Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Смотрю, на кухне появились цветы, – сделал заход я издалека, но не смог её чуточку не поддеть, – что, Фаина Георгиевна, выставили на кухне, чтобы все подумали, что у вас появился поклонник?

Фаина Георгиевна вспыхнула от моих слов и не менее едко выдала:

– Ты знаешь, Муля, раньше у врача мне приходилось каждый раз раздеваться. Даже если это окулист. А теперь достаточно просто язык показать. Даже если это гинеколог. Так что мне вам демонстрировать? – и она сердито отшвырнула вязание.

Я удивился. Никогда бы не подумал, что Злая Фуфа будет сидеть в старом Глашином кресле и вязать, словно какая-то самая простая домашняя тётка.

– Вы что, вяжете, Фаина Георгиевна? – удивился я, рассматривая жёлтое вязанное нечто, что с первой попытки было сложно идентифицировать.

– Это шарфик, – самодовольно усмехнулась Раневская, – а чему ты так удивляешься, Муля?

– Никогда бы не подумал, что вы любите вязать, – покачал головой я. – Всегда считал, что вы такая… такая…

Я замялся, не в силах подобрать слова.

– Возвышенная? – хмыкнула она, – увы, нет, Муля. Жизнь, такая зараза, что поневоле приземлишься и всему научишься. А у меня было такое образование, какое сейчас не дают. Девушек тогда обучали всему – и дом как вести, и танцам, и языкам, и этикету. Я могу музицировать на нескольких инструментах. Писать стишки каллиграфическим почерком. Могу болтать на английском, французском, немецком и так далее. Иногда мне кажется, что, если было бы надо, я и с неграми найду общий язык. Вот только готовлю я скверно, но тут уж ничего не поделаешь. А вот сестра моя, Белла, хорошо готовит.

– Ого, – уважительно протянул я.

– Если надо, я и перевязку умею сделать, и ногу отрезать, – она чуть запнулась, но добавила, – не сама конечно, но ассистировать на операциях могу и в обморок не свалюсь. Нас, Муля, тогда всех готовили к жизни. А жизнь, она такая – сегодня здесь, завтра там… Надеюсь, мы с Изабеллой скоро уже увидимся…

Она надолго замолчала, уставившись в окно. Задумалась.

Я вышел, тихонько прикрыв дверь.

О том, что на неё написали в анонимном доносе Большакову, я ей ничего не рассказал.

Глава 17

Где-то через два дня я столкнулся нос к носу прямо на улице с Мулиным отчимом.

При виде меня, тот просиял:

– Муля! – воскликнул Модест Фёдорович и бросился обниматься, – сто лет тебя не видел, обормота! Как жизнь? Как Дуся? Маму давно видел?

Вопросы сыпались из него, как из рога изобилия. От избытка эмоций очки у него сползли на кончик носа, а галстук сбился на сторону.

– Стоп! Не так быстро, – рассмеялся я, обнимая отчима, – ты сейчас куда? Сильно торопишься? Может, давай зайдём в кафе, полчасика посидим, поболтаем, раз встретиться всё некогда?

– Бегу на межотраслевой научно-технический совет, – Модест Фёдорович взглянул на часы и вдруг махнул рукой, – а, чёрт с ним! Пойдём, посидим где-нибудь.

– А тебя не заругают? – забеспокоился я.

– Да это всё формально же, – поморщился Модест Фёдорович, – там вопросы о финансировании решаются…

– Финансирование – это очень серьёзно, – осторожно сказал я.

– Ой, Муля, ты прямо как маленький! – рассмеялся он, – всё уже давно и без нас решили. А это так, бутафория. Надо, чтобы «свадебные генералы» с научными степенями посидели, раздувая щёки и проголосовали единогласно. Забегу потом, в явочном листе к протоколу распишусь. Ксения Павловна – она там секретарь – мировая девчонка, прикроет. Так что нормально всё.

Болтая, мы зашли в ближайшее кафе, и я поморщился: невзирая на довольно-таки ранний час, весь зал был битком забит людьми – командировочными и гостями столицы. Многие были с детьми – перекусывали. В общем, многолюдно, шумно и запах еды какой-то не особо аппетитный.

Очередь к буфету была тоже довольно большая. Какая-то потная толстая тётка всё никак не могла определиться с выбором супа или борща и истошно понукала своего флегматичного мужа и выводок галдящих детей.

Шум, гам, суета…

– А знаешь, что, – предложил я, – а пошли лучше ко мне. Я же тут недалеко живу. Посидим, нормально поговорим. Заодно и Дусю сам увидишь.

– Давай! – согласился Модест Фёдорович, – свободных столиков я не вижу, а если подсаживаться – не поболтаешь нормально.

Дома Дуся при виде Модеста Фёдоровича так обрадовалась, что аж прослезилась. Бубнова-старшего она искренне любила.

Пока она суетилась и накрывала на стол, мы вышли покурить пока на кухню:

– Как Машенька? – спросил я.

– Растёт в ширь и округляется, – с доброй улыбкой похвастался Мулин отчим, – Сонечка уже толкается изнутри…

– Какая Сонечка? – не понял я.

– Сестра у тебя будет Сонечка, – чуть смутился Модест Фёдорович, – хотя Маша хочет назвать Ириной. А тёща – Валентиной. Но я настойчивый, и будет Сонечка!

– Я тоже хочу в выборе имени поучаствовать! – шутливо возмутился я, – почему моё мнение не учитывается?

– А как ты хочешь назвать? – забеспокоился Модест Фёдорович. – Ты главное смотри, чтобы с отчеством сопоставимо было.

– Я хочу, чтобы мою сестру звали Бубнова Софья Модестовна, – сделал ответственное заявление я, – так прошу Марии и передать!

– Ох и Муля! – счастливо рассмеялся Модест Фёдорович. – Ты весь в покойного Петра Яковлевича! Тот тоже прирождённым дипломатом был.

Я шутливо раскланялся и даже шаркнул ножкой.

– Ты точно решил фамилию менять? – спросил он.

– Пока в процессе обдумывания, – пожал плечами я, – если товарищ Адияков будет настаивать на своей фамилии – то, конечно, поменяю на дедову. Но, надеюсь, он забудет.

– Я тоже на это надеюсь, – серьёзно сказал Модест Фёдорович.

– Более того, думаю, что когда у вас появится Соня, он окончательно успокоится, – усмехнулся я. – Но вот знаешь…

Договорить я не успел – на кухню, цокая когтями по полу, вальяжно выперся Букет. Сегодня он был необычного изумрудно-синего оттенка. Только хвост так и оставался оранжевым.

– Это что у вас такое? – обалдел Модест Фёдорович, рассматривая горделиво развалившегося прямо посреди кухни Букета.

– Знакомься, отец, это – Букет. Пёс Фаины Георгиевны, – официальным голосом представил вредную псину Мулиному отчиму я.

– Нет, я, конечно, знал, что артисты – специфический народ. Но не до такой же степени, – ошалело прокомментировал Модест Фёдорович.

– Это не Фаина Георгиевна, – заступился за Раневскую я и пояснил. – У нас здесь появилось юное дарование, будущий артист. Или художник. Я уже не знаю даже, что из него получится. Может быть даже скульптор. Зовут Ярослав.

– Это он так собаку выкрасил? – удивился Модест Фёдорович.

– Он, – усмехнулся я и позвал, – Ярослав, иди-ка сюда!

Через пару секунд на кухню заглянул хмурый Ярослав.

– Чего? – буркнул он, пряча руки за спиной.

– Что ты уже натворил? – строго спросил я, – покажи руки? Почему прячешь?

Ярослав ещё сильнее спрятал руки.

– Чем ты пса так выкрасил? – заинтересованно рассматривая окраску шерсти Букета, спросил Модест Фёдорович.

– Басму взял, – равнодушным голосом ответил Ярослав, затем посмотрел на меня и торопливо добавил, – У Беллы. Она разрешила.

– И в какой концентрации ты её разводил, что шерсть у него такая зелёная получилась? – спросил Мулин отчим.

– Я хотел, чтобы она более синяя была, а она вот так, – затараторил Ярослав, при этом он забыл спрятать руки, зажестикулировал, и они у него оказались выкрашены всеми цветами радуги, – взял две части басмы и остальное – кипяток.

– Надо было один к одному, – покачал головой Модест Фёдорович, – кроме того, у него шерсть, очевидно, седая была? Эта собака старая и у неё волосяной покров будет терять природный пигмент. Поэтому будет искажение окраски.

– Седым он давно был, но я перед этим его марганцовкой красил, – сделал заявление Ярослав. – Хотел, чтобы он фиолетовым стал, а от марганцовки он коричневый, так я сверху ещё и красителем попробовал.

– Где краситель взял?

– В магазине для фотолюбителей, – пожал плечами Ярослав и пожаловался Модесту Фёдоровичу, – вот красно-фиолетовый цвет никак не получается. Я уже всю голову сломал…

– Хм… можно, в принципе, попробовать взять фенилантраниловую кислоту, – задумчиво пробормотал Модест Фёдорович, – но перед этим шерсть нужно хорошенько подкислить. Иначе толку не будет.

– Уксусом можно, – предложил Ярослав.

– Думаю, уксус не годится, – не согласился Модест Фёдорович, – он в реакцию сразу вступит и цвет может стать светло-голубым. Нет, тут что-то на вроде слабо разведённой лимонной кислоты можно попробовать. Но я не уверен, как она на шерсти собаки себя поведёт, это надо смотреть на практике.

– А где её взять, эту фенилантраниловую кислоту? – глаза Ярослава полыхнули интересом, – в хозтоварах есть?

– Вряд ли, – усмехнулся Модест Фёдорович пояснил. – У меня в лаборатории есть. Но мы реактивы заказываем на специальном химическом заводе по изготовлению реактивов.

– Вот бы мне на этот завод попасть, – глаза Ярослава мечтательно затуманились.

Я смотрел на них и вдруг всё понял!

– Ярослав, – сказал я, – мне кажется, ты не художником будешь, а химиком!

– Но я не знаю химию, – смутился Ярослав и хрипло добавил. – Я же тебе говорил, какие у нас предметы в школе были…

– Отец, – я посмотрел на Модеста Фёдоровича, – и вот что с ним делать?

– Хм… – задумался тот и вдруг просиял, – а знаешь что! Приводи-ка ты его ко мне завтра в лабораторию. Адрес, я надеюсь, ты помнишь. Посмотрим, если он действительно такой энтузиаст, то ему нужно учиться.

– Он же сирота, живёт с Ложкиной и Печкиным в деревне, – пояснил я, – мне его на перевоспитание на пару дней подсунули…

– Прям-таки подсунули, – надулся Ярослав и обиженно отвернулся.

– И химии он не знает от слова совсем, – продолжил я, – как и математики, как и остальных предметов. И что делать – непонятно.

– Я тоже сирота и тоже из деревни, – вздохнул Модест Фёдорович, – и в школу я пошёл в девять лет. Потому что у меня не было сапог, а босиком в школу не пускали.

– Ого… – изумлённо посмотрел на него я, – не знал даже.

– Да что там говорить, – печально махнул рукой Модест Фёдорович, – Санька, брат старший, вырос и его сапоги мне по наследству достались. Я в них в школу и пошёл. А до этого я коров пас…

– И я коров пас! До того, как к бабе Варе и деду Петру попал, – влез Ярослав. – Но шерсть коров плохо красится. Дурные они потому что, бодаются…

– А потом к нам приехал кинооператор, в клуб, – словно сам себе продолжил воспоминания Модест Фёдорович, – и у него с плёнкой неприятность случилась. Порвалась она сильно, уже и не помню, почему. И я подобрал клей, чтобы не разъедало и держало крепко, И помог ему склеить – иначе бы кино не было бы, а люди же пришли, ждали. И он после этого сказал, что мне в город ехать надо, учиться.

Он мечтательно вздохнул, вспоминая детство:

– Хороший человек был, Савва Иванович, он меня не забыл – потом письмо прислал. И там был адрес школы-интерната. С углублённым изучением химии. И ещё два рубля положил. На дорогу. И я в тот же день взял и поехал.

Он опять вздохнул:

– Меня сперва брать не хотели – знаний не было вообще никаких. Я на тот момент полтора года только в школе отучился. Писать и читать еле-еле умел. Но я им письмо Саввы Ивановича показал. И меня взяли с условием. Если бы вы знали, как я учился! Ночей почти не спал: не понимал почти ничего – но зубрил, наизусть целыми параграфами заучивал. Решил – потом пойму. И ведь потом действительно всё понял. Зато через год я был лучшим учеником в классе. А ещё через год у меня только одни пятёрки были. А когда я в университет поступил – меня твой дед на практике сразу заметил. Предложил после окончания идти в аспирантуру к нему…

Он надолго задумался. Молча курил, глядя в окно. Когда окурок догорел и обжёг ему пальцы – Модест Фёдорович очнулся. Беззвучно чертыхнувшись, он затушил остатки сигареты, и сказал:

– Вот что, Ярослав, собирайся. Я сейчас с Мулей договорю, мы все чай попьём, и ты тоже, а потом пойдём ко мне. А завтра с тобой сходим в мой Институт, я тебе лабораторию покажу и как у нас всё устроено. А потом мы тебя в тот же интернат отдадим. Ты не думай, это не детдом какой-то, это очень хорошее специализированное учреждение для одарённых детей. Тебе понравится там учиться. Я уже вижу, что парнишка ты смышлёный, толк из тебя будет. Более того, что-то мне подсказывает, что ты пойдёшь в науку. Глаза у тебя горят. Муля вон не захотел, лодырь, так будем из тебя учёного-химика мастерить.

– С-спасибо! – тихо сказал Ярослав и быстро отвернулся, шмыгнув носом и утирая рукавом глаза.

А сине-зелёный Букет сердито и недовольно гавкнул.

Когда Модест Фёдорович и Ярослав ушли, я сидел за столом и читал книгу. На этот раз мне в библиотеке попался томик Жюля Верна «Дети капитана Гранта». За романами Дюма, Гюго, Конаном Дойлем, Жюль Верном охотились все читатели. В библиотеке даже была специальная такая тетрадка, куда всех желающих записывали в очередь на такие «ценные» с читательской точки зрения книги.

И вот моя очередь дошла. А вот на томик Майн Рида «Всадник без головы» я был записан под номером сто пятьдесят девять. То есть в лучшем случае, эта книга попадётся мне в руки через полгода.

Дуся как раз вышла вынести мусор, как в дверь постучались.

– Открыто! – сказал я со вздохом., понимая, что это опять кто-то из соседей пришёл поговорить по душам и это надолго. А я остановился на самом интересном месте.

В комнату заглянула Муза:

– Муля, здравствуй! – торопливо сказала она и нервно осмотрела комнату, – а где Дуся?

– Пошла выносить мусор, – ответил я. – Заходи, подожди её. Она скоро вернётся.

– Я к тебе, – сказала Муза и на её лице появилась какая-то смущённая улыбка.

– Садись, – предложил я, – чай будешь?

– Нет, Муля, спасибо, – покачала она головой, к столу не присела, но вытащила из кармана знакомый свёрток и положила его на стол, – это твои деньги.

– Откуда ты это взяла? – изумился я.

– Мне нужно было шпатель, – смущённо пояснила она, – а у Герасима, я помню, был. И я знаю, где он у него лежит. Герасим же инструменты не увёз. И вот я пошла в чуланчик и случайно нашла свёрток. Решила, что если нашла я, то найдёт ещё кто-то другой. А поняла, что это твоё – там листочки с текстом были. Почерк твой.

– Понятно, – выдохнул я.

– Забирай, – сказала Муза и добавила, – и не разбрасывай больше там, где его могут найти другие люди.

– Спасибо, Муза! – крикнул я ей уже в спину.

Хлопнула дверь, и я покачал головой: надо же! А ведь я думал на Ярослава.

Уже перед сном я снова вышел на кухню. Дуся мыла посуду в раковине.

На столе опять стояла банка с лилиями, но на этот раз с тигрово-апельсиновыми. Это явно были другие цветы, а не Ярослав перекрасил.

– Это называется «седина в бороду», – пожаловался я Дусе, рассматривая флористическую композицию, – Фаина Георгиевна явно решила продемонстрировать, что ей дарят цветы и выставила весь букет на кухне, чтобы все увидели и прониклись. И главное – не хочет признаваться, что это так!

– Ой, Муля, иногда ты такой же дубоголовый, как и все остальные мужики! – со смехом парировала Дуся, ловко перетирая вымытые тарелки кухонным полотенцем.

Уязвлённый (ведь могла бы и поддержать), я возмутился:

– Когда дело касается Фаины Георгиевны, ты всегда предвзята. И ты, и Белла, и Муза – вы всегда её защищаете!

– А ты своей башкой даже не подумал, что все лилии очень сильно пахнут, – проворчала Дуся, – а комната у Глаши маленькая. И если бы она оставляла их в комнате – до утра могла бы и не проснуться. Это же в се знают, Муля!

Я озадаченно умолк – стало неудобно, что подозревал невинного человека.

– Хотя кто ей постоянно дарить такие букеты – мне уже и самой любопытно, – покачала головой Дуся.

Я задумался. Действительно.

Сегодня прямо с утра у нас было первое собрание. В малом актовом зале собрались все те, кто поедет в Югославию, из наших. Кроме Фаины Георгиевны, Рины Зелёной, Миши Пуговкина, меня и Вани Матвеева (звукооператор, его Эйзенштейн рекомендовал, и я не нашёл причины не прислушаться к мнению профессионала), так вот, кроме нас пятерых, в зале находились ещё человек десять вообще непонятно, что за людей.

Кроме «югославов» (тех, кто поедет) и непонятных остальных, в зале присутствовали ещё Козляткин от руководства и ещё невзрачный и незапоминающийся мужчина в тёмно-сером костюме и очках. Он представился, как товарищ Сидоров. Ну, с ним тоже, в принципе понятно.

Но как бы то ни было, я начал собрание:

– Товарищи! – сказал я, – у нас осталось меньше трёх недель до поездки в Югославию. Если всё будет нормально, то уже скоро мы, под руководством югославского режиссёра Йоже Гале, приступим к съёмкам фильма.

Я обвёл присутствующих взглядом: Фаина Георгиевна, Рина Зелёная, Миша и Ваня слушали внимательно, стараясь не пропустить ни одной фразы. А вот остальные люди, такое впечатление, что присутствовали в этом зале через силу.

Ну ладно, разберёмся.

– В общем, насколько я вижу, сейчас мы все заняты подготовкой документов. Я ещё раз прошу проверить, чтобы всё было в порядке. Кроме того…

– А где мы жить там будем? – раздался с заднего ряда голос молодого парня с длинными волосами и рыжеватыми гусарскими усами, который вальяжно развалился в кресле и нагло смотрел на меня.

– А вы, простите, кто? – вопросом на вопрос ответил я.

– Я гримёр, – парировал тот.

– Насколько я знаю, гримёры, звукооператоры, кроме Ивана Матвеева, осветители и костюмеры по договорённости будут от югославской стороны, когда мы будем снимать там, и от нашей стороны – когда съемки будут у нас. Так что я не понимаю, что вы тут делаете?

– Это вас не касается! – нагло заявил парень, – вы не ответили на мой вопрос!

– Я не буду отвечать на вопросы посторонних, – пожал плечами я и продолжил, – теперь по поводу текста ролей…

– Я не посторонний! Я есть в списках! – опять влез парень.

– Я не видел никаких списков, – сказал я.

– Муля, – прокашлялся Козляткин и чуть смущённо сказал, – ты понимаешь, тут такое дело…

Глава 18

Я внимательно посмотрел на него. Очевидно, на моём лице была написана отнюдь не безмятежность, потому что Козляткин стушевался и, после секундного колебания, сказал:

– Муля, эммм… товарищ Бубнов, давай-ка выйдем на минуточку.

Я вопросительно поднял бровь.

– А пока товарищ Иванов огласит для всех собравшихся правила техники безопасности и соберёт подписи.

Товарищ Иванов согласно кивнул и вышел на моё место, раскрывая какую-то брошюрку. Мне же ничего не оставалось, как последовать за Козляткиным в коридор.

– Сидор Петрович, что происходит? – сразу взял быка за рога я, – что-то я уже ничего не понимаю. Кто все эти люди?

– Муля, – начал Козляткин и явно приготовился мне что-то втюхивать, но я не дал:

– Сидор Петрович, я категорически против всех этих посторонних!

– Муля, ты не понимаешь, – вздохнул шеф с таким обречённым видом, что мне в этом месте явно должно было стать его жалко.

Но, видимо, сердце моё зачерствело ещё в детстве, и я едко сказал:

– Так кто это и что они здесь делают?

– Ну вот этот молодой человек, который гримёр – это сын Тельняшева. Ещё здесь сестра Чвакина. И…

– Подождите! – невежливо перебил его я, – кто такие эти Тельняшев, Чвакин и их сыновья и сёстры? Какое они отношение имеют к фильму, к Югославии и при чём тут я?

– Муля! Ну что ты как маленький⁈ – возмутился уже Козляткин, – разве ты не понимаешь, что эти люди всё равно поедут. И совершенно не важно, настоящий гримёр этот Тельняшев или рядом стоял⁈ Он поедет, и это даже не обсуждается…

Я молча продолжал смотреть на него. Козляткин вздохнул и продолжил:

– И, зная твоё упорство, очень не советую идти с этим вопросом к Большакову, Муля. Потому что ты ничего не добьёшься… и будет всё только хуже…

Я хотел возразить, но Козляткин рыкнул:

– Подожди, Муля, не перебивай! Так вот, Большаков сам от всего этого звереет, но ничего поделать с этом не может. И если ты попрёшься сейчас к нему, то лишь только очередной раз напомнишь ему о его беспомощности в этом вопросе. Так что сожми свои обидки в кулак и молча проглоти это.

– Ладно, я понял, – после минутного раздумья сказал я, – это категория так называемых «блатных» граждан. Но почему они себя так ведут? Этот как там его… Теляткин – почему он так по-хамски со мной разговаривал?

– Не Теляткин, а Тельняшев, нужно запоминать имена, Муля, тем более такие… – наставительно сказал Козляткин, – у него отец работает в Главлите, и он отнюдь не последний человек в цензуре. Ты сам должен понимать, что ссориться нам не пристало.

– Сидор Петрович, – сказал я, – а вы можете мне списочек набросать, кто чей брат и тёща, и чем их родственники нам будут полезны? Не хочется опять с сыном самого главцензора СССР ругаться по незнанию. Буду кофе ему носить на съемках. И веером обмахивать, если вдруг жарко будет.

Козляткин поглядел на меня с подозрением, но ничего не сказал, вздохнул и ответил:

– Ох, Муля, вроде и дело ты говоришь, и вместе с тем, чую тут какой-то подвох. Давай я тебе просто словами о них обскажу?

– Нет, нет, сидор Петрович! – замахал руками в притворном испуге я, – очень страшно перепутать сына самого Тельняшева с зятем не дай бог какого-нибудь клерка пожиже.

И я вернулся обратно, оставив Козляткина переваривать мои слова и размышлять – где тут подвох.

В актовом зале ничего особо не изменилось. Также товарищ Иванов занудным голосом вещал о технике безопасности. Зачитывая безэмоциональным тоном монолитные технические куски из брошюры. Народ кривился, но терпел – впереди маячила заграница и потерпеть ради этого каких-то полчаса бормотаний были согласны все. Даже сын самого Тельняшева.

Я присел на крайнее кресло и осмотрел народ уже более внимательно и придирчиво. Козляткин был прав: эти десять человек «блатных» разительно отличались от выбранных мною актёров. Что бы не говорили об СССР, но в нём, как, впрочем, и в любой другой стране, уже потихоньку сформировалась так называемая «высшая каста». И если члены этой касты ещё тем или иным образом сделали какой-то вклад в развитие (или деградацию) страны, то их деточки и прочая родня предпочитали вовсю пользоваться открывающимися от этого благами, и преференциями.

«Золотая молодежь» вела себя нагло и раскованно. Они уже сейчас, в пятьдесят первом послевоенном году, осознали себя хозяевами жизни. У них было все по умолчанию. И на того же Мишу Пуговкина сын Тельняшева смотрел свысока.

Но я был бы не я, если бы смирился с этим.

В том, моём мире, когда я только-только начинал делать первые шаги в карьере, тоже поначалу было много эдаких сыновей важных шишек, которые пытались меня продавливать и гонять. Но я очень быстро с ними разобрался: кого проучил, кого прогнал. Кому просто хорошо вломил.

И сейчас я понимал, что нужно вспоминать свой прошлый опыт.

Поэтому, дождавшись, когда товарищ Иванов закончит вещать, и все распишутся в толстой тетради, я вышел на середину и сказал:

– Товарищи! Первое собрание у нас считаю состоявшимся. Следующее – через неделю. Какие будут вопросы, затруднения или предложения – говорите, мы рассмотрим. Можно подходить ко мне, или к товарищу Козляткину и решать возникающие проблемы в рабочем порядке. На этом всё. Всем спасибо. До встречи.

Народ зашумел, некоторые поднялись с мест, переговаривались.

– Подожди, Бубнов! Ты мне так и не ответил на вопрос! – нагло полез опять сын Тельняшева, – я жду ответа!

В зале повисла гнетущая тишина. Те, кто уже повскакивал, потихоньку начали усаживаться обратно. Народ жаждал развлечений. Фаина Георгиевна и Рина Васильевна переглянулись. Фаина Георгиевна с возмущённым видом начала вставать, но Рина Зелёная потянула её за рукав обратно, нагнулась к самому уху и что-то горячо зашептала.

Все взгляды присутствующих скрестились на мне. Тишина зазвенела.

Я лениво улыбнулся и сказал:

– Вы гримёр, кажется, да? Сын Тельняшева, если не ошибаюсь? Это ваш папа – главная шишка в Главлите СССР по цензуре, и с ним нельзя ссориться?

Тишину разорвали неуверенные смешки. Козляткин, который тоже вернулся вслед за мной – побагровел. Взгляд его не предвещал ничего хорошего.

– При чём тут мой папа⁈ – возмущённо вскричал сын Тельняшева, при этом его голос на верхней ноте сорвался в визг.

– Так папа ни при чём? – всплеснул руками я, – хотите сказать, что вас за личные заслуги сюда включили?

– Да! За личные! – горделиво выпятил грудь сын Тельняшева.

– А можете сказать, за какие конкретно? – добрым голосом спросил я и ласково улыбнулся… ну, почти ласково. Примерно так улыбается голодная барракуда где-то в мутных водах Амазонки.

Народ в зале притих.

Не знаю, чем бы дело закончилось, но тут встал со своего места Козляткин и сказал:

– Товарищи! Собрание окончено, вам же товарищ Бубнов сказал. А товарищ Тельняшев может обсудить все вопросы, так сказать, в рабочем порядке. Сейчас этот зал должны прийти убирать. Давайте не задерживать коллег.

Народ, начал расходиться. При этом на меня бросали взгляды. И среди них одобрительных практически не было.

Мда, если я не потоплю этот «Ноев ковчег», то 90% времени в Югославии я буду тратить на усмирение деточек разной степени блата.

– Муля! Останься! – велел мне злой Козляткин; его аж потряхивало от негодования.

Но я выкрутился:

– Сидор Петрович, давайте я к вам чуть позже зайду, у меня сейчас встреча в театре Глориозова. Мне Татьяна Захаровна велела ревизию там делать. Я уже и так опаздываю.

Пока Козляткин сочинял, чтоб бы мне ответить, я пулей выскочил из актового зала. В коридоре сиротливо кучковались Фаина Георгиевна. Рина Зёлёная и Миша Пуговкин.

При виде меня, Рина Васильевна всплеснула руками и ринулась в атаку:

– Муля! Ты очень неправ!

– Так! – прерывая все возможные обсуждения, сказал я, – не здесь. Жду вас у себя дома, в комнате через полчаса. Разбегаемся!

– Но ты на работе же, – пробормотал Миша.

– По коням! – оборвал его я и первым заторопился на выход.

Остальные потянулись за мной.

Через некоторое время все собрались у меня в комнате за столом. Сердитая Дуся хлопотала, пытаясь одновременно и накрыть стол, и успеть доварить обед, и соблюсти все приличия гостеприимного дома.

– Дуся, ты так не хлопочи, – сказала ей Фаина Георгиевна, – мы тут собрались, чтобы поговорить. Муля сказал. Ты спокойно иди вари обед. Успеем – значит успеем. Нет – так нет. Никто не в претензии. Мы могли бы пойти и ко мне, в Глашину комнату, но там всем сесть негде, и стол маленький.

Дуся срочно упорхнула доваривать борщ. А Рина Васильевна посмотрела на меня:

– Муля, – сказала она сердитым голосом, – вот ты зря его задеваешь.

– Ничего он не зря! – возмущённо вступился за меня Миша, – вы же видели, как он себя ведёт. И он первый на Мулю начал нападать.

– Я не спорю, Миша, – нахмурилась Рина, – но ты же сам понял, чей это сын. И остальные такие же. Начнешь с ними ругаться – так нас вообще из фильма выкинут. Их оставят, а нас выкинут!

– Но это же несправедливо! – вскричал Пуговкин.

– Была бы у тебя мать в горкоме Партии, к примеру, или в министерстве каком-то, ты бы совсем по-другому считал, – вздохнула Фана Георгиевна.

– Не согласен, – сказал я, – у меня, как вы знаете, дед – выдающийся учёный, академик. Но я же не пошел в науку, чтобы пользоваться его преференциями. Я начал свой путь в совершенно посторонней, другой области. Никто этому сыну Тельняшева не мешал сделать также.

– Это, Муля, если бы все так считали, то нам и Революция не нужна была, – вздохнула Фаина Георгиевна, а Рина Зелёная на неё испуганно цыкнула:

– Тише ты!

– Здесь все свои.

– И у стен есть уши, – не согласилась Рина, – тем более мне ваша Муза говорила, что ваши новые соседи очень странные, и себе на уме.

– Так, давайте не будем спорить! – прервал дискуссию я, – мы здесь не для этого собрались.

– А зачем тогда? – удивилась Злая Фуфа. – Я думала, ты обиделся и теперь пожаловаться хочешь и ищешь у нас утешения.

– Нет, я уже так-то взрослый мальчик, – хохотнул я, – а собрались мы здесь, чтобы продумать, как от них избавиться. Какие есть предложения?

На меня уставились три пары донельзя ошарашенных глаз.

– Муля! Ты с ума сошел! – всплеснула руками Рина, – как ты себе это представляешь? Что с ними нужно сделать, чтобы они отказались ехать в Югославию? Ты что, их убить хочешь?

– Отравить, – хихикнул Миша, но, нарвавшись на мой недовольный взгляд, затих.

– Это бесполезно, Муля, – покачала головой Злая Фуфа, – даже если предположить… гипотетически предположить, что тебе удастся их отвадить от поездки, то вместо сыновей Тельняшева придут дочери ещё кого-то… или сёстры, или тёщи… нужных людей у нас в стране много и, увы, у всех у них есть любимые родственники.

Фаина Георгиевна была права. Но я был бы не я, если бы вот так просто сдался. Нет, я внёс предложение:

– Предлагаю взять небольшую паузу и, скажем, до завтра, подумать, и предложить варианты. Лучше бы вместо этого сына Тельняшева взяли вон хотя бы ту же Дусю нам еду готовить.

Дуся, которая как раз в это время ставила тарелки с борщом на стол перед нами, хихикнула и польщённо зарделась.

Пока все обедали и ещё не разошлись, я спросил:

– Миша, как у тебя дела с разводом?

– Заявление забрали, – смутился Миша под любопытными взглядами остальных.

– А со спиртным?

– После того раза – ни капельки! – клятвенно заверил он и для дополнительной аргументации провёл пальцами под шеей.

– Хорошо, – кивнул я и перевёл взгляд на Рину Зелёную:

– У вас, Рина Васильевна, как я понимаю, проблема с пропиской была?

– Уже решается, – ответила она, – я договорилась, меня в общежитии при фабрично-заводском училище пропишут. Временная регистрация. А я у них буду иногда лекции по кино проводить.

– А временной прописки достаточно, чтобы вопросов потом не было? – спросил я.

– Сказали, что достаточно, – заверила она.

– А у вас что, Фаина Георгиевна?

– А что у меня? – прищурилась Злая Фуфа и вдруг озорно хихикнула. – У меня всё хорошо: прописка есть, я не пью. Не развожусь, потому что не с кем. А что ещё?

– А ремонт с квартирой как? – напомнил я, не поддержав её шутку, – мы же с вами договаривались, что вы ускоритесь. Мы должны махнуться квартирами и переехать до того, как уедем в Югославию. Более того, вот в эту комнату въедет жена Миши. Ему тоже нужно что-то успеть тут подремонтировать до её въезда. Так что все на сумках и ждут только вас. Взбодрите там Глашу, пускай быстрее пошевеливается. В крайнем случае, кое какие косметические доработки можно уже, живя в квартире, проводить.

– Через три дня всё будет закончено! – торжественно сообщила Фаина Георгиевна и добавила, – мы с Глашей переезжаем через три дня. Нужно, чтобы краска хорошо высохла. Она повышенной вонючести. И ещё три дня, чтобы доделать ремонт в моей старой квартире, куда переедешь ты с Дусей.

– Ещё чего не хватало! – возмутился я, – кем я себя считать буду, зная, что вы с Глашей мне ремонт делаете! Хотя это идея – буду на старости хвастаться внукам и правнукам, что мне ремонт сама Раневская делала!