Я сейчас чистил большой закопчённый казан. В общем, по сути, я сам был во всём виноват. Получилось так: Дуся ушла во двор снять высохшее бельё, а мне велела помешивать рагу. А через двадцать минут выключить.

А у меня как раз была книжка Жюля Верна. И я зачитался. И, соответственно, не помешивал. И, тем более, не выключил вовремя. А выключила уже лично Дуся, которую позвали со двора привлечённые запахом подгоревшего рагу соседи, кажется, Белла, хотя может и не она. Просто я так зачитался, что выпустил этот момент.

А раз казан с рагу сжёг я, то и чистить тоже мне. Примерно так заявила сердитая Дуся (хотя она тоже виновата – пошла снимать бельё, а сама зацепилась языком с соседками почти на час), свирепо вручила мне пресловутый ненавистный казан, ёршик и речной песок в жестяной банке из-под «иваси пресервы».

И куда мне деваться?

Пришлось идти чистить. Мог бы, конечно, и возмутиться, но так-то да, косяк мой (да и Дуся, когда в таком состоянии, могла вполне этим ёршиком и перетянуть, без чинов).

Я вздохнул, посыпал внутрь ещё немного песка, и принялся с силой надраивать черные сцементированные стенки.

И тут на кухню вошли. Я обрадовался, что есть повод перекинуться парой слов, по-соседски, и хоть пару минут не драить этот чёртов казан. Задолбал он меня со страшной силой, и, главное, результат не очень заметный. Точнее, его вообще нет, результата этого.

Я поднял взгляд – это была Муза. Рядом с ней стоял мужик. Плечистый, хоть и невысокий, но при этом эдакий, битый жизнью мужик. Но, в общем, основательный такой мужик, настоящий.

– Вот, Муля, познакомься, – немного нервно и как-то робко сказала смущённая Муза, – это мой Виталий. Он в зоопарке работает. С хищными животными. И на орнитосекции ещё тоже. В общем, мы решили пожениться. Заявление в ЗАГС подали.

– Оооо! Поздравляю! – обрадовался я, торопливо обмыл под краном грязные руки, вытер и протянул Виталию руку, – я Иммануил. Можно Муля. Рад знакомству, Виталий. Муза много о вас рассказывала.

– И мне про вас, Иммануил, рассказывала, – крепко пожимая мою руку, кивнул Виталий. Был он немногословным.

– Мы хотим свадьбу сделать до вашего отъезда, – неловко сказала Муза и покраснела. – Распишемся позже, а свадьбу сделаем сейчас. Я говорю Виталию, что не надо никакой свадьбы. Я уже не молодая. Да и ты не мальчик. Зачем эта свадьба⁈ Только лишние деньги тратить. А он говорит…

Она окончательно сбилась и смущённо умолкла.

– Свадьба будет, – обстоятельным таким, категорическим тоном сказал Виталий и посмотрел на Музу, как мне показалось, с любовью и нежностью.

Чтобы смягчить свои слова он пояснил:

– Ты замужем не была, Муза, а я хоть и был женат, но свадьба у нас с Антониной была впопыхах, во время войны, расписались и всё. Тоня потом погибла, санитаркой она была, – пояснил он мне и вздохнул, – так что мы с тобой вполне заслужили свой праздник, Муза. Закажем стол в ресторане, я разговаривал с Ниной Филипповной, это наш начальник сектора по хищным животным, она обещала договориться, у неё связи есть. Пригласим людей. Немного, только самых близких: соседей, коллег. Посидим, выпьем, потанцуем. Почему нет? А не хочешь белое платье – так и не надо. Пошьём тебе зелёное. Или синее… Какое скажешь…

Он усмехнулся. Лицо Музы было красным от смущения. А я сказал:

– Свадьба? Это же замечательно! Мы с Дусей обязательно придём. Какой вам подарок подарить?

– Да ты что⁈ – сделала круглые глаза и замахала руками Муза, – зачем деньги тратить⁈

Я вздохнул: в этом мире и времени люди ещё не привыкли заказывать подарки. Дарили друг другу всякую, большему счёту, ерунду. На свадьбу гости могли подарить десять наборов стаканов и ни одного – тарелок. А потом эти стаканы годами передаривались знакомым и родственникам. Хотя, с другой стороны, заказывать что-то в мире, где всё было дефицитным, где было не достать самых элементарных вещей – возможно, именно это было правилом хорошего тона.

– Виталий, – сказал я, – ты перечисли, пожалуйста, чего у вас нет. Я не гарантирую, что что-то по списку получится достать, но всё же лучше, если вещь будет нужная по хозяйству, а не утюжок для волос.

Муза рассмеялась.

– Да так-то всё у нас есть, – пожал плечами Виталий, секунду подумал и расцвёл улыбкой, – вот разве что только посуда если… У меня дома две тарелки и кружка, а у Музы тоже как-то не очень…

– Софрон перебил все тарелки, – тихо пискнула Муза и отвернулась. – Там парочка надтреснутых осталась.

– Вот и отлично, – обрадовался я, сделав вид, что не заметил реакции Музы, – будут вам тарелки. И остальное. Кстати, свадьбу можно отпраздновать и в том ресторане, где работают Белла и Вера. Тоже, считай, свой блат есть.

Говорить о том, что я знаю директора того ресторана, я не стал.

– Какая свадьба? – на кухню заглянула вездесущая Белла и с любопытством уставилась на меня, – Муля, ты женишься?

– Не я, – аж замахал руками от возмущения я, – это наша Муза замуж выходит и вот мы решаем, в каком ресторане будет свадьба.

– Муза! – возмущённо всплеснула руками Белла, – ты в своём уме⁈ Какая свадьба в твоём возрасте! Расписались по-тихому и хватит! Ты бы ещё белое платье и фату надела!

– И наденет, – хмуро сказал Виталий, – захочет – белую, захочет – синюю!

– Во дела, – ошалело покачала головой Белла, – куда катится мир.

Муза стояла сама не своя. Я решил разрядить обстановку и пошутил:

– Так Муза хотела тебя дружкой взять.

– Дружкой?

– Подружкой невесты, – поправился я (в разных регионах называли это по-разному, я так привык, наслушавшись от Дуси).

– Это правда? – широко распахнула глаза Белла, расцвела улыбкой и тут же выпалила:

– Так! Для такого важного дела нужен хороший ресторан! Чтобы можно было потанцевать! Я знаю такой и договорюсь с директором! А тебе, Муза нужно не белое платье, а нежно-персиковое. А я тогда сошью себе лиловое и будет очень хорошо сочетаться!

Я стоял и изо всех сил сдерживался, чтобы не заржать. Как ловко и моментально Белла переобулась в прыжке, полностью изменив мнение. Наконец, я не выдержал, и сказал:

– Белла. Я пошутил насчёт подружки невесты. Видела бы ты себя со стороны!

Белла аж покраснела и моментально надулась:

– Очень смешно! – с негодованием фыркнула она и вышла из кухни, не удостоив нас больше взглядом.

– Ну зачем ты её так, Муля, – попеняла мне Муза, – возьму я её подружкой. Всё-таки сколько лет в соседках. А кроме неё, мне и брать больше некого…

– Ты, Муза, теперь что, из комнаты этой съедешь? – спросил я.

– Да, со следующего месяца, – кивнула она и тут же просияла, – нам с Виталием взамен на наши комнаты дают квартиру. Отдельную. Она небольшая, однокомнатная, но с длинным балконом. И главное – там даже ванная есть!

Я искренне порадовался за них.

Вот интересно, после того, как я появился в теле Мули, я стал как бы катализатором для всех соседей. Мне дали квартиру. Фаина Георгиевна перебирается в квартиру получше. Герасим уехал в деревню к Нонне Душечке, у них там дом. Ложкина вышла замуж и уехала в Костромскую область, к Печкину. Жасминов сейчас тоже туда махнул, хоть и не понятно, что из этого выйдет. Лиля и Гришка на северах. По сути, из «старичков» здесь остаётся только одна Белла.

Интересно, надолго ли?

Я окинул взглядом кухню, посмотрел через открытую дверь в коридор – хоть и не нравилось мне здесь никогда, но, кажется, я буду скучать за этой коммунальной квартирой и за моими соседями.

Но жизнь идёт и не нужно оглядываться назад. Только вперёд!

А впереди у меня – новая обеспеченная жизнь. И начну я её с поездки в Югославию!

Так примерно я думал.

Но реальность иногда не совпадает с нашими чаяниями.

– Бубнов! Что это ты вытворяешь на собрании? – от изумления я аж с места подпрыгнул: Большаков, сам Большаков лично зашёл ко мне в кабинет поругаться.

Лариса и Мария Степановна, казалось, готовы были сквозь землю провалиться и поедали министра верноподданническими взглядами.

– Вы имеете в виду сыновей и сестёр «нужных» людей? – как ни в чём ни бывало, спросил я, – ну так нужно же было мне сразу сказать, что они каста неприкосновенных и с них надо пылинки сдувать и молча сносить их хамство. Кстати, а что они делать будут в Югославии?

– Бубнов, это тебя не касается, – буркнул Большаков, – что надо, то и будут делать. А ты молча это прими. Больше я с тобой эту тему поднимать не буду. Точка!

И он, не оглядываясь, вышел из кабинета.

Хорошо, хоть дверью не хлопнул. Но по виду было видно, что рассержен.

– А что за блатные? – тут же проявила любопытство Лариса.

Мария Степановна посмотрела на неё обличительно, но потом тоже не удержалась и спросила:

– А много их? И кто там конкретно?

– Десять человек, – вздохнул я и пожаловался, – на меня сын Тельняшева набросился, начал права качать.

– Что значит «права качать»? – не поняла Лариса.

– Сын того самого Тельняшева? – вытаращилась на меня Мария Степановна.

– Ага, – кивнул я и пожаловался, – а ещё была сестра Чвакина. Кстати, а кто такой этот Чвакин?

– Ты не знаешь? – удивились коллеги.

Буквально за пару минут на меня был вывален такой ворох сведений, что я в том, моём мире, даже в интернете столько бы не нашёл.

– Там их десять человек, – поморщился я, – остальных пока не знаю. Но тоже братья и сёстры, сыновья и дочери кого-то. И вот что с ними делать? Мало того, что их воткнули нам в группу, так они ещё и ведут себя ужасно.

– Ничего не поделаешь, Муля, – сказала Мария Степановна мудрым голосом.

Но я был не согласен.

Я решил бороться.

До этого я победил Александрова, победил Завадского. Так что я – сестру Чвакина не смогу победить? Или сына Тельняшева?

Не успел я вернуться к своим документам, как в дверь заглянула… Изольда Мстиславовна:

– Муля, – степенно прошелестела она, не обращая никакого внимания на застывших от изумления коллег, – пошли поможешь мне перетащить папки.

И она величественно вышла из кабинета.

Я удивился, но виду не подал. Подумаешь, папки. Видимо, в Комитете по искусствам СССР, кроме меня, таскать папки больше некому, раз Изольда Мстиславовна лично решила сходить именно за мной.

– Что случилось? – спросил я, когда мы оказались с нею в кабинете.

Она мне не ответила, только мотнула головой, мол, не здесь, и пошла в приёмную. Я последовал за ней.

В приёмной она плотно закрыла дверь и сказала:

– Муля, хочешь чаю?

– Нет, спасибо, – отказался я, хорошо зная, что чай готовить придётся ей, а потом ещё и чашки мыть.

– Тогда так поговорим, – сообщила мне Изольда Мстиславовна и уселась за свой стол. Я примостился рядом на стуле для посетителей.

– А он? – я глазами показал на дверь кабинета Большакова.

– Уехал, – махнула рукой секретарь и вернулась к разговору, – Муля! Ты что снова вытворяешь?

– Вы по поводу сына Тельняшева? – спросил я.

– Конечно.

– Изольда Мстиславовна, – вздохнул я, – я ненавижу несправедливость! Я даже Завадскому не позволил присвоить мой проект. Уже молчу про Александрова и весь этот цирк с Институтом философии. Так с чего какой-то надутый хлыщ, который вообще к этому вопросу отношения не имеет, будет меня дрессировать, как цирковую обезьянку, а я должен молчать и улыбаться?

– Муля, – тяжко вздохнула Изольда Мстиславовна, – я уверена, что ты преувеличиваешь. Эх, молодость, молодость… есть только чёрное и белое. А так в жизни не бывает…

Я посмотрел на неё. Хороший человек, Изольда Мстиславовна, конечно, но ведь и я не юноша. Я прожил в том, моём мире, больше четырёх десятков лет. И юношеский максимализм для меня давным-давно не характерен.

– Изольда Мстиславовна, – сказал я непреклонным голосом, – если вы сейчас будете меня уговаривать не трогать их, то у вас ничего не выйдет. Они не поедут в Югославию. Я так решил. Это моя принципиальная позиция. Да, я знаю, чьи они сыновья и дочери. Но мне, честно говоря, плевать. Я за день-два придумаю как, и они не поедут. Вы же меня знаете!

– Увы, знаю, – вздохнула Изольда Мстиславовна и добавила, – не надо тебе врагов наживать, Муля. Тем более таких высокопоставленных.

– А я сделаю так, что они сами не захотят, – усмехнулся я.

Мне в голову вдруг пришла прекрасная идея.

– Лучше бы ты своими проблемами занялся! – попеняла мне она.

– А какие у меня проблемы? – удивился я, – отчёты сейчас доделаю. Если буду не успевать – выйду в субботу, поработаю по вечерам. Но, вроде, всё успеваю.

– Да уж, знаю я, как ты театры инспектируешь, – хмыкнула Изольда Мстиславовна.

– Это не моё решение, – засмеялся я. – Начальница приказала.

Но Изольда Мстиславовна не поддержала моё веселье. Вместо этого она сказала:

– Ты понимаешь, что тебя, скорей всего, не выпустят из страны, Муля?

– Почему это? – нахмурился я, ведь я консультировался с Иваном Вениаминовичем по поводу возможных проблем, и он меня успокоил. Даже моя гипотетическая женитьба не была так необходима, раз у меня здесь родители и я молодой ещё. Кроме того, я руковожу проектом, а для такой категории идёт смягчение условий выезда.

– Потому что тебе скоро двадцать восемь, – сказала Изольда Мстиславовна, – я в твоём личном деле посмотрела. У тебя скоро день рождения. Очень скоро.

– И что? – не понял я.

– А то, что ты в свой день рождения сдашь членский билет и твоё членство в комсомоле автоматически прекратиться по возрасту. Ты понимаешь, что ты выбываешь из комсомола до поездки в Югославию? А беспартийных не выпускают?

– К-как? – ошеломлённо пробормотал я.

– Ну, так-то выпускают, но очень в редких случаях. И там столько комиссий пройти надо. Что ну. Проще вступить в Партию.

– Насколько я знаю, в Партию можно вступать с восемнадцати лет, – задумчиво сказал я.

– Можно, – кивнула Изольда Мстиславовна, – но даже если ты подашь документы сегодня, то до поездки в Югославию ты не успеешь.

– Почему это?

– Потому что, балда, что кандидатский стаж может быть и полгода, – постучала себе по лбу Изольда Мстиславовна. – А у тебя времени осталось меньше месяца.

– Чёрт, – расстроился я, – не подумал я как-то… Не предусмотрел.

– Да как бы ты предусмотрел, – удивилась Изольда Мстиславовна, – если ты проект отвоевал две недели назад. А месяц назад его ещё даже и в мыслях не было.

Она была права. Но от этого было не легче. Я посмотрел на неё взглядом Шрека из мультика и спросил печальным голосом:

– И что мне делать?

– Есть только один выход, – прищурилась многомудрая старушка и пристально посмотрела на меня. – Но я не знаю, пойдёшь ли ты на это. У тебя же принципы.

– Какой выход? – вскинулся я, – если надо, я и на Эверест взберусь!

– Это тебе будет выполнить сложнее, – усмехнулась она и добавила. – Для тебя.

– Почему? Говорите же!

– Потому что на этот вопрос может повлиять только Тельняшев.

– Но он же гримёр! – нахмурился я.

– Я говорю про отца, – тихо сказала Изольда Мстиславовна и многозначительно добавила, – и я не знаю, как ты сможешь теперь решить эту проблему.

Я чуть не выругался вслух. В последний момент сдержался.

А когда я вернулся домой, у нас были гости. Фаина Георгиевна, Белла, Рина Зелёная и ещё какая-то женщина чинно сидели за столом и пили чай. Дуся хлопотала вокруг, как обычно.

– Познакомься, Муля, – сказала Рина Зелёная, – это Ирочка.

– Здравствуйте, – вежливо сказал я.

Лицо этой женщины мне показалось смутно знакомым. Где-то я его точно видел.

– Вы же актриса? – спросил я, пытаясь припомнить, кто это.

– Да, – застенчиво кивнула она и, чуть помедлив, добавила. – Актриса театра и кино.

– А в каких фильмах вы снимались?

– Из больших – «Сердца четырёх», «Свадьба», «Близнецы»…

Я захлопал глазами – вот хоть убей, не помню ни фильмов этих, ни ролей, в которых эта актриса снималась.

Женщина, заметив, что я не могу вспомнить, сконфуженно сказала:

– Да у меня там роли малюсенькие, эпизодические…

– А фамилия ваша как? – не выдержал я.

– Мурзаева, – сказала она и тут я её вспомнил.

Глава 20

– Мадам Брошкина, – пробормотал на автомате я строчку известной песенки.

Фаина Георгиевна хихикнула.

– Да, я играла Аллу Брошкину в «Близнецах», – улыбнулась Ирина.

Я посмотрел на неё. Ей примерно было лет сорок-сорок пять. Темноволосая, с острыми чертами лица, которые, однако её не портили, а, наоборот, придавали какое-то экзотическое очарование.

– Приятно познакомиться, – повторил я и вопросительно посмотрел на бабский комитет интриганок.

Бабоньки явно что-то задумали, и я даже предполагал, что именно. Более того, я был в этом полностью уверен. Весь мой опыт кричал, вопил, орал, что сейчас они будут просить, чтобы я ей нашёл роль, а то и вообще – чтобы взял в «Зауряд-врач».

Поэтому я пошёл на опережение:

– Нет, – сказал я категорическим, не допускающим никаких возражений тоном.

Они опять переглянулись, и Рина Васильевна сказала:

– Мулечка!

Но я был непреклонен. Я был, словно одинокая скала средь бушующего океана: несгибаем, непоколебим, твёрд и решителен! И я сказал:

– Нет!

Бабоньки опять переглянулись.

– Муля! – Дуся, которая уже хотела поставить передо мной тарелку с рыбным пирогом, застыла и просительно посмотрела на меня, – помоги ей!

– Нет! – нахмурился я и сделал неприступный вид, мол, всё, разговор закончен. А что, пусть знают!

Тарелка тотчас же была убрана прочь, а бабоньки просемафорили друг на друга красноречивыми взглядами и опять заговорщицки переглянулись.

– Ну, Муля! – сказала Фаина Георгиевна умоляющим голосом и посмотрела на меня печальным взглядом.

– Ну ладно, – вздохнул я и, словно по мановению волшебной палочки, тарелка с ароматным пирогом материализовалась прямо передо мной.

Да я вздохнул! Но я не сдался! Выслушать же их я могу. Вот сейчас выслушаю, а потом категорически откажу. Пусть знают! Да так откажу, чтобы они больше не таскали мне всех этих опытных артисток в возрасте и со сложной судьбой.

– Муленька, – просительно заглянула мне в глаза Рина Зелёная, – помоги, пожалуйста, Ирочке, а?

– Что надо? – не очень дружелюбно, стараясь продемонстрировать всё своё нежелание помогать хоть кому бы то ни было, спросил я, и для дополнительной аргументации ещё и укоризненно вздохнул.

– Ей тоже ролей не дают, – пискнула Белла.

– Угу, аж в трёх фильмах уже снялась, – мрачно прокомментировал я и, не удержавшись, ехидно добавил, – вот ты в скольких фильмах снялась, Белла?

– Ни в одном, – удивлённо посмотрела на меня Белла, мол, что за ерунду я спрашиваю.

– А ты, Дуся? – спросил опять я.

От такого внезапного вопроса Дуся чуть чайник не уронила, но ответила:

– Ни в одном.

– Вооот! – поднял палец вверх я, – и я ни в одном. А кто нам поможет, а?

На минуту в комнате воцарилось гробовое молчание. Все ошарашенно смотрели на меня. А затем поднялся гвалт. Все мне что-то доказывали, трындели, трещали и подняли такой шум, что аж Муза прибежала из своей комнаты. А её комната, между прочим, была самая дальняя от меня:

– Что тут у вас происходит? – взволнованно спросила она.

– Да вот Муля отказывается помочь Ирочке, – тут же наябедничала Злая Фуфа, указывая пальцем то на меня, то на Мурзаеву.

Ну и конечно же, Муза тотчас присоединилась к бабскому квартету и заголосила тоже.

В общем, притомили они меня. Пришлось пообещать подумать.

Ушли товарищи бабоньки вполне довольными, а вот я остался – не очень.

И только-только крикливые гостьи разошлись. И с ними увязалась Дуся, видимо, продолжать крутить свои интриги против меня, как пришёл Мулин отчим.

– Заходи! – обрадовался я.

Этот человек хоть и был даже этому телу не родным, но мне с ним общаться нравилось. Умный воспитанный мужчина. Хороший собеседник и глубоко порядочный человек.

– Муля, я на минуточку, – пробормотал он и тут только я обнаружил, что он имеет какой-то взмыленный, что ли, вид.

– Что случилось? – забеспокоился я. – Что-то с Машей?

– Да нет, с нею, тьху-тьху, всё в порядке, – отмахнулся Модест Фёдорович, и вдруг попросил, – Муля, у тебя пожевать чего-нибудь есть? Так за день замотался, что только утром кофе попить успел.

– Сейчас. Ты давай, садись, – захлопотал я, – я Дусю позову…

– Не надо Дусю! – оборвал меня Модест Фёдорович таким тоном, что я аж удивился.

– Рассказывай! – велел я, тем временем вытаскивая из холодильника всё, что наготовила Дуся. Хорошо, что на тумбочке было ещё тёплое рагу, которое Дуся грела для гостей.

– Сейчас рагу разогрею, – сказал я.

– Не надо греть! Так давай! – велел Мулин отчим, жадно глядя на кастрюлю.

Ну ладно, так, значит, так. Я поставил полную тарелку ароматного рагу из кролика с зелёным горошком и морковкой перед ним и принялся нарезать хлеб.

– Ммммм… рагу! – Модест Фёдорович и аж зажмурился от удовольствия, – как давно я не ел Дусиной еды. Машенька, она, конечно, хорошая жена, но, между нами говоря, до Дусиной стряпни ей далеко.

Я был солидарен с ним полностью – ни в том, моём мире, ни здесь, я не встречал никого, кто бы хоть близко стоял с кулинарным талантом Дуси.

Наконец, Мулин отчим доел рагу и, в ожидании, пока вскипит чайник, начал рассказывать:

– Неприятности у нас, Муля, – вздохнул Модест Фёдорович, – ты даже не представляешь, какие…

– Что случилось? – опять заволновался я.

– Да вот мамочка твоя… учудила… – он тяжело вздохнул и нервным жестом закинул в рот кусочек хлеба. Даже не глядя на него.

– Что она учудила? – приходилось вытягивать из него каждое слово клещами. – Вы с нею поругались? Из-за меня?

– Можно сказать и поругались, – кивнул он рассеянно, мысли его явно блуждали далеко-далеко.

– Да говори уже ты! – не выдержал я.

Модест Фёдорович посмотрел на меня, словно проснулся, и сказал уже более вменяемым голосом:

– Ладно, Муля, пойду я.

– Так что случилось⁈ – моё терпение, кажется, лопнуло.

– Да так, ничего, сами разберёмся…

– А ну, сядь! – рыкнул я, – рассказывай!

Модест Фёдорович вздрогнул, как-то смущённо посмотрел на меня и, скрепя сердце, через силу заговорил:

– Да Надя совсем с ума сошла. Представляешь, прибежала к нам, ворвалась в квартиру, напугала Машу. Начала кричать, что мы незаконно занимаем жилплощадь. И что она сейчас вызовет милицию и нас отсюда вышвырнут. И что нас посадят за незаконное проникновение в чужое жильё. И вот что делать?

– Обалдеть… – только и смог выдавить я.

– Вот и я обалдел, – грустно сказал он, – собрали мы с Машей кое-какие вещи и пошли к моему другу. Он мне ключи от своей квартиры оставил, чтобы я кота кормил. И вот уже второй день мы у него живём. Но он послезавтра должен вернуться из экспедиции и тогда нам придётся куда-то идти…

Он тяжко вздохнул и добавил:

– Жаль, что я из того института ушёл. Там хоть общежитие было. Можно было бы попроситься. А так руководство на меня обижено. Я же кучу сотрудников сманил с собой. Причём самых высококвалифицированных. Так что с общежитием мы пролетаем…

– Да погоди ты! – махнул рукой я и задумался, – когда, говоришь, друг возвращается?

– Через два дня. Вечером.

– Отлично! – сказал я, – живите там эти два дня. А я постараюсь Глашу и Дусю пнуть, чтобы с ремонтом поскорее разбирались. У меня есть квартира – туда и пойдёте. Хорошая квартира. Двухкомнатная. В высотке. Да ты знаешь же.

Модест Фёдорович сначала посветлел лицом, но потом опять запечалился:

– А ты? Это же тебе квартиру дали…

– А я, как я, – сказал я и добавил, – Дусю к себе на первое время приютить возьмёте? Ненадолго. Там две комнаты так-то… А то здесь будет Миша с женой жить. Я пообещал.

– Ну конечно! – аж задохнулся от возмущения Модест Фёдорович, – Дуся же – член нашей семьи.

– Вот и славненько, – кивнул я и вдруг вспомнил, – а где Ярослав?

– Ярослав… – посветлел лицом Модест Фёдорович, – в общем мы его проверили. Да, педагогическая запущенность налицо, тут и говорить нечего. Но парнишка гениальный! Ты представляешь, Муля, он сам смоделировал…

– Подожди! – перебил я Мулиного отчима, видя, как вспыхнули и зажглись у него глаза. А то знаю я его, сейчас лекция последует часа на два. А я спать уже хочу. Да и ему к супруге пора.

– Что, Муля?

– Ты не ответил на вопрос, где сейчас Ярослав? И что с ним?

– Да я же рассказываю! – немножко даже обиделся Модест Фёдорович, – мы его проверили и решили, что в школу для одарённых детей он к первому сентября пойдёт, только на два класса ниже. А за это время я с ним, да и Машенька, в общем, мы будем с ним заниматься, чтобы он школьную программу подтянул. А чтобы всё это было законно, я уже созвонился с Петром Кузьмичом и предложил ему, что мы с Марией возьмём опеку над Ярославом. В Москве ему будет лучше. Здесь для него больше шансов. Да и он очень хочет с нами остаться. Они с Машенькой сразу общий язык нашли. Ты представляешь…

– Во дела! – обалдел я, – так ты его усыновить хочешь?

– Сначала возьмём опеку, – рассудительно ответил Модест Фёдорович, – а там посмотрим. Ярослав – мальчик непростой. Нужно сначала немного пожить рядышком, притереться, посмотреть друг на друга. Возраст к тому же у него такой… трудный… непросто ему, понимаешь. Муля…

– Да я-то понимаю… – кивнул я, – но, честно говоря, не ожидал…

– Почему? – удивился Модест Фёдорович, – тебя-то я вон каким героем вырастил.

Мы ещё немного поболтали. Мулин отчим поделился планами, что Ярослав будет учиться в школе-интернате пять дней в неделю, а на субботу и воскресенье приходить к ним. И на каникулы. А потом, после окончания, он будет поступать в университет. Но они посмотрят, на химию или на физику. Как оказалось, к физике у Ярослава тоже есть способности.

Я сидел и тихо офигевал. Нет, так-то я только рад, что умный и талантливый пацан не сопьётся в колхозе, а будет жить в семье академика и сможет выстроить нормальную яркую и интересную жизнь. Но вот так резко всё и внезапно.

– Это потому мать прибежала воевать с вами? – догадался я.

– Ага, я ходил к ней, просил прописать Ярослава, – со вздохом пояснил Модест Фёдорович, – а она как с цепи сорвалась после этого. Так ругалась. И вот теперь всех нас выгнала.

Ну так-то я понимаю и Надежду Петровну. Эта квартира принадлежит её семье. Заработал её ещё мой дед. И она, и её старшая сестра там родились, выросли. И я там родился. А теперь мало того, что там остался жить её бывший муж. С которым она развелась, так он ещё и женился, привёл туда молодую супругу, и они ждут ребёнка. А теперь ещё и какого-то левого пацана приписать решили. В то время как она живёт с мужем в гораздо хужей квартире. А сын её так вообще ютится в коммуналке.

Но вслух я, конечно, этого не сказал. Зато пообещал порешать эту проблему.

– Муля, – перед уходом спросил изрядно встревоженный Модест Фёдорович, – а ты сам-то где жить будешь?

– За меня не беспокойся, – махнул рукой я, – я уезжаю в Югославию, ты же знаешь. А, как вернусь, разберёмся.

– Ой, Муля, смотри, здесь и горячая вода тоже есть! – радостно заверещала Дуся.

Мы находились в бывшей квартире Фаины Георгиевны. Глаша, наконец-то, с горем пополам-таки закончила делать ремонт в новой квартире, которую получил я. Во всяком случае там вроде как оставалась одна комната немного недоделанной. Так что Фаина Георгиевна уже, считай, переехала. Сама она ещё решила пожить до конца ремонта в Глашиной комнатушке в коммуналке, но вещи уже вынесли и квартиру мне освободили.

И поэтому домовитая Дуся зорким коршуном ходила по той квартире. Которая осталась от неё мне, и выискивала малейшие признаки непорядка и всего, что нужно срочно заменить или отремонтировать.

– Ой, Муля, глянь, какой большой балкон! – очередной раз раздался Дусин крик, – я здесь попрошу Михалыча, он стеллаж сделает, и я буду банки с капустой держать!